«Трактаты о дружбе и старости»

Марк Туллий Цицерон

Перевод Э. С. Шакбурга

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

Contents

О ДРУЖБЕ

О СТАРОСТИ

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАМЕТКА

МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН, величайший из римских ораторов и главный мастер латинского прозаического стиля, родился в Арпине 3 января 106 г. до н. э. Его отец, человек состоятельный, принадлежавший к сословию «всадников», переехал в Рим, когда Цицерон был еще ребенком; будущий государственный деятель получил блестящее образование в области риторики, права и философии, обучаясь и практикуясь у самых известных учителей того времени. Свою карьеру он начал в качестве адвоката в возрасте двадцати пяти лет и почти сразу же стал признанным не только человеком блестящих талантов, но и мужественным защитником справедливости перед лицом серьезной политической опасности. После двух лет практики он покинул Рим, чтобы путешествовать по Греции и Азии, используя все возможности для изучения своего искусства у выдающихся мастеров. Он вернулся в Рим, значительно поправив здоровье и усовершенствовав профессиональные навыки, и в 76 г. до н. э. был избран на должность квестора. Он был назначен в провинцию Лилибей на Сицилии, и энергия и справедливость его управления снискали ему благодарность местных жителей. Именно по их просьбе в 70 г. до н. э. он взялся за обвинение Верреса, который, будучи претором, подверг сицилийцев невероятным вымогательствам и притеснениям; успешное ведение этого дела, завершившееся осуждением и изгнанием Верреса, можно сказать, положило начало его политической карьере. В том же году он стал эдилом, в 67 г. до н. э. — претором, а в 64 г. до н. э. был избран консулом с большим перевесом голосов. Самым важным событием года его консульства был заговор Катилины. Этот печально известный преступник патрицианского происхождения вступил в сговор с рядом других лиц, многие из которых были молодыми людьми знатного происхождения, но распутного нрава, с целью захватить высшие государственные должности и избавиться от денежных и иных затруднений, возникших в результате их излишеств, путем массового разграбления города. Заговор был раскрыт благодаря бдительности Цицерона, пятеро предателей были казнены без суда, а в ходе разгрома армии, собранной для их поддержки, погиб сам Катилина. Цицерон считал себя спасителем отечества, и страна в тот момент, казалось, выразила ему благодарное согласие.

Но невзгоды были уже близки. Во время существования политического союза Помпея, Цезаря и Красса, известного как первый триумвират, П. Клодий, враг Цицерона, предложил закон об изгнании «всякого, кто предал смерти римских граждан без суда». Это было направлено против Цицерона из-за его участия в деле Катилины, и в марте 58 г. до н. э. он покинул Рим. В тот же день был принят закон, по которому он был изгнан поименно, а его имущество разграблено и уничтожено; на месте его дома в городе был воздвигнут храм Свободы. Во время изгнания мужество в некоторой степени покинуло Цицерона. Он скитался с места на место, ища защиты у должностных лиц от убийства, писал письма, призывая своих сторонников добиваться его возвращения, иногда обвиняя их в равнодушии и даже предательстве, сетуя на неблагодарность своей страны или сожалея о том курсе действий, который привел его к положению изгоя, и страдая от глубокой депрессии из-за разлуки с женой и детьми и крушения своих политических амбиций. Наконец, в августе 57 г. до н. э. был принят декрет о его восстановлении в правах, и в следующем месяце он вернулся в Рим, где был встречен с огромным народным воодушевлением. В течение следующих нескольких лет возобновление согласия между триумвирами отстранило Цицерона от участия в политике, и он возобновил свою деятельность в судах; его самым важным делом, пожалуй, была защита Милона по обвинению в убийстве Клодия, самого докучливого врага Цицерона. Эта речь, в том исправленном виде, в котором она дошла до нас, считается одним из лучших образцов ораторского искусства, хотя в своем первоначальном виде она не смогла обеспечить оправдание Милона. Тем временем Цицерон также посвящал много времени литературному творчеству, и его письма свидетельствуют о глубокой подавленности политической ситуацией и несколько колеблющемся отношении к различным партиям в государстве. В 55 г. до н. э. он отправился в Киликию в Малой Азии в качестве проконсула — должность, которую он исполнял эффективно и честно в гражданских делах и успешно в военных. Он вернулся в Италию в конце следующего года, и сенат публично поблагодарил его за службу, однако он был разочарован в своих надеждах на триумф. Война за господство между Цезарем и Помпеем, которая уже некоторое время становилась все более неизбежной, разразилась в 49 г. до н. э., когда Цезарь перевел свою армию через Рубикон, и Цицерон после долгих колебаний связал свою судьбу с Помпеем, который был разбит в следующем году в битве при Фарсале и позже убит в Египте. Цицерон вернулся в Италию, где Цезарь обошелся с ним великодушно, и некоторое время он посвятил себя философским и риторическим сочинениям. В 46 г. до н. э. он развелся со своей женой Теренцией, с которой состоял в браке тридцать лет, и женился на молодой и богатой Публилии, чтобы поправить свое финансовое положение, но вскоре развелся и с ней. Цезарь, ставший к тому времени единоличным правителем Рима, был убит в 44 г. до н. э., и хотя Цицерон не был участником заговора, он, по-видимому, одобрил этот поступок. В последовавшей неразберихе он поддержал дело заговорщиков против Антония; и когда наконец был установлен триумвират Антония, Октавия и Лепида, Цицерон был включен в проскрипционные списки и 7 декабря 43 г. до н. э. был убит агентами Антония. Его голова и рука были отсечены и выставлены в Риме.

Самыми важными речами последних месяцев его жизни были четырнадцать «Филиппик», произнесенных против Антония, и цену этой вражды он заплатил своей жизнью.

Для своих современников Цицерон был прежде всего великим судебным и политическим оратором своего времени, и пятьдесят восемь речей, дошедших до нас, свидетельствуют о мастерстве, остроумии, красноречии и страсти, которые обеспечили ему превосходство. Но эти речи по необходимости касаются мельчайших деталей событий, вызвавших их к жизни, и поэтому требуют для своего понимания полного знания истории, политической и личной, того времени. Письма же, напротив, менее сложны как по стилю, так и по изложению текущих событий, в то же время они служат для раскрытия его личности и проливают свет на римскую жизнь в последние дни Республики чрезвычайно ярким образом. Цицерон как человек, несмотря на свое самолюбие, нерешительность политического поведения в отчаянных кризисах и ноющую подавленность в периоды невзгод, предстает в конечном счете патриотичным римлянином, обладающим подлинной честностью, который отдал свою жизнь, чтобы остановить неизбежное падение государства, которому он был предан. Зло, подтачивавшее Республику, имеет так много поразительных сходств с тем, что угрожает гражданской и национальной жизни Америки сегодня, что интерес к этому периоду отнюдь не является чисто историческим.

Как философ, Цицерон выполнял важнейшую задачу — знакомил своих соотечественников с основными школами греческой мысли. Большая часть этих сочинений представляет для нас вторичный интерес по сравнению с оригиналами, но в области религиозной теории и применения философии к жизни он внес важный самостоятельный вклад. Из этих работ были отобраны два трактата — «О старости» и «О дружбе», которые оказались наиболее долговечными и широко интересными для потомков и которые дают ясное представление о том, как высокомыслящий римлянин размышлял о некоторых главных проблемах человеческой жизни.

О ДРУЖБЕ

Авгур Квинт Муций Сцевола имел обыкновение рассказывать множество историй о своем тесте Гае Лелии, точно запомненных и очаровательно изложенных; и всякий раз, когда он говорил о нем, он без всяких колебаний наделял его титулом «мудрого». Отец представил меня Сцеволе, как только я надел мужскую тогу, и я воспользовался этим знакомством, чтобы никогда не покидать сторону почтенного мужа, пока был в состоянии оставаться рядом и пока он был дарован нам. В результате я запечатлел в памяти многие его рассуждения, а также множество кратких метких афоризмов и, короче говоря, извлек из его мудрости столько пользы, сколько мог. Когда он умер, я привязался к Сцеволе Понтифику, которого я могу осмелиться назвать самым выдающимся из наших соотечественников по способностям и прямоте. Но об этом последнем я еще найду случай поговорить. Вернемся к Сцеволе-авгуру. Среди многих других случаев я особенно помню один. Он сидел на полукруглой садовой скамье, как было у него заведено, когда я и немногие близкие друзья были там, и он случайно перевел разговор на тему, которая в то время была у многих на устах. Ты должен помнить, Аттик, ибо ты был очень близок с Публием Сульпицием, какие выражения удивления или даже негодования были вызваны его смертельной ссорой, будучи трибуном, с консулом Квинтом Помпеем, с которым он ранее жил в условиях самой тесной близости и привязанности. Что ж, в этом случае, упомянув об этом конкретном обстоятельстве, Сцевола подробно изложил нам беседу Лелия о дружбе, состоявшуюся с ним самим и другим зятем Лелия, Гаем Фаннием, сыном Марка Фанния, через несколько дней после смерти Африканского. Пункты этой дискуссии я запечатлел в памяти и расположил их в этой книге по своему усмотрению. Ибо я вывел собеседников, так сказать, лично на свою сцену, чтобы избежать постоянного «сказал я» и «сказал он» в повествовании и придать беседе вид устного изложения в нашем присутствии.

Ты часто побуждал меня написать что-нибудь о дружбе, и я вполне признавал, что эта тема заслуживает исследования каждого, и особенно подходит для той тесной близости, которая существует между тобой и мной. Соответственно, я был вполне готов принести пользу обществу по твоей просьбе.

Что касается действующих лиц. В трактате «О старости», который я посвятил тебе, я ввел Катона в качестве главного оратора. Никто, как я полагал, не мог с большей уместностью говорить о старости, чем тот, кто был стариком дольше всех остальных и был исключительно энергичен в своей старости. Точно так же, узнав из предания, что из всех дружеских союзов дружба между Гаем Лелием и Публием Сципионом была самой замечательной, я подумал, что Лелий — как раз тот человек, чтобы исполнить главную роль в дискуссии о дружбе, которую, как помнил Сцевола, он действительно вел. Более того, дискуссия такого рода каким-то образом приобретает вес благодаря авторитету людей древности, особенно если они оказались выдающимися. Так получается, что, перечитывая то, что я сам написал, я порой испытываю чувство, что это действительно говорит Катон, а не я.

Наконец, как я послал прежнее эссе тебе в качестве подарка от одного старика другому, так я посвятил это «О дружбе» как самый любящий друг своему другу. В прежнем говорил Катон, который был самым старым и мудрым человеком своего дня; в этом говорит Лелий о дружбе — Лелий, который был одновременно мудрым человеком (таков был титул, данный ему) и выдающимся благодаря своей знаменитой дружбе. Пожалуйста, забудь обо мне на время; представь, что говорит Лелий.

Гай Фанний и Квинт Муций приходят навестить своего тестя после смерти Африканского. Они начинают тему; Лелий отвечает им. И все эссе о дружбе принадлежит ему. Читая его, ты узнаешь портрет самого себя.

Фанний. Ты совершенно прав, Лелий! Никогда не было лучшего или более прославленного характера, чем Африканский. Но тебе следует учесть, что в настоящий момент все взоры устремлены на тебя. Все называют тебя «мудрым» по преимуществу и считают тебя таковым. Тот же знак уважения был недавно оказан Катону, и мы знаем, что в последнем поколении Луций Атилий назывался «мудрым». Но в обоих случаях слово применялось с некоторой разницей. Атилий назывался так из-за своей репутации юриста; Катон получил это имя как своего рода почетный титул в глубокой старости из-за своего разнообразного опыта в делах, своей репутации дальновидности и твердости, а также проницательности мнений, которые он высказывал в сенате и на форуме. Ты, однако, считаешься мудрым в несколько ином смысле — не только из-за природных способностей и характера, но также из-за своего трудолюбия и учености; и не в том смысле, в каком это делает чернь, а в том, в каком этот титул дают ученые. В этом смысле мы не читаем ни о ком, кого называли бы мудрым в Греции, кроме одного человека в Афинах; и он, конечно, был объявлен оракулом Аполлона также «премудрым человеком». Ибо те, кто обычно носит имя Семи мудрецов, не допускаются в категорию мудрых привередливыми критиками. Твоя мудрость, как полагают люди, состоит в том, что ты считаешь себя самодостаточным и рассматриваешь перемены и случайности смертной жизни как неспособные повлиять на твою добродетель. Соответственно, они всегда спрашивают меня, и, несомненно, также нашего Сцеволу здесь, как ты переносишь смерть Африканского. Это любопытство было тем более возбуждено тем фактом, что в ноны этого месяца, когда мы, авгуры, встретились, как обычно, на пригородной вилле Децима Брута для консультации, ты не присутствовал, хотя у тебя всегда была привычка соблюдать это назначение и выполнять этот долг с величайшей пунктуальностью.

Сцевола. Да, действительно, Лелий, мне часто задают вопрос, упомянутый Фаннием. Но я отвечаю в соответствии с тем, что наблюдал: я говорю, что ты разумно переносишь горе, которое ты понес в связи со смертью человека, который был одновременно человеком самого прославленного характера и очень дорогим другом. Что ты, конечно, не мог не быть затронут — все остальное было бы совершенно неестественным для человека твоего мягкого нрава, — но что причиной твоего отсутствия на нашем собрании коллегии была болезнь, а не меланхолия.

Лелий. Спасибо, Сцевола! Ты совершенно прав; ты сказал сущую правду. Ибо на самом деле у меня не было права позволить себе отстраниться от долга, который я регулярно исполнял, пока был здоров, из-за какого-либо личного несчастья; и я не думаю, что что-либо, что может случиться, заставит человека принципиального прервать долг. Что касается того, что ты говоришь мне, Фанний, о почетном звании, данном мне (звании, на которое я не признаю за собой права и на которое не претендую), ты, несомненно, действуешь из чувства привязанности; но я должен сказать, что ты, кажется, поступаешь менее чем справедливо по отношению к Катону. Если кто-либо когда-либо был «мудрым» — в чем я сомневаюсь, — то это он. Отложив в сторону все остальное, подумай, как он перенес смерть своего сына! Я не забыл Павла; я видел своими собственными глазами Галла. Но они потеряли своих сыновей, когда те были еще детьми; Катон — когда тот был уже взрослым человеком с устоявшейся репутацией. Поэтому не спеши считать превосходящим Катона даже ту самую знаменитую личность, которую Аполлон, как ты говоришь, объявил «мудрейшим». Помни, репутация первого покоится на делах, второго — на словах.

3. Теперь, что касается меня (я говорю сейчас к вам обоим), поверьте, дело обстоит так. Если бы я сказал, что не испытываю сожаления о Сципионе, я должен был бы предоставить философам оправдывать мое поведение, но на самом деле я бы солгал. Затронут, конечно, я потерей друга, какого, как я думаю, никогда больше не будет, такого, о котором я могу бесстрашно сказать, что никогда не было прежде. Но я не нуждаюсь в лекарстве. Я могу найти собственное утешение, и оно состоит главным образом в том, что я свободен от ошибочного представления, которое обычно причиняет боль при уходе друзей. Со Сципионом, я убежден, не случилось никакого зла: мое — это бедствие, если бедствие вообще существует; и быть сильно огорченным из-за собственных несчастий означает не то, что ты любишь своего друга, а то, что ты любишь себя.

Что касается его, кто может сказать, что все не более чем хорошо? Ибо, если бы ему не пришло в голову желать бессмертия, о чем он никогда не думал, чего еще может желать смертный человек, чего бы он не достиг? В ранней молодости он более чем оправдал необычайным личным мужеством надежды, которые его сограждане возлагали на него в детстве. Он никогда не был кандидатом на консульство, однако был избран консулом дважды: в первый раз до законного возраста; во второй раз в то время, которое, насколько это касалось его, было достаточно скоро, но было близко к тому, чтобы быть слишком поздно для интересов государства. Разгромом двух городов, которые были самыми злейшими врагами нашей Империи, он положил конец не только войнам, бушевавшим тогда, но и возможности других в будущем. К чему упоминать изысканную грацию его манер, его сыновнюю преданность матери, его щедрость к сестрам, его либеральность к родственникам, честность его поведения по отношению ко всем? Вы все это уже знаете. Наконец, оценка, в которой его сограждане держали его, была показана знаками траура, сопровождавшими его похороны. Что мог бы получить такой человек от добавления нескольких лет? Хотя старость не обязательно должна быть бременем — как я помню, Катон доказывал в присутствии меня и Сципиона за два года до своей смерти, — все же она не может не отнимать энергию и свежесть, которыми Сципион все еще наслаждался. Мы можем, следовательно, заключить, что его жизнь, благодаря удаче, которая сопутствовала ему, и славе, которую он получил, была так устроена, что ее нельзя было улучшить, в то время как внезапность его смерти избавила его от ощущения умирания. Что касается образа его смерти, трудно говорить; вы видите, что люди подозревают. Столько, однако, я могу сказать: Сципион при жизни видел много дней высшего триумфа и ликования, но ни одного более великолепного, чем последний, когда после заседания Сената он был сопровожден сенаторами и народом Рима, союзниками и латинянами до своей собственной двери. С такой высоты народного уважения следующий шаг, кажется, естественно, является восхождением к богам в вышних, а не нисхождением в Аид.

4. Ибо я не один из этих современных философов, которые утверждают, что наши души погибают вместе с нашими телами и что смерть заканчивает все. Для меня древнее мнение имеет больший вес: будь то мнение наших собственных предков, которые приписывали такие торжественные обряды мертвым, чего они явно не сделали бы, если бы верили, что они полностью уничтожены; или мнение философов, которые когда-то посещали эту страну и которые своими максимами и доктринами просвещали Великую Грецию, которая в то время находилась в процветающем состоянии, хотя теперь она была разрушена; или мнение человека, который был объявлен оракулом Аполлона «мудрейшим» и который имел обыкновение учить без вариаций, которые можно найти у большинства философов, что «души людей божественны, и что когда они покидают тело, им открыт путь возвращения на небо, наименее трудный для тех, кто был наиболее добродетельным и справедливым». Это мнение разделял Сципион. Всего за несколько дней до своей смерти — как будто у него было предчувствие того, что грядет, — он рассуждал в течение трех дней о государственном устройстве. В компании были Фил, Манлий и несколько других, и я привел тебя, Сцевола, вместе с собой. Последняя часть его рассуждения относилась главным образом к бессмертию души; ибо он рассказал нам то, что слышал от старшего Африканского во сне. Теперь, если это правда, что в пропорции к доброте человека побег из того, что можно назвать тюрьмой и оковами плоти, является самым легким, кого мы можем представить, у кого было бы более легкое путешествие к богам, чем у Сципиона? Я склонен думать, поэтому, что в его случае траур был бы признаком зависти, а не дружбы. Если, однако, истина скорее в том, что тело и душа погибают вместе и что никакого ощущения не остается, то хотя в смерти нет ничего хорошего, по крайней мере, нет ничего плохого. Уберите ощущение, и человек — в точности как если бы он никогда не был рожден; и все же то, что этот человек был рожден, является радостью для меня и будет предметом ликования для этого государства до его последнего часа.

Поэтому, как я сказал прежде, все как можно лучше с ним. Не так со мной; ибо, поскольку я вошел в жизнь раньше него, было бы справедливее для меня покинуть ее также раньше него. И все же таково удовольствие, которое я получаю, вспоминая нашу дружбу, что я смотрю на свою жизнь как на счастливую, потому что я провел ее со Сципионом. С ним я был связан в общественных и частных делах; с ним я жил в Риме и служил за границей; и между нами была самая полная гармония в наших вкусах, наших занятиях и наших чувствах, что является истинным секретом дружбы. Поэтому не в той репутации мудрости, упомянутой только что Фаннием, — особенно поскольку она оказывается беспочвенной, — я нахожу свое счастье так сильно, как в надежде, что память о нашей дружбе будет долговечной. Что заставляет меня заботиться об этом больше, так это тот факт, что во всей истории едва ли зарегистрировано три или четыре пары друзей; и именно в их число я лелею надежду, что дружба Сципиона и Лелия будет известна потомкам.

Фанний. Конечно, так оно и должно быть, Лелий. Но поскольку ты упомянул слово «дружба» и мы свободны, ты оказал бы мне большую любезность, и я ожидаю, Сцеволе также, если бы ты сделал так, как у тебя есть привычка делать, когда задают вопросы на другие темы, и рассказал нам свои чувства о дружбе, ее природе и правилах, которые следует соблюдать в отношении нее.

Сцевола. Я, конечно, буду в восторге. Фанний предвосхитил ту самую просьбу, которую я собирался сделать. Так что ты окажешь нам обоим большую услугу.

5. Лелий. У меня, конечно, не было бы возражений, если бы я чувствовал уверенность в себе. Ибо тема благородная, и мы (как сказал Фанний) свободны. Но кто я? И какие у меня способности? То, что вы предлагаете, очень хорошо для профессиональных философов, которые привыкли, особенно если они греки, к тому, чтобы тема для дискуссии предлагалась им с ходу. Это задача значительной трудности и требует немалой практики. Поэтому для установленной дискуссии о дружбе вы должны, я думаю, обратиться к профессиональным лекторам. Все, что я могу сделать, — это побудить вас рассматривать дружбу как величайшую вещь в мире; ибо нет ничего, что так соответствовало бы нашей природе или было бы именно тем, что нам нужно в процветании или невзгодах.

Но я должен с самого начала установить этот принцип — дружба может существовать только между хорошими людьми. Я, однако, не настаиваю на этом слишком сильно, подобно философам, которые доводят свои определения до излишней точности. У них есть истина на их стороне, возможно, но от этого нет никакой практической пользы. Те, я имею в виду, кто говорит, что никто, кроме «мудрого», не является «хорошим». Согласен, всеми средствами. Но «мудрость», которую они имеют в виду, — это та, которой ни один смертный еще никогда не достигал. Мы должны заботиться о фактах повседневной жизни, как мы их находим, — а не о воображаемых и идеальных совершенствах. Даже Гая Фанния, Мания Курия и Тиберия Корункания, которых наши предки решили считать «мудрыми», я никогда не мог бы объявить таковыми согласно их стандарту. Пусть они, тогда, оставят это слово «мудрость» при себе. Всех это раздражает; никто не понимает, что это значит. Пусть они только признают, что люди, которых я упомянул, были «хорошими». Нет, они не сделают и этого. Никто, кроме «мудрого», не может быть удостоен этого титула, говорят они. Ну, тогда, давайте отбросим их и справимся, как сможем, с нашим собственным бедным здравым смыслом, как говорится.

Мы подразумеваем тогда под «хорошими» тех, чьи действия и жизни не оставляют вопросов относительно их чести, чистоты, справедливости и либеральности; кто свободен от жадности, похоти и насилия; и кто обладает мужеством своих убеждений. Люди, которых я только что назвал, могут служить примерами. Поскольку такие люди, как эти, обычно считаются «хорошими», давайте согласимся называть их так на том основании, что в меру человеческих способностей они следуют природе как самому совершенному руководству к хорошей жизни.

Теперь эта истина кажется мне ясной, что природа так сформировала нас, что определенная связь объединяет нас всех, но что эта связь становится сильнее от близости. Так оно и есть, что сограждане предпочитаются в наших привязанностях иностранцам, родственники — незнакомцам; ибо в их случае сама Природа вызвала существование своего рода дружбы, хотя это та, которая лишена некоторых элементов постоянства. Дружба превосходит родство в том, что, хотя вы можете исключить привязанность из родства, вы не можете сделать этого из дружбы. Без нее родство все еще существует по названию, дружба — нет. Вы можете лучше всего понять эту дружбу, рассматривая, что, в то время как чисто естественные связи, объединяющие человеческий род, неопределенны, эта — настолько сконцентрирована и ограничена столь узкой сферой, что привязанность всегда разделяется только двумя лицами или, самое большее, немногими.

6. Теперь дружбу можно определить так: полное согласие по всем предметам человеческим и божественным, соединенное с взаимной доброй волей и привязанностью. И за исключением мудрости, я склонен думать, что ничего лучшего, чем это, не было дано человеку бессмертными богами. Есть люди, которые отдают пальму первенства богатству или хорошему здоровью, или власти и должности, многие даже чувственным удовольствиям. Последнее — идеал бессловесных зверей; а о других мы можем сказать, что они хрупки и неопределенны и зависят меньше от нашей собственной благоразумия, чем от каприза фортуны. Затем есть те, кто находит «высшее благо» в добродетели. Что ж, это благородная доктрина. Но сама добродетель, о которой они говорят, является родителем и хранителем дружбы, и без нее дружба не может существовать.

Давайте, повторяю, использовать слово «добродетель» в обычном принятии и значении термина, и не будем определять его высокопарным языком. Давайте считать хорошими лицами тех, кто обычно считается таковыми, такими как Павел, Катон, Галл, Сципион и Фил. Такие люди, как эти, достаточно хороши для повседневной жизни; и нам не нужно беспокоиться об этих идеальных персонажах, которые нигде не встречаются.

Что ж, между такими людьми преимущества дружбы почти больше, чем я могу сказать. Начнем с того, как может жизнь стоить того, чтобы жить, используя слова Энния, которой не хватает того покоя, который можно найти во взаимной доброй воле друга? Что может быть более восхитительным, чем иметь кого-то, кому ты можешь сказать все с той же абсолютной уверенностью, как самому себе? Не лишается ли процветание половины своей ценности, если у тебя нет никого, чтобы разделить твою радость? С другой стороны, невзгоды было бы трудно переносить, если бы не было кого-то, кто чувствовал бы их даже острее, чем ты сам. Одним словом, другие объекты амбиций служат для конкретных целей — богатство для использования, власть для обеспечения почтения, должность для репутации, удовольствие для наслаждения, здоровье для свободы от боли и полного использования функций тела. Но дружба охватывает бесчисленные преимущества. Повернись, куда хочешь, ты найдешь ее под рукой. Она везде; и все же никогда не неуместна, никогда не нежеланна. Огонь и вода сами по себе, используя обычное выражение, не имеют более универсального использования, чем дружба. Я сейчас не говорю об обычной или модифицированной форме ее, хотя даже это является источником удовольствия и прибыли, но о той истинной и полной дружбе, которая существовала между избранными немногими, которые известны славе. Такая дружба усиливает процветание и освобождает невзгоды от их бремени, деля их пополам и разделяя их.

7. И велики и многочисленны, как благословения дружбы, это, безусловно, суверенное, что она дает нам яркие надежды на будущее и запрещает слабость и отчаяние. В лице истинного друга человек видит, как будто, второго себя. Так что там, где его друг, там и он; если его друг богат, он не беден; хотя он слаб, сила его друга — его; и в жизни своего друга он наслаждается второй жизнью после того, как его собственная закончена. Последнее, пожалуй, самое трудное для понимания. Но таков эффект уважения, любящей памяти и сожаления друзей, которые следуют за нами в могилу. В то время как они снимают жало смерти, они добавляют славу к жизни выживших. Более того, если вы исключите из природы связь привязанности, будет конец дому и городу, и не останется даже обработки почвы. Если вы не видите добродетели дружбы и гармонии, вы можете узнать ее, наблюдая эффекты ссор и вражды. Была ли когда-либо семья так хорошо установлена, какое-либо государство так твердо урегулировано, чтобы быть вне досягаемости полного разрушения от враждебности и фракций? Это может научить вас огромному преимуществу дружбы.

Говорят, что некий философ из Агригента, в греческой поэме, провозгласил с авторитетом оракула доктрину, что все, что в природе и вселенной было неизменным, было таковым в силу связующей силы дружбы; все, что было изменчивым, было таковым силой растворения раздора. И действительно, это истина, которую каждый понимает и практически подтверждает опытом. Ибо если обнаруживается какой-либо заметный пример лояльной дружбы в противостоянии или разделении опасности, каждый аплодирует этому до эха. Какие возгласы были, например, по всему театру на отрывке в новой пьесе моего друга и гостя Пакувия; где король, не зная, кто из двоих был Орест, Пилад объявил себя Орестом, чтобы он мог умереть вместо него, в то время как настоящий Орест продолжал утверждать, что это он. Аудитория встала en masse и хлопала в ладоши. И это было при инциденте в художественной литературе: что бы они сделали, должны мы предположить, если бы это было в реальной жизни? Вы можете легко увидеть, какое естественное чувство это, когда люди, которые не имели бы решимости действовать так сами, показали, как правильно они считали это в другом.

Я не думаю, что у меня есть еще что сказать о дружбе. Если есть еще что-то, и я не сомневаюсь, что есть много, вы должны, если вы хотите это сделать, проконсультироваться с теми, кто профессионально обсуждает такие вопросы.

Фанний. Мы бы предпочли обратиться к тебе. Хотя я часто консультировался с такими лицами и слышал, что они имели сказать, с определенным удовлетворением. Но в твоем дискурсе как-то чувствуется, что есть другой тон.

Сцевола. Ты сказал бы это еще больше, Фанний, если бы ты присутствовал на днях в садах Сципиона, когда у нас была дискуссия о государстве. Как великолепно он выступил за справедливость против сложной речи Фила.

Фанний. Ах! Естественно, было легко самому справедливому из людей выступить за справедливость.

Сцевола. Ну, тогда, как насчет дружбы? Кто мог бы рассуждать о ней легче, чем человек, чья главная слава — дружба, поддерживаемая с самой абсолютной верностью, постоянством и честностью?

8. Лелий. Теперь вы действительно используете силу. Нет никакой разницы, какой вид силы вы используете: сила она есть. Ибо ни легко, ни правильно отказывать в желании моих зятьев, особенно когда желание само по себе заслуживает доверия.

Что ж, тогда, мне очень часто приходило в голову, когда я думал о дружбе, что главный момент, который следует рассмотреть, был таким: является ли слабость и недостаток средств тем, что делает дружбу желаемой? Я имею в виду, является ли ее объектом обмен добрыми услугами, чтобы каждый мог дать то, в чем он силен, и получить то, в чем он слаб? Или не является ли более верным то, что, хотя это преимущество, естественно принадлежащее дружбе, все же ее первоначальная причина совсем другая, более ранняя во времени, более благородная по характеру и проистекающая более непосредственно из самой нашей природы? Латинское слово для дружбы — amicitia — происходит от слова для любви — amor; и любовь, безусловно, является главным двигателем в заключении взаимной привязанности. Ибо что касается материальных преимуществ, часто случается, что они получаются даже людьми, которые ухаживают за ними простым проявлением дружбы и к которым относятся с уважением из корыстных побуждений. Но дружба по своей природе не допускает притворства, никакого притворства: насколько она идет, она и подлинная, и спонтанная. Поэтому я делаю вывод, что дружба проистекает из естественного импульса, а не из желания помощи: из склонности сердца, соединенной с определенным инстинктивным чувством любви, а не из преднамеренного расчета материального преимущества, которое она, вероятно, принесет. Силу этого чувства вы можете заметить у определенных животных. Они проявляют такую любовь к своему потомству в течение определенного периода и так любимы ими, что они явно имеют долю в этой естественной, инстинктивной привязанности. Но, конечно, это более очевидно в случае человека: во-первых, в естественной привязанности между детьми и их родителями, привязанности, которую только шокирующее зло может разорвать; и затем, когда страсть любви достигла такой же силы — на нашем нахождении, то есть, какого-то одного человека, с чьим характером и природой мы находимся в полном сочувствии, потому что мы думаем, что воспринимаем в нем то, что я могу назвать маяком добродетели. Ибо ничто не вдохновляет любовь, ничто не примиряет привязанность, как добродетель. Почему, в определенном смысле можно сказать, что мы чувствуем привязанность даже к людям, которых мы никогда не видели, благодаря их честности и добродетели. Кто, например, не останавливается на памяти о Гае Фабриции и Мании Курии с некоторой привязанностью и теплотой чувства, хотя он никогда не видел их? Или кто, кроме того, не питает отвращения к Тарквинию Гордому, Спурию Кассию, Спурию Мелию? Мы сражались за империю в Италии с двумя великими генералами, Пирром и Ганнибалом. К первому, благодаря его честности, мы не питаем больших чувств вражды: последнего, благодаря его жестокости, наша страна ненавидела и всегда будет ненавидеть.

9. Теперь, если притяжение честности так велико, что мы можем любить ее не только в тех, кого мы никогда не видели, но, что более, фактически во враге, нам не нужно удивляться, если привязанности людей возбуждаются, когда они воображают, что видели добродетель и доброту в тех, с кем возможна тесная близость. Я не отрицаю, что привязанность усиливается фактическим получением выгод, а также восприятием желания оказать услугу, соединенным с более тесным общением. Когда они добавляются к первоначальному импульсу сердца, на который я намекал, возникает совершенно удивительная теплота чувства. И если кто-то думает, что это происходит из чувства слабости, чтобы каждый мог иметь кого-то, кто помог бы ему в его конкретной нужде, все, что я могу сказать, это то, что, когда он утверждает, что она рождена из нужды и бедности, он допускает для дружбы происхождение очень низкое, и родословную, если мне будет позволено выражение, далеко не благородную. Если бы это было так, склонность человека к дружбе была бы в точности пропорциональна его низкому мнению о своих собственных ресурсах. В то время как истина совершенно в другую сторону. Ибо когда уверенность человека в себе величайшая, когда он настолько укреплен добродетелью и мудростью, чтобы не хотеть ничего и чувствовать себя абсолютно самозависимым, именно тогда он наиболее заметен в поиске и поддержании дружбы. Нуждался ли Африканский, например, в чем-то от меня? Ни малейшего в мире! Также и я от него. В моем случае это было восхищение его добродетелью, в его — мнение, может быть, которое он питал о моем характере, что вызвало нашу привязанность. Более тесная близость добавила к теплоте наших чувств. Но хотя многие великие материальные преимущества действительно последовали, они не были источником, из которого проистекала наша привязанность. Ибо, поскольку мы не благодетельны и либеральны с каким-либо видом вымогательства благодарности и не рассматриваем акт доброты как инвестицию, а следуем естественной склонности к либеральности; поэтому мы смотрим на дружбу как на стоящую того, чтобы пытаться, не потому, что мы привлечены к ней ожиданием дальнейшей выгоды, а в убеждении, что то, что она должна дать нам, от начала до конца включено в само чувство.

Далеко отличается взгляд тех, кто, подобно бессловесным зверям, относит все к чувственному удовольствию. И неудивительно. Люди, которые деградировали все свои способности мышления до объекта столь низкого и презренного, могут, конечно, поднять свои глаза ни к чему возвышенному, ни к чему грандиозному и божественному. Таких лиц, действительно, давайте оставим вне настоящего вопроса. И давайте примем доктрину, что ощущение любви и теплота склонности имеют свое происхождение в спонтанном чувстве, которое возникает непосредственно, когда указывается присутствие честности. Когда однажды люди зачали склонность, они, конечно, пытаются привязать себя к объекту ее и двигать себя ближе и ближе к нему. Их цель — чтобы они могли быть на той же основе и том же уровне в отношении привязанности и быть более склонными сделать добрую услугу, чем просить возврата, и чтобы было это благородное соперничество между ними. Таким образом, обе истины будут установлены. Мы получим самые важные материальные преимущества от дружбы; и ее происхождение из естественного импульса, а не из чувства нужды, будет сразу более достойным и более в соответствии с фактом. Ибо если бы было правдой, что ее материальные преимущества цементировали дружбу, было бы одинаково правдой, что любое изменение в них растворило бы ее. Но природа, будучи неспособной к изменению, следует, что подлинные дружбы вечны.

Так много о происхождении дружбы. Но, возможно, вы не хотели бы слышать больше.

Фанний. Нет, молю, продолжай; давайте услышим остальное, Лелий. Я беру на себя говорить за моего друга здесь как его старший.

Сцевола. Совершенно верно! Поэтому, молю, давайте услышим.

10. Лелий. Что ж, тогда, мои добрые друзья, послушайте некоторые разговоры о дружбе, которые очень часто проходили между Сципионом и мной. Я должен начать с того, чтобы сказать вам, однако, что он имел обыкновение говорить, что самая трудная вещь в мире — для дружбы оставаться неповрежденной до конца жизни. Так много вещей могло вмешаться: конфликтующие интересы; различия во мнении в политике; частые изменения в характере, из-за иногда невзгод, иногда наступающих лет. Он имел обыкновение иллюстрировать эти факты из аналогии мальчишества, поскольку самые теплые привязанности между мальчиками часто откладываются в сторону с мальчишеской тогой; и даже если они действительно справлялись с тем, чтобы поддерживать их до подросткового возраста, они иногда были нарушены соперничеством в ухаживании или для какой-то другой выгоды, к которой их взаимные претензии не были совместимы. Даже если дружба была продлена за пределы того времени, все же она часто получала грубый шок, если двое случались быть конкурентами за должность. Ибо в то время как самым фатальным ударом для дружбы в большинстве случаев была похоть золота, в случае лучших людей это было соперничество за должность и репутацию, из-за чего часто случалось, что самая насильственная вражда возникала между самыми близкими друзьями.

Опять же, широкие разрывы и, по большей части, оправданные, были вызваны аморальной просьбой, сделанной друзьям, потакать нечестивым желаниям человека или помогать ему в причинении вреда. Отказ, хотя совершенно правильный, атакуется теми, кому они отказывают в соблюдении, как нарушение законов дружбы. Теперь люди, у которых нет сомнений относительно просьб, которые они делают своим друзьям, тем самым допускают, что они готовы не иметь сомнений относительно того, что они будут делать для своих друзей; и именно обвинения таких людей обычно не только гасят дружбу, но и дают начало длительной вражде. «Фактически», он имел обыкновение говорить, «эти фатальности нависают над дружбой в таких количествах, что требуется не только мудрость, но и удача также, чтобы избежать их всех».

11. С этими предпосылками, тогда, давайте сначала, если вы хотите, исследуем вопрос — как далеко должно заходить личное чувство в дружбе? Например: предположим, у Кориолана были друзья, должны ли они были присоединиться к нему во вторжении в свою страну? Опять же, в случае Вецеллина или Спурия Мелия, должны ли были их друзья помогать им в их попытке установить тиранию? Возьмите два примера любой линии поведения. Когда Тиберий Гракх предпринял свои революционные меры, он был покинут, как мы видели, Квинтом Тубероном и друзьями его собственного положения. С другой стороны, друг вашей собственной семьи, Сцевола, Гай Блоссий из Кум, принял другой курс. Я действовал как асессор консулам Лене и Рупиллию, чтобы судить заговорщиков, и Блоссий просил о моем помиловании на том основании, что его уважение к Тиберию Гракху было настолько высоким, что он смотрел на его желания как на закон. «Даже если бы он хотел, чтобы ты поджег Капитолий?» сказал я. «Это вещь», ответил он, «которую он никогда бы не хотел». «Ах, но если бы он хотел этого?» сказал я. «Я бы подчинился». Злобность такой речи не нуждается в комментариях. И на самом деле он был так же хорош и лучше своего слова, ибо он не ждал приказов в дерзких действиях Тиберия Гракха, но был главой и фронтом их и был лидером, а не пособником его безумия. Результатом его увлечения было то, что он бежал в Азию, напуганный специальной комиссией, назначенной судить его, присоединился к врагам своей страны и заплатил штраф республике, такой же тяжелый, как он был заслуженным. Я заключаю, тогда, что мольба о том, что действовал в интересах друга, не является действительным оправданием для неправильного действия. Ибо, видя, что вера в добродетель человека является первоначальной причиной дружбы, дружба едва ли может остаться, если добродетель заброшена. Но если мы решим, что правильно предоставлять нашим друзьям все, что они хотят, и просить их о том, что мы хотим, совершенная мудрость должна быть принята с обеих сторон, если никакого вреда не должно случиться. Но мы не можем принять эту совершенную мудрость; ибо мы говорим только о таких друзьях, как обычно встречаются, видели ли мы их фактически или нам рассказывали о них — люди, то есть, повседневной жизни. Я должен процитировать некоторые примеры таких лиц, заботясь о том, чтобы выбрать таких, которые приближаются ближе всего к нашему стандарту мудрости. Мы читаем, например, что Пап Эмилий был близким другом Гая Лусцина. История говорит нам, что они были дважды консулами вместе и коллегами в цензуре. Опять же, в записи, что Маний Курий и Тиберий Корунканий были в самых близких отношениях с ними и друг с другом. Теперь мы не можем даже подозревать, что кто-либо из этих людей когда-либо просил у своего друга что-либо, что препятствовало его чести или его клятве или интересам республики. В случае таких людей, как эти, нет смысла говорить, что один из них не получил бы такой просьбы, если бы он сделал ее; ибо они были людьми самой скрупулезной набожности, и совершение такой просьбы включало бы нарушение религиозного обязательства не меньше, чем предоставление ее. Однако, это совершенно верно, что Гай Карбон и Гай Катон действительно следовали за Тиберием Гракхом; и хотя его брат Гай Гракх не делал этого в то время, он теперь самый жадный из них всех.

12. Мы можем установить следующее правило дружбы: не просить о совершении дурного и не соглашаться на это. Ибо ссылка на «дружбу» — это постыдный довод, который ни в коем случае не следует принимать. Это правило справедливо для любого неблаговидного поступка, но особенно для того, что связано с изменой республике. Ведь дела наши, мои дорогие Фанний и Сцевола, зашли так далеко, что мы обязаны смотреть несколько дальше, предвидя то, что может случиться с республикой. Государственное устройство, известное нашим предкам, уже несколько отклонилось от своего обычного курса и намеченных для него путей. Тиберий Гракх попытался захватить царскую власть, или, вернее сказать, пользовался ею в течение нескольких месяцев. Слышал ли или видел ли когда-нибудь римский народ нечто подобное? О том, чего добились его друзья и сторонники даже после его смерти в деле Публия Сципиона, я не могу рассказывать без слез. Что же касается Карбона, то благодаря наказанию, недавно постигшему Тиберия Гракха, нам удалось, пусть и с трудом, противостоять его нападкам. Но чего ожидать от трибуната Гая Гракха, я не берусь предсказывать. Одно влечет за собой другое, и, раз начавшись, движение вниз продолжается с постоянно возрастающей скоростью. Вспомните случай с голосованием: какой удар был нанесен сначала законом Габиния, а два года спустя — законом Кассия! Мне кажется, я уже вижу народ, отчужденный от Сената, и важнейшие дела, отданные на милость толпы. Ибо будьте уверены: больше людей научится тому, как приводить такие вещи в движение, чем тому, как их остановить. К чему эти замечания? К тому, что никто никогда не предпринимает подобных попыток без помощи друзей. Поэтому мы должны внушить достойным людям, что если они неизбежно окажутся вовлечены в дружбу с подобными людьми, они не должны считать себя обязанными поддерживать друзей, которые нелояльны к республике. Дурные люди должны видеть перед собой страх наказания: наказания не менее сурового для тех, кто следует за преступниками, чем для тех, кто ведет других к преступлению. Кто был более знаменит и могуществен в Греции, чем Фемистокл? Возглавляя армию в Персидской войне, он освободил Грецию; он был изгнан из-за личной зависти, но он не смирился с несправедливостью, причиненной ему неблагодарной родиной, как должен был бы сделать. Он поступил так же, как Кориолан поступил у нас двадцать лет назад. Но не нашлось никого, кто помог бы им в их нападках на отечество. В итоге оба они покончили с собой.

Мы заключаем, таким образом, что не только нельзя позволять подобному союзу дурно настроенных людей укрываться под предлогом дружбы, но, напротив, его следует подвергать суровейшему наказанию, дабы не укоренилось мнение, что верность другу оправдывает даже войну против собственной страны. И это тот случай, который, как я склонен полагать, учитывая, как начинают развиваться события, рано или поздно возникнет. И меня заботит состояние государственного устройства после моей смерти не меньше, чем то, каково оно сейчас.

13. Пусть же это будет установлено как первый закон дружбы: просить у друзей и делать для друзей только то, что является добрым. Но не будем ждать, пока нас попросят: пусть всегда будет живая готовность и отсутствие колебаний. Будем иметь мужество давать советы откровенно. В дружбе влияние друзей, дающих добрые советы, должно быть главенствующим; и пусть это влияние используется для того, чтобы подкреплять советы не только прямолинейными словами, но иногда, если того требует случай, и резкостью; и когда оно так используется, пусть ему повинуются.

Я даю вам эти правила, потому что полагаю, что некоторые удивительные мнения высказываются определенными лицами, которые, как мне говорят, пользуются репутацией мудрецов в Греции. Кстати, в мире нет ничего, что было бы недоступно их софистике. Так вот, некоторые из них учат, что нам следует избегать слишком близкой дружбы, чтобы одному человеку не пришлось нести тревоги нескольких. У каждого, говорят они, и так достаточно забот; слишком плохо быть вовлеченным в заботы других людей. Самый мудрый путь — держать вожжи дружбы как можно свободнее; тогда вы сможете натягивать или отпускать их по своему желанию. Ибо первое условие счастливой жизни — свобода от забот, которой не может наслаждаться разум, если он должен, так сказать, трудиться для других, помимо самого себя. Другая секта, как мне говорят, высказывает мнения еще менее великодушные. Я вкратце коснулся этой темы только что. Они утверждают, что дружбу следует искать исключительно ради помощи, которую она дает, а вовсе не из побуждений чувства и привязанности; и что поэтому, в той же мере, в какой власть и средства к существованию человека ничтожны, он наиболее стремится обрести дружбу: отсюда и происходит, что слабые женщины ищут поддержки дружбы больше, чем мужчины, бедные — больше, чем богатые, несчастные — скорее, чем те, кто считается процветающим. Какая благородная философия! Вы могли бы с таким же успехом убрать солнце с неба, как дружбу из жизни; ибо бессмертные боги не дали нам ничего лучшего или более восхитительного.

Но давайте рассмотрим оба учения. Какова ценность этой «свободы от забот»? На первый взгляд она очень заманчива, но на практике во многих случаях ее приходится отбросить. Ибо нет ни дела, ни образа действий, требуемых от нас нашей честью, от которых вы могли бы последовательно отказаться или отложить их, начав, из простого желания избежать беспокойства. Более того, если мы хотим избежать беспокойства, мы должны избегать самой добродетели, которая неизбежно влечет за собой некоторые тревожные мысли, проявляя свое отвращение и ненависть к качествам, противоположным ей самим, — как доброта к злобе, самообладание к распущенности, мужество к трусости. Таким образом, вы можете заметить, что именно справедливые люди больше всего страдают от несправедливости, храбрые — от трусливых поступков, умеренные — от порочности. Значит, для правильно устроенного ума характерно радоваться тому, что хорошо, и огорчаться обратному. Видя, что мудрые не свободны от душевной боли (что должно быть так, если только мы не предположим, что вся человеческая природа вырвана из их сердец), почему мы должны изгонять дружбу из нашей жизни из страха быть вовлеченными ею в некоторое количество страданий? Если вы отнимете эмоции, какая разница останется, я не говорю между человеком и зверем, но между человеком и камнем, или бревном, или чем-то еще в этом роде?

Также мы не должны придавать никакого веса учению о том, что добродетель — это нечто жесткое и неподатливое, как железо. На самом деле, в отношении дружбы, как и во многих других вещах, она настолько гибка и чувствительна, что расширяется, так сказать, при удаче друга и сжимается при его несчастьях. Мы заключаем, таким образом, что душевная боль, с которой мы часто должны сталкиваться из-за друга, не имеет достаточного веса, чтобы изгнать дружбу из нашей жизни, точно так же, как неверно, что от главных добродетелей следует отказаться, потому что они влекут за собой определенные тревоги и страдания.

14. Позвольте мне повторить: «ясное проявление добродетели, к которому естественным образом влечет разум подобного характера, есть начало дружбы». Когда это так, возникновение привязанности становится необходимостью. Ибо что может быть более иррациональным, чем находить удовольствие во многих объектах, неспособных к ответу, таких как должность, слава, великолепные здания и личные украшения, и при этом находить мало или вовсе не находить его в чувствующем существе, наделенном добродетелью, которое обладает способностью любить или, если я могу использовать это выражение, любить в ответ? Ибо ничто на самом деле не является более восхитительным, чем ответная привязанность и взаимный обмен добрыми чувствами и услугами. И если мы добавим, как мы можем справедливо сделать, что ничто так сильно не притягивает и не влечет одно к другому, как сходство в дружбе, то сразу будет признано истинным, что добрые любят добрых и привязывают их к себе, как если бы они были соединены кровью и природой. Ибо ничто не может быть более жадным, или, скорее, алчным, до того, что подобно ему самому, чем природа. Поэтому, мои дорогие Фанний и Сцевола, мы можем рассматривать это как установленный факт, что между добрыми людьми существует, как бы по необходимости, доброе чувство, которое является источником дружбы, установленным природой. Но эта же доброжелательность затрагивает и многих других. Ибо это не несимпатичная, не эгоистичная и не исключительная добродетель, которая защищает даже целые народы и заботится об их лучших интересах. И этого она, конечно, не сделала бы, если бы презирала всякую привязанность к простому народу.

Опять же, сторонники теории «выгоды» кажутся мне разрушающими самое привлекательное звено в цепи дружбы. Ибо не столько то, что человек получает от друга, доставляет ему удовольствие, сколько теплота его чувств; и мы заботимся об услуге друга только в том случае, если она была продиктована привязанностью. И настолько далеко от истины, что недостаток средств является мотивом для поиска дружбы, что обычно именно те, кто наиболее богато наделен богатством и средствами, и прежде всего добродетелью (которая, в конце концов, является лучшей опорой человека), и меньше всего нуждается в другом, наиболее щедры и благодетельны. Действительно, я склонен думать, что друзьям временами следует в чем-то нуждаться. Например, какой простор был бы у моих привязанностей, если бы Сципион никогда не нуждался в моем совете или сотрудничестве дома или за рубежом? Не дружба, таким образом, следует за материальной выгодой, а материальная выгода — за дружбой.

16. Мы не должны поэтому слушать этих утонченных господ, когда они говорят о дружбе, которой они не знают ни в теории, ни на практике. Ибо кто, во имя небес, выбрал бы жизнь в величайшем богатстве и изобилии при условии, что никого не любишь и не являешься любимым ни одним существом? Это тот род жизни, который терпят тираны. Они, конечно, не могут рассчитывать ни на верность, ни на привязанность, ни на гарантию доброй воли кого-либо. Для них все — подозрение и тревога; для них нет возможности дружбы. Кто может любить того, кого он боится, или кем, как он знает, он сам внушает страх? И все же таким людям предлагают видимость дружбы, но это лишь показная дружба, до первого ненастья. Если когда-нибудь случится, что они падут, как это обычно бывает, они сразу поймут, как они одиноки. Так, говорят, Тарквиний заметил в своем изгнании, что он никогда не знал, кто из его друзей был настоящим, а кто мнимым, пока не перестал быть в состоянии отплатить и тем, и другим. Хотя что меня удивляет, так это то, что человек с его гордым и властным характером вообще имел друга. И как именно его характер мешал ему иметь настоящих друзей, так часто случается и с людьми необычайно больших средств — само их богатство препятствует верной дружбе. Ибо не только Фортуна слепа сама по себе; но она обычно делает слепыми и тех, кто пользуется ее милостями. Они, так сказать, выходят за пределы самих себя от самомнения и своеволия; и ничто не может быть более совершенно невыносимым, чем успешный глупец. Вы часто можете это видеть. Люди, которые раньше имели вполне приятные манеры, претерпевают полное изменение, достигнув власти или должности. Они презирают своих старых друзей: посвящают себя новым.

Теперь, может ли быть что-то более глупое, чем то, что люди, имеющие все возможности, которые могут дать процветание, богатство и большие средства, обеспечивают все остальное, что можно купить за деньги — лошадей, слуг, великолепную обстановку и дорогую посуду, — но не обеспечивают себя друзьями, которые являются, если я могу использовать это выражение, самым ценным и прекрасным украшением жизни? И все же, когда они приобретают первое, они не знают, кто будет наслаждаться этим, ни для кого они могут предпринимать все эти хлопоты; ибо все они в конечном итоге будут принадлежать сильнейшему: в то время как каждый человек имеет стабильную и неотъемлемую собственность в своих дружеских отношениях. И даже если те владения, которые являются, в некотором роде, дарами фортуны, окажутся постоянными, жизнь никогда не сможет быть ничем иным, кроме как безрадостной, если она лишена утешений и товарищества друзей.

16. Перейдем к другой ветви нашего предмета. Мы должны теперь попытаться установить, какие пределы следует соблюдать в дружбе — какова, так сказать, пограничная линия, за которую наша привязанность не должна выходить. По этому вопросу я замечаю три мнения, ни с одним из которых я не согласен. Одно состоит в том, что мы должны любить нашего друга так же сильно, как мы любим самих себя, и не более; другое — что наша привязанность к ним должна точно соответствовать и равняться их привязанности к нам; третье — что человека следует ценить ровно в той же степени, в какой он ценит себя сам. Ни с одним из этих мнений я не согласен. Первое, которое утверждает, что наше отношение к самим себе должно быть мерилом нашего отношения к нашему другу, неверно; ибо как много есть вещей, которые мы никогда не сделали бы ради самих себя, но делаем ради друга! Мы соглашаемся просить недостойных людей, опускаемся даже до мольбы; быть резче в брани, яростнее в нападении. Такие действия не похвальны в наших собственных интересах, но весьма похвальны в интересах наших друзей. Есть много преимуществ также, от которых люди с честным характером добровольно отказываются, или которых они довольствуются быть лишенными, чтобы их друзья могли наслаждаться ими, а не они сами.

Второе учение — это то, которое ограничивает дружбу точным равенством во взаимных услугах и добрых чувствах. Но такой взгляд сводит дружбу к вопросу цифр в духе слишком узком и нелиберальном, как будто цель состояла в том, чтобы иметь точный баланс в счете дебитора и кредитора. Истинная дружба кажется мне чем-то более богатым и щедрым, чем это; и не быть столь узко настороже против того, чтобы дать больше, чем получаешь. В таком деле мы не должны всегда бояться того, что что-то будет потрачено зря или перельется через край в нашей мере, или что больше, чем справедливо причитается, будет посвящено нашей дружбе.