«Утопия»

Утопия

Томаса Мора

Contents

INTRODUCTION

DISCOURSES OF RAPHAEL HYTHLODAY, OF THE BEST STATE OF A COMMONWEALTH

OF THEIR TOWNS, PARTICULARLY OF AMAUROT

OF THEIR MAGISTRATES

OF THEIR TRADES, AND MANNER OF LIFE

OF THEIR TRAFFIC

OF THE TRAVELLING OF THE UTOPIANS

OF THEIR SLAVES, AND OF THEIR MARRIAGES

OF THEIR MILITARY DISCIPLINE

OF THE RELIGIONS OF THE UTOPIANS

УТОПИЯ

ВВЕДЕНИЕ

Сэр Томас Мор, сын сэра Джона Мора, судьи королевской скамьи, родился в 1478 году на Милк-стрит в городе Лондоне. Получив начальное образование в школе Святого Антония на Треднидл-стрит, он в отрочестве был принят в дом кардинала Джона Мортона, архиепископа Кентерберийского и лорда-канцлера. В то время было в порядке вещей, что люди богатые или влиятельные, а также сыновья знатных семейств, вступали в отношения патрона и клиента. Юноша носил ливрею своего покровителя и приумножал его величие. Патрон же впоследствии использовал свое богатство или влияние, чтобы помочь своему молодому клиенту продвинуться в жизни. Кардинал Мортон был в свое время тем самым епископом Илийским, которого Ричард III отправил в Тауэр; позже он активно враждовал с Ричардом и был главным советником Генриха VII, который в 1486 году сделал его архиепископом Кентерберийским, а девять месяцев спустя — лордом-канцлером. Кардинал Мортон, о беседах за столом которого сохранились воспоминания в «Утопии», находил удовольствие в остроумии юного Томаса Мора. Однажды он сказал: «Кто бы ни дожил до этого, увидит, что этот ребенок, прислуживающий сейчас за столом, станет выдающимся и редким человеком».

Примерно в девятнадцатилетнем возрасте Томас Мор был отправлен своим покровителем в Кентерберийский колледж в Оксфорде, где изучал греческий язык у первых людей, привезших греческие науки из Италии в Англию, — Уильяма Гросина и Томаса Линакра. Линакр, врач, впоследствии принявший сан, был также основателем Колледжа врачей. В 1499 году Мор покинул Оксфорд, чтобы изучать право в Лондоне, в Линкольнс-Инн, а в следующем году архиепископ Мортон скончался.

Серьезный характер Мора побуждал его во время изучения права стремиться к усмирению плоти: он носил власяницу, использовал полено в качестве подушки и бичевал себя по пятницам. В возрасте двадцати одного года он вошел в парламент, и вскоре после того, как был допущен к адвокатской практике, его назначили помощником шерифа Лондона. В 1503 году в Палате общин он выступил против предложения Генриха VII о субсидии в связи с приданым его дочери Маргариты; и он противодействовал с такой энергией, что Палата отказалась ее предоставить. Кто-то пошел и сказал королю, что безбородый юнец разрушил все его ожидания. Поэтому в последние годы правления Генриха VII Мор находился в немилости у короля и подумывал о том, чтобы покинуть страну.

Генрих VII умер в апреле 1509 года, когда Мору было немногим более тридцати лет. В первые годы правления Генриха VIII он добился значительной практики в судах, где, как говорят, отказывался выступать в делах, которые считал несправедливыми, и не брал гонораров с вдов, сирот или бедняков. Он предпочел бы жениться на второй дочери Джона Кольта из Нью-Холла в Эссексе, но выбрал ее старшую сестру, чтобы не подвергать ту позору быть обойденной.

В 1513 году Томас Мор, все еще будучи помощником шерифа Лондона, как говорят, написал свою «Историю жизни и смерти короля Эдуарда V и узурпации Ричарда III». Книга, которая, по-видимому, содержит знания и мнения покровителя Мора, Мортона, не была напечатана до 1557 года, когда ее автора уже двадцать два года как не было в живых. Тогда она была напечатана с рукописи, написанной рукой Мора.

В 1515 году Уолси, архиепископ Йоркский, был возведен Львом X в сан кардинала; Генрих VIII сделал его лордом-канцлером, и с того года до 1523-го король и кардинал правили Англией с абсолютной властью, не созывая парламента. В мае 1515 года Томас Мор — еще не посвященный в рыцари — был включен в состав комиссии, направлявшейся в Нидерланды вместе с Катбертом Тансталом и другими для переговоров с послами Карла V, тогда еще только эрцгерцога Австрийского, о возобновлении союза. В этом посольстве Мор, которому было около тридцати семи лет, отсутствовал в Англии шесть месяцев, и во время пребывания в Антверпене он подружился с Петром Эгидием (латинизированное имя — Эгидий), ученым и любезным молодым человеком, который был секретарем муниципалитета Антверпена.

Катберт Танстал был восходящим церковным деятелем, канцлером архиепископа Кентерберийского, который в том же году (1515) был назначен архидиаконом Честера, а в мае следующего года (1516) — хранителем свитков. В 1516 году его снова отправили в Нидерланды, и Мор тогда поехал с ним в Брюссель, где они находились в тесном общении с Эразмом.

«Утопия» Мора была написана на латыни и состоит из двух частей, из которых вторая, описывающая место (греч. — или Nusquama, как он иногда называл его в своих письмах, — «Нигде»), вероятно, была написана к концу 1515 года; первая часть, вводная, — в начале 1516 года. Книга была впервые напечатана в Лёвене в конце 1516 года под редакцией Эразма, Петра Эгидия и других друзей Мора во Фландрии. Затем она была пересмотрена Мором и напечатана Фробеном в Базеле в ноябре 1518 года. Она была переиздана в Париже и Вене, но не печаталась в Англии при жизни Мора. Ее первая публикация в этой стране состоялась в английском переводе, сделанном в царствование Эдуарда VI (1551) Ральфом Робинсоном. Она была переведена с большим литературным мастерством Гилбертом Бернетом в 1684 году, вскоре после того, как он осуществлял защиту своего друга лорда Уильяма Рассела, присутствовал на его казни, оправдал его память и был злобно лишен Яковом II своей лекторской должности в церкви Святого Климента. Бернета привлек перевод «Утопии» тем же чувством неразумности в высших эшелонах власти, которое побудило Мора написать эту книгу. Перевод Бернета представлен в этом томе.

Название книги дало прилагательное нашему языку — мы называем невыполнимый план утопическим. И все же под покровом игривого вымысла беседа ведется крайне серьезно и изобилует практическими предложениями. Это работа ученого и остроумного англичанина, который по-своему атакует главные политические и социальные пороки своего времени. Начав с фактов, Мор рассказывает, как его отправили во Фландрию с Катбертом Тансталом, «которого величество короля недавно, к великой радости всех людей, возвело в должность хранителя свитков»; как комиссары Карла встретились с ними в Брюгге, а вскоре вернулись в Брюссель за инструкциями; и как Мор затем отправился в Антверпен, где нашел удовольствие в обществе Петра Эгидия, которое смягчило его желание снова увидеть жену и детей, от которых он был в разлуке четыре месяца. Затем факт переходит в вымысел с обнаружением Рафаила Гитлодея (чье имя, составленное из двух греческих слов и , означает «знающий пустяки»), человека, который был с Америго Веспуччи в трех последних из плаваний к недавно открытому новому свету, отчет о которых был впервые напечатан в 1507 году, всего за девять лет до написания «Утопии».

Намеренно фантастическая в предложении деталей, «Утопия» — это работа ученого, который читал «Государство» Платона и чье воображение оживилось после прочтения рассказа Плутарха о спартанской жизни при Ликурге. Под покровом идеального коммунизма, в который вплетена некоторая остроумная экстравагантность, лежит благородный английский аргумент. Иногда Мор излагает дело как о Франции, когда имеет в виду Англию. Иногда звучит ироническая похвала доброй вере христианских королей, что спасает книгу от осуждения как политической атаки на политику Генриха VIII. Эразм писал другу в 1517 году, что тот должен выписать «Утопию» Мора, если не читал ее, и «пожелал увидеть истинный источник всех политических зол». А Мору Эразм писал о его книге: «Бургомистр Антверпена так доволен ею, что знает ее всю наизусть».

Г. М.

БЕСЕДЫ РАФАИЛА ГИТЛОДЕЯ О НАИЛУЧШЕМ УСТРОЙСТВЕ ГОСУДАРСТВА

Генрих VIII, непобедимый король Англии, государь, украшенный всеми добродетелями, подобающими великому монарху, имея некоторые разногласия немалой важности с Карлом, светлейшим принцем Кастильским, отправил меня во Фландрию в качестве своего посла для обсуждения и урегулирования дел между ними. Я был коллегой и спутником того несравненного человека Катберта Танстала, которого король с таким всеобщим одобрением недавно сделал хранителем свитков; но о нем я ничего не скажу — не потому, что боюсь, что свидетельство друга вызовет подозрения, а скорее потому, что его ученость и добродетели слишком велики, чтобы я мог воздать им должное, и настолько хорошо известны, что не нуждаются в моих похвалах, если только я не захочу, согласно пословице, «показывать солнце с фонарем». Те, кого принц назначил вести с нами переговоры, встретились с нами в Брюгге согласно договоренности; все они были достойными людьми. Маркграф Брюгге был их главой и главным человеком среди них; но тот, кого считали мудрейшим и кто говорил за остальных, был Джордж Темс, провост Кассельси: и искусство, и природа соединились, чтобы сделать его красноречивым; он был очень сведущ в законах и, обладая большими способностями, благодаря долгой практике в делах был очень искусен в их распутывании. После того как мы несколько раз встречались, не придя к соглашению, они на несколько дней уехали в Брюссель, чтобы узнать волю принца, а поскольку наши дела позволяли это, я отправился в Антверпен. Пока я был там, среди многих, кто навещал меня, был один, который был мне более приятен, чем кто-либо другой, — Петр Эгидий, уроженец Антверпена, человек большой чести и хорошего положения в своем городе, хотя и меньшего, чем он заслуживает; ибо я не знаю, найдется ли где-нибудь более ученый и лучше воспитанный молодой человек; ибо, будучи очень достойным и очень знающим человеком, он так вежлив со всеми людьми, так особенно добр к своим друзьям и так полон искренности и привязанности, что, пожалуй, не найдется и одного или двух человек, которые были бы во всех отношениях столь совершенными друзьями: он необычайно скромен, в нем нет лукавства, и все же ни у кого нет большего благоразумного простодушия. Его беседа была так приятна и так невинно весела, что его компания в значительной степени уменьшила тоску по возвращению в мою страну, к моей жене и детям, которую усилила четырехмесячная разлука. Однажды, когда я возвращался домой с мессы в церкви Святой Марии, которая является главной церковью и самой посещаемой из всех в Антверпене, я случайно увидел его, беседующим с незнакомцем, который, казалось, уже перешагнул цветущий возраст; его лицо было загорелым, у него была длинная борода, а плащ небрежно свисал с него, так что по его виду и одежде я заключил, что он моряк. Как только Петр увидел меня, он подошел и поприветствовал меня, и пока я отвечал на его любезность, он отвел меня в сторону и, указывая на того, с кем беседовал, сказал: «Видишь того человека? Я как раз думал привести его к тебе». Я ответил: «Он был бы очень желанным гостем ради тебя». «И ради него самого тоже, — ответил он, — если бы ты знал этого человека, ибо нет никого в живых, кто мог бы дать столь подробный отчет о неизвестных народах и странах, как он, что, я знаю, ты очень желаешь». «Тогда, — сказал я, — я не ошибся, ибо с первого взгляда принял его за моряка». «Но ты сильно ошибаешься, — сказал он, — ибо он плавал не как моряк, а как путешественник, или, вернее, философ. Этот Рафаил, который по своей семье носит имя Гитлодей, не невежда в латинском языке, но выдающимся образом сведущ в греческом, применив себя более к нему, чем к первому, потому что он много предавался философии, в которой, как он знал, римляне не оставили нам ничего ценного, кроме того, что можно найти у Сенеки и Цицерона. Он португалец по рождению и так стремился увидеть мир, что разделил свое имущество между братьями, разделил ту же опасность, что и Америкус Веспуций, и принял участие в трех из четырех его путешествий, которые сейчас опубликованы; только он не вернулся с ним в последнем, а получил от него разрешение, почти силой, чтобы быть одним из тех двадцати четырех, которые были оставлены в самом дальнем месте, куда они заходили в своем последнем путешествии в Новую Кастилию. Оставление его таким образом не доставило мало удовольствия тому, кто был более склонен к путешествиям, чем к возвращению домой, чтобы быть похороненным в своей собственной стране; ибо он часто говорил, что путь на небо одинаков из всех мест, и тот, у кого нет могилы, все еще имеет небеса над собой. И все же это расположение духа дорого бы ему стоило, если бы Бог не был очень милостив к нему; ибо после того, как он с пятью кастильцами пропутешествовал по многим странам, наконец, по странной удаче, он добрался до Цейлона, а оттуда до Каликута, где он очень счастливо нашел несколько португальских кораблей и, вопреки всем ожиданиям, вернулся в свою родную страну». Когда Петр сказал мне это, я поблагодарил его за доброту, с которой он намеревался познакомить меня с человеком, чья беседа, как он знал, была бы столь желанна; и после этого Рафаил и я обнялись. После того как были соблюдены те любезности, которые обычны у незнакомцев при первой встрече, мы все пошли в мой дом и, войдя в сад, сели на зеленую скамью и развлекали друг друга беседой. Он рассказал нам, что, когда Веспуций уплыл, он и его товарищи, оставшиеся в Новой Кастилии, постепенно втерлись в доверие к жителям страны, часто встречаясь с ними и обращаясь с ними мягко; и в конце концов они не только жили среди них без опасности, но и общались с ними фамильярно и так глубоко проникли в сердце принца, чье имя и страну я забыл, что он не только снабдил их в изобилии всем необходимым, но и удобствами для путешествий — как лодками, когда они передвигались по воде, так и повозками, когда они путешествовали по суше: он послал с ними очень верного проводника, который должен был представить и рекомендовать их другим принцам, которых они желали увидеть: и после многих дней пути они пришли к городам, и государствам, которые были как счастливо управляемы, так и хорошо населены. Под экватором и так далеко по обе стороны от него, как движется солнце, лежали обширные пустыни, выжженные вечным зноем солнца; почва была иссохшей, все выглядело мрачно, и все места были либо совершенно необитаемы, либо изобиловали дикими зверями и змеями, и немногими людьми, которые были не менее дикими и не менее жестокими, чем сами звери. Но по мере того, как они продвигались дальше, открывалась новая сцена, все становилось мягче, воздух менее жгучим, почва более зеленой, и даже звери были менее дикими: и, наконец, там были народы, города, которые не только имели взаимную торговлю между собой и со своими соседями, но и торговали как по морю, так и по суше с очень отдаленными странами. Там они нашли удобства для посещения многих стран со всех сторон, ибо ни один корабль не отправлялся в плавание, на котором он и его товарищи не были бы очень желанны. Первые суда, которые они видели, были плоскодонными, их паруса были сделаны из тростника и прутьев, плотно сплетенных вместе, только некоторые были из кожи; но впоследствии они нашли корабли с круглыми килями и парусами из парусины, во всех отношениях похожие на наши корабли, и моряки понимали как астрономию, так и навигацию. Он удивительно вошел к ним в милость, показав им использование иглы, о которой до тех пор они были совершенно невежественны. Раньше они плавали с большой осторожностью и только в летнее время; но теперь они считают все сезоны одинаковыми, полностью доверяя магниту, в котором они, возможно, более уверены, чем находятся в безопасности; так что есть основания опасаться, что это открытие, которое, как думали, окажется столь выгодным для них, может по их неосторожности стать поводом для большого вреда им. Но было бы слишком долго останавливаться на всем, что, как он сказал нам, он наблюдал в каждом месте, это было бы слишком большим отступлением от нашей нынешней цели: все, что необходимо рассказать о тех мудрых и благоразумных установлениях, которые он наблюдал среди цивилизованных народов, может быть, возможно, рассказано нами по более подходящему случаю. Мы задали ему много вопросов обо всем этом, на которые он отвечал очень охотно; мы не расспрашивали о чудовищах, чем не может быть ничего более обычного; ибо везде можно услышать о хищных собаках и волках и жестоких людоедах, но не так легко найти государства, которые хорошо и мудро управляются.

Как он рассказывал нам о многих вещах, которые были не так в тех вновь открытых странах, так он перечислял немало вещей, из которых можно было бы взять образцы для исправления ошибок тех народов, среди которых мы живем; о чем может быть дан отчет, как я уже обещал, в другое время; ибо в настоящее время я намерен только рассказать те подробности, которые он поведал нам о нравах и законах утопийцев: но я начну с повода, который привел нас к разговору об этом государстве. После того как Рафаил с большим суждением рассуждал о многих ошибках, которые были как среди нас, так и среди этих народов, обсудил мудрые установления как здесь, так и там и говорил так отчетливо об обычаях и управлении каждого народа, через который он прошел, как если бы он провел в нем всю свою жизнь, Петр, пораженный восхищением, сказал: «Я удивляюсь, Рафаил, как это выходит, что ты не поступаешь ни на чью королевскую службу, ибо я уверен, что нет никого, кому ты не был бы очень желанным; ибо твоя ученость и знание как людей, так и вещей таковы, что ты не только развлекал бы их очень приятно, но и был бы очень полезен им примерами, которые мог бы поставить перед ними, и советами, которые мог бы дать им; и таким образом ты и свои интересы соблюл бы, и был бы очень полезен всем своим друзьям». «Что касается моих друзей, — ответил он, — мне не нужно сильно беспокоиться, уже сделав для них все, что было возложено на меня; ибо когда я был не только в добром здравии, но свеж и молод, я распределил между своими родственниками и друзьями то, с чем другие люди не расстаются, пока не станут старыми и больными: когда они тогда неохотно отдают то, чем сами уже не могут наслаждаться. Я думаю, мои друзья должны оставаться довольными этим и не ожидать, что ради них я должен поработить себя какому-либо королю». «Тише едешь — дальше будешь!» — сказал Петр; «я не имею в виду, что ты должен быть рабом какого-либо короля, а только то, что ты должен помогать им и быть полезным им». «Изменение слова, — сказал он, — не меняет дела». «Но называй это как хочешь, — ответил Петр, — я не вижу другого пути, которым ты мог бы быть столь полезен как в частном порядке своим друзьям, так и обществу, и которым ты мог бы сделать свое собственное положение счастливее». «Счастливее?» — ответил Рафаил, — «разве этого можно достичь путем, столь отвратительным моему гению? Сейчас я живу, как хочу, на что, я полагаю, немногие придворные могут претендовать; и есть так много тех, кто ищет расположения великих людей, что не будет большой потери, если их не будут беспокоить ни мной, ни другими людьми моего склада». На это я сказал: «Я вижу, Рафаил, что ты не желаешь ни богатства, ни величия; и, действительно, я ценю и восхищаюсь таким человеком гораздо больше, чем кем-либо из великих людей в мире. И все же я думаю, что ты сделал бы то, что подобало бы столь благородной и философской душе, как твоя, если бы ты посвятил свое время и мысли общественным делам, даже если тебе случится найти это немного неудобным для себя; и этого ты никогда не сможешь сделать с такой пользой, как будучи принятым в совет какого-нибудь великого принца и побуждая его к благородным и достойным действиям, что, я знаю, ты сделал бы, если бы был на таком посту; ибо источники как добра, так и зла текут от принца на всю нацию, как из вечного источника. Столько учености, сколько у тебя, даже без практики в делах, или столь великая практика, как та, что была у тебя, без какой-либо другой учености, сделали бы тебя очень подходящим советником для любого короля». «Вы вдвойне ошибаетесь, — сказал он, — мистер Мор, как в своем мнении обо мне, так и в суждении, которое вы выносите о вещах: ибо, как у меня нет тех способностей, которые вы воображаете у меня есть, так, если бы они у меня были, общество ни на йоту не стало бы лучше, когда я принес бы в жертву свой покой ради него. Ибо большинство принцев посвящают себя больше делам войны, чем полезным искусствам мира; и в них я не имею никаких знаний, да и не очень желаю их; они, как правило, больше нацелены на приобретение новых королевств, правыми или неправыми путями, чем на хорошее управление теми, которыми они обладают: и среди министров принцев нет никого, кто не был бы настолько мудр, чтобы не нуждаться в помощи, или, по крайней мере, кто не считал бы себя настолько мудрым, что они воображают, что ни в чем не нуждаются; и если они и ищут кого-то, то только тех, к кому принц питает большое личное расположение, кого своими лестью и угодничеством они стараются привязать к своим собственным интересам; и, действительно, природа так создала нас, что мы все любим, когда нам льстят, и тешим себя своими собственными представлениями: старая ворона любит своих птенцов, а обезьяна — своих детенышей. Теперь, если при таком дворе, состоящем из людей, которые завидуют всем остальным и только восхищаются собой, человек предложил бы что-то, что он либо прочитал в истории, либо наблюдал в своих путешествиях, остальные подумали бы, что репутация их мудрости упадет и что их интересы будут сильно ущемлены, если они не смогут это высмеять: и, если бы все остальное не удалось, тогда они прибегли бы к тому, что такие-то вещи нравились нашим предкам, и было бы хорошо для нас, если бы мы могли хотя бы сравниться с ними. Они остановились бы на таком ответе как на достаточном опровержении всего, что можно было бы сказать, как будто это великое несчастье, что кто-то может оказаться мудрее своих предков. Но хотя они охотно отпускают все хорошие вещи, которые были среди людей прошлых веков, все же, если предлагаются лучшие вещи, они упрямо прикрываются этим оправданием почтения к прошлым временам. Я встречал эти гордые, угрюмые и нелепые суждения о вещах во многих местах, в частности однажды в Англии». «Вы когда-нибудь были там?» — сказал я. «Да, был», — ответил он, — «и пробыл там несколько месяцев, вскоре после того, как восстание на Западе было подавлено с великой резней бедных людей, которые были вовлечены в него».

«Я был тогда очень обязан тому преподобному прелату, Джону Мортону, архиепископу Кентерберийскому, кардиналу и канцлеру Англии; человеку, — сказал он, — Петр (ибо мистер Мор хорошо знает, кем он был), который был не менее почитаем за свою мудрость и добродетели, чем за высокий сан, который он носил: он был среднего роста, не сломленный старостью; его взгляд внушал скорее почтение, чем страх; его беседа была легкой, но серьезной и важной; он иногда находил удовольствие в том, чтобы испытать силу тех, кто приходил к нему как просители по делам, говоря резко, хотя и пристойно, с ними, и этим он обнаруживал их дух и присутствие духа; чем он был очень доволен, когда это не перерастало в наглость, поскольку это имело большое сходство с его собственным нравом, и он смотрел на таких людей как на самых подходящих людей для дел. Он говорил как изящно, так и веско; он был исключительно искусен в законах, обладал огромным пониманием и поразительной памятью; и те превосходные таланты, которыми природа наделила его, были улучшены изучением и опытом. Когда я был в Англии, король во многом полагался на его советы, и правительство, казалось, главным образом поддерживалось им; ибо с юности он был все время практиковался в делах; и, пройдя через многие превратности судьбы, он с большой ценой приобрел огромный запас мудрости, который не скоро теряется, когда он куплен так дорого. Однажды, когда я обедал с ним, за столом оказался один из английских юристов, который воспользовался случаем, чтобы пуститься в высокую похвалу суровому исполнению правосудия над ворами, «которые, — как он сказал, — тогда вешались так быстро, что иногда на одной виселице было двадцать человек!» и, после этого, он сказал, «что не может надивиться, как это случилось, что, поскольку так мало избегало наказания, все еще оставалось так много воров, которые продолжали грабить во всех местах». На это я (который осмелился говорить свободно перед кардиналом) сказал: «Не было причин удивляться этому делу, поскольку этот способ наказания воров не был ни справедливым сам по себе, ни хорошим для общества; ибо, поскольку суровость была слишком велика, средство не было эффективным; простая кража не является таким большим преступлением, чтобы она должна была стоить человеку жизни; никакое наказание, как бы сурово оно ни было, не способно удержать от грабежа тех, кто не может найти никакого другого способа к существованию. В этом, — сказал я, — не только вы в Англии, но и большая часть мира подражаете некоторым плохим учителям, которые более готовы наказывать своих учеников, чем учить их. Против воров установлены ужасные наказания, но было бы гораздо лучше принять такие хорошие меры, с помощью которых каждый человек мог бы быть поставлен в условия, как жить, и тем самым быть сохраненным от роковой необходимости красть и умирать за это». «Для этого было принято достаточно заботы», — сказал он; «есть много ремесел, и есть земледелие, с помощью которых они могут перебиваться, если только у них нет большего желания следовать дурным путям». «Это не поможет вашему делу», — сказал я, — «ибо многие теряют конечности в гражданских или иностранных войнах, как недавно в корнуоллском восстании, и некоторое время назад в ваших войнах с Францией, которые, будучи таким образом изувеченными на службе своему королю и стране, больше не могут следовать своим старым ремеслам и слишком стары, чтобы учиться новым; но поскольку войны — это только случайные вещи, и имеют интервалы, давайте рассмотрим те вещи, которые случаются каждый день. Среди вас есть большое количество дворян, которые сами по себе так же праздны, как трутни, которые существуют за счет труда других людей, за счет труда своих арендаторов, которых, чтобы увеличить свои доходы, они обдирают до костей. Это, действительно, единственный пример их бережливости, ибо во всем остальном они расточительны, вплоть до собственного обнищания; но, кроме этого, они носят с собой большое количество праздных людей, которые никогда не учились никакому искусству, с помощью которого они могли бы зарабатывать на жизнь; и эти, как только либо их лорд умирает, либо они сами заболевают, оказываются за дверью; ибо ваши лорды более готовы кормить праздных людей, чем заботиться о больных; и часто наследник не в состоянии содержать такую большую семью, как его предшественник. Теперь, когда желудки тех, кто таким образом оказался за дверью, становятся острыми, они грабят не менее остро; и что еще они могут сделать? Ибо когда, бродя повсюду, они износили как свое здоровье, так и свою одежду, и стали оборванными, и выглядят призрачно, люди знатные не примут их, а бедные люди не осмелятся сделать это, зная, что тот, кто был воспитан в праздности и удовольствиях и кто привык ходить со своим мечом и баклером, презирая всех соседей с дерзким презрением, как стоящих гораздо ниже его, не подходит для лопаты и мотыги; и он не будет служить бедному человеку за такую малую плату и на такой скудной диете, какую он может позволить себе дать ему». На это он ответил: «Этот сорт людей должен быть особенно лелеем, ибо в них заключается сила армий, для которых у нас есть нужда; поскольку их рождение вдохновляет их более благородным чувством чести, чем то, что можно найти среди ремесленников или пахарей». «Вы можете с таким же успехом сказать, — ответил я, — что вы должны лелеять воров из-за войн, ибо вы никогда не будете испытывать недостатка в одних, пока у вас есть другие; и как грабители иногда оказываются галантными солдатами, так солдаты часто оказываются храбрыми грабителями, столь близкий союз существует между этими двумя видами жизни. Но этот плохой обычай, столь распространенный среди вас, содержать много слуг, не является особенностью этой нации. Во Франции есть еще более пагубный сорт людей, ибо вся страна полна солдат, все еще содержащихся в мирное время (если такое состояние нации можно назвать миром); и они содержатся на жалованье по той же причине, которую вы приводите для тех праздных слуг вокруг дворян: это максима тех мнимых государственных деятелей, что для общественной безопасности необходимо иметь хороший корпус ветеранов-солдат всегда наготове. Они думают, что на необученных людей нельзя положиться, и они иногда ищут поводы для ведения войны, чтобы они могли обучать своих солдат искусству перерезания глоток, или, как заметил Саллюстий, «для поддержания своих рук в использовании, чтобы они не затупились от слишком долгого перерыва». Но Франция узнала ценой своего опыта, как опасно кормить таких зверей. Судьба римлян, карфагенян и сирийцев и многих других народов и городов, которые были как опрокинуты, так и совершенно разорены этими постоянными армиями, должна была бы сделать других мудрее; и глупость этой максимы французов ясно видна даже из того, что их обученные солдаты часто находят, что ваши необученные люди оказываются слишком крепкими для них, о чем я не буду много говорить, чтобы вы не подумали, что я льщу англичанам. Опыт каждого дня показывает, что механики в городах или клоуны в деревне не боятся сражаться с этими праздными джентльменами, если они не лишены трудоспособности из-за какого-либо несчастья в своем теле или не пали духом от крайней нужды; так что вам не нужно бояться, что эти хорошо сложенные и сильные люди (ибо только таких дворяне любят держать при себе, пока они не испортят их), которые сейчас становятся слабыми от безделья и размягчаются своим изнеженным образом жизни, были бы менее пригодны для действий, если бы они были хорошо воспитаны и хорошо заняты. И кажется очень неразумным, что ради перспективы войны, которая вам никогда не нужна, кроме как когда вы сами этого хотите, вы должны содержать так много праздных людей, которые всегда будут беспокоить вас в мирное время, которое всегда должно быть более учитываемо, чем война. Но я не думаю, что эта необходимость красть возникает только отсюда; есть другая причина этого, более специфичная для Англии». «Что это?» — сказал кардинал: «Увеличение пастбищ, — сказал я, — благодаря чему ваши овцы, которые по своей природе кротки и легко поддаются порядку, можно сказать, теперь пожирают людей и обезлюживают не только деревни, но и города; ибо везде, где обнаруживается, что овцы какой-либо почвы дают более мягкую и богатую шерсть, чем обычно, там дворянство и джентри, и даже те святые люди, аббаты! не довольствуясь старыми арендными платами, которые приносили их фермы, и не считая достаточным, что они, живя в свое удовольствие, не делают добра обществу, решают причинить ему вред вместо добра. Они останавливают ход земледелия, разрушая дома и города, сохраняя только церкви, и огораживают земли, чтобы они могли разместить своих овец в них. Как будто леса и парки поглотили слишком мало земли, эти достойные соотечественники превращают самые населенные места в пустыни; ибо когда ненасытный негодяй, который является чумой для своей страны, решает огородить много тысяч акров земли, владельцы, так же как и арендаторы, изгоняются из своих владений хитростью или силой, или, будучи измотанными дурным обращением, они вынуждены продать их; благодаря чему эти несчастные люди, как мужчины, так и женщины, женатые и неженатые, старые и молодые, со своими бедными, но многочисленными семьями (поскольку сельская работа требует много рук), все вынуждены менять свои места, не зная, куда идти; и они должны продать почти за бесценок свою домашнюю утварь, которая не могла принести им много денег, даже если бы они могли ждать покупателя. Когда эти небольшие деньги заканчиваются (ибо они будут скоро потрачены), что остается им делать, кроме как либо красть, и таким образом быть повешенными (Бог знает, насколько справедливо!), или ходить и просить? и если они делают это, их сажают в тюрьму как праздных бродяг, в то время как они охотно работали бы, но не могут найти никого, кто нанял бы их; ибо нет больше нужды в сельском труде, к которому они были приучены, когда не осталось пахотной земли. Один пастух может присматривать за стадом, которое будет заселять пространство земли, которое потребовало бы много рук, если бы его нужно было пахать и жать. Это, также, во многих местах поднимает цену на зерно. Цена на шерсть также так поднялась, что бедные люди, которые привыкли делать ткань, больше не в состоянии покупать ее; и это, также, делает многих из них праздными: ибо с момента увеличения пастбищ Бог наказал алчность владельцев гнилью среди овец, которая уничтожила огромное их количество — нам могло бы показаться более справедливым, если бы это пало на самих владельцев. Но, предположим, овцы увеличивались бы сколько угодно, их цена вряд ли упадет; поскольку, хотя их нельзя назвать монополией, потому что они не скуплены одним человеком, все же они находятся в немногих руках, и эти люди так богаты, что, поскольку их не принуждают продавать их раньше, чем они сами этого захотят, так они никогда не делают этого, пока не поднимут цену как можно выше. И по той же причине другие виды скота так дороги, потому что многие деревни были снесены, и весь сельский труд был сильно запущен, нет никого, кто делал бы своим делом разведение их. Богатые не разводят скот, как они делают с овцами, а покупают их тощими и по низким ценам; и, после того как они откормили их на своих землях, продают их снова по высоким ценам. И я не думаю, что все неудобства, которые это произведет, уже замечены; ибо, поскольку они продают скот дорого, так, если они потребляются быстрее, чем разводящие страны, из которых они привозятся, могут позволить их, тогда поголовье должно уменьшиться, и это должно неизбежно закончиться большим дефицитом; и этими средствами этот ваш остров, который казался в этом отношении самым счастливым в мире, пострадает много от проклятой алчности нескольких лиц: кроме этого, рост цен на зерно заставляет всех людей уменьшать свои семьи, насколько они могут; и что могут сделать те, кто уволен ими, кроме как либо просить, либо грабить? И к этому последнему человек с великим духом склоняется гораздо скорее, чем к первому. Роскошь также быстро проникает к вам, чтобы способствовать вашей бедности и нищете; существует чрезмерное тщеславие в одежде, и большие расходы на диету, и это не только в семьях дворян, но даже среди ремесленников, среди самих фермеров и среди всех рангов лиц. У вас также есть много позорных домов, и, кроме тех, что известны, таверны и эли-хаусы не лучше; добавьте к этому кости, карты, столы, футбол, теннис и квойты, в которых деньги быстро улетают; и те, кто приобщен к ним, должны, в заключение, взяться за грабеж для пополнения. Изгоните эти чумы и отдайте приказы, чтобы те, кто обезлюдил так много почвы, могли либо восстановить деревни, которые они снесли, либо сдать свои земли тем, кто сделает это; ограничьте эти скупки богатых, которые почти так же плохи, как монополии; оставьте меньше поводов для праздности; пусть земледелие будет установлено снова, и производство шерсти будет отрегулировано, чтобы таким образом можно было найти работу для тех компаний праздных людей, которых нужда заставляет быть ворами, или которые сейчас, будучи праздными бродягами или бесполезными слугами, наверняка станут ворами в конце концов. Если вы не найдете средства от этих зол, это тщетное дело хвастаться своей суровостью в наказании за кражу, которая, хотя она может иметь вид справедливости, все же сама по себе не является ни справедливой, ни удобной; ибо если вы позволяете своему народу быть плохо образованным и их нравам быть испорченными с младенчества, а затем наказываете их за те преступления, к которым их первое воспитание предрасположило их, что еще можно заключить из этого, кроме того, что вы сначала делаете воров, а затем наказываете их?»

«Пока я говорил так, Советник, который присутствовал, подготовил ответ и решил возобновить все, что я сказал, согласно формальности дебатов, в которых вещи, как правило, повторяются более верно, чем на них отвечают, как будто главное испытание, которое нужно сделать, было памяти людей. «Вы говорили мило, для незнакомца», — сказал он, — «услышав о многих вещах среди нас, которые вы не смогли хорошо обдумать; но я сделаю все дело ясным для вас и сначала повторю по порядку все, что вы сказали; затем я покажу, насколько ваше невежество в наших делах ввело вас в заблуждение; и, в последнюю очередь, отвечу на все ваши аргументы. И, чтобы я мог начать там, где обещал, было четыре вещи...» «Помолчите!» — сказал кардинал; «это займет слишком много времени; поэтому мы, в настоящее время, избавим вас от хлопот отвечать и оставим это до нашей следующей встречи, которая будет завтра, если дела Рафаила и ваши могут позволить это. Но, Рафаил, — сказал он мне, — я бы охотно узнал, по какой причине вы думаете, что кража не должна наказываться смертью: вы бы уступили ей? или вы предлагаете какое-либо другое наказание, которое будет более полезным для общества? ибо, поскольку смерть не сдерживает кражу, если бы люди думали, что их жизни будут в безопасности, какой страх или сила могли бы удержать злых людей? Напротив, они смотрели бы на смягчение наказания как на приглашение совершать больше преступлений». Я ответил: «Мне кажется очень несправедливым лишать человека жизни за немного денег, ибо ничто в мире не может быть равной ценности с жизнью человека: и если будет сказано, «что не за деньги человек страдает, а за нарушение закона», я должен сказать, крайняя справедливость — это крайняя несправедливость: ибо мы не должны одобрять те ужасные законы, которые делают малейшие правонарушения караемыми смертью, ни то мнение стоиков, которое делает все преступления равными; как будто нет разницы между убийством человека и взятием его кошелька, между которыми, если мы рассматриваем вещи беспристрастно, нет ни сходства, ни пропорции. Бог повелел нам не убивать, и должны ли мы убивать так легко за немного денег? Но если кто-то скажет, что этим законом нам только запрещено убивать кого-либо, кроме случаев, когда законы страны позволяют это, на тех же основаниях законы могут быть сделаны, в некоторых случаях, чтобы разрешить прелюбодеяние и лжесвидетельство: ибо Бог, отняв у нас право распоряжаться как своей, так и чужими жизнями, если утверждается, что взаимное согласие людей в создании законов может санкционировать убийство в случаях, в которых Бог не дал нам примера, что это освобождает людей от обязательства божественного закона и, таким образом, делает убийство законным действием, что это, как не отдавать предпочтение человеческим законам перед божественными? и, если это однажды допущено, по тому же правилу люди могут, во всех других вещах, накладывать какие угодно ограничения на законы Бога. Если, по закону Моисея, хотя он был грубым и суровым, как иго, наложенное на упрямый и рабский народ, люди только штрафовались, а не предавались смерти за кражу, мы не можем вообразить, что в этом новом законе милосердия, в котором Бог относится к нам с нежностью отца, Он дал нам большую лицензию на жестокость, чем Он дал евреям. По этим причинам я думаю, что предание воров смерти не является законным; и ясно и очевидно, что абсурдно и имеет плохие последствия для государства, что вор и убийца должны быть одинаково наказаны; ибо если грабитель видит, что его опасность та же, если он осужден за кражу, как если бы он был виновен в убийстве, это естественным образом побудит его убить человека, которого в противном случае он только ограбил бы; поскольку, если наказание то же самое, есть больше безопасности и меньше опасности обнаружения, когда тот, кто лучше всего может сделать это, устранен; так что слишком сильное запугивание воров провоцирует их на жестокость».

«Но что касается вопроса: «Какой более удобный способ наказания можно найти?» — я думаю, гораздо легче найти это, чем изобрести что-то худшее; почему мы должны сомневаться, что способ, который так долго был в употреблении среди старых римлян, которые так хорошо понимали искусство управления, был очень подходящим для их наказания? Они приговаривали тех, кого находили виновными в больших преступлениях, работать всю свою жизнь в карьерах или копать в шахтах с цепями на них. Но метод, который мне понравился больше всего, был тот, который я наблюдал в своих путешествиях в Персии, среди полилеритов, которые являются значительным и хорошо управляемым народом: они платят ежегодную дань королю Персии, но во всех других отношениях они свободная нация и управляются своими собственными законами: они лежат далеко от моря и окружены холмами; и, будучи довольны продуктами своей собственной страны, которая очень плодородна, они имеют мало торговли с какой-либо другой нацией; и поскольку они, согласно гению своей страны, не имеют склонности расширять свои границы, так их горы и пенсия, которую они платят персу, обеспечивают их от всех вторжений. Таким образом, у них нет войн среди них; они живут скорее удобно, чем со великолепием, и могут быть скорее названы счастливой нацией, чем выдающейся или знаменитой; ибо я не думаю, что они известны, даже по имени, кому-либо, кроме своих ближайших соседей. Те, кто признан виновным в краже среди них, обязаны сделать возмещение владельцу, а не, как это в других местах, принцу, ибо они считают, что принц не имеет большего права на украденные товары, чем вор; но если то, что было украдено, больше не существует, тогда товары воров оцениваются, и возмещение делается из них, остаток отдается их женам и детям; и они сами приговариваются служить в общественных работах, но не заключаются в тюрьму и не заковываются в цепи, если только не случается каких-то чрезвычайных обстоятельств в их преступлениях. Они ходят свободно и вольно, работая на общество: если они праздны или неохотны работать, их секут, но если они работают усердно, с ними хорошо обращаются и относятся без всякого знака упрека; только списки их вызываются всегда ночью, и тогда они запираются. Они не испытывают никакого другого беспокойства, кроме этого постоянного труда; ибо, поскольку они работают на общество, так они хорошо содержатся из общественного фонда, что делается по-разному в разных местах: в некоторых местах все, что дается им, собирается благотворительным взносом; и, хотя этот способ может казаться неопределенным, так милосердны наклонности этого народа, что они обильно снабжаются им; но в других местах общественные доходы откладываются для них, или есть постоянный налог или подушная подать, собираемая на их содержание. В некоторых местах они не ставятся на общественную работу, но каждый частный человек, у которого есть нужда нанять рабочих, идет на рыночные площади и нанимает их у общества, немного дешевле, чем он сделал бы свободного человека. Если они лениво выполняют свою задачу, он может подстегнуть их кнутом. Этим способом всегда есть какая-то работа, которая должна быть сделана ими; и, кроме своего пропитания, они зарабатывают кое-что еще для общества. Они все носят особую одежду, одного определенного цвета, и их волосы подстрижены немного выше ушей, и кусок одного из их ушей отрезан. Их друзьям разрешено давать им либо еду, питье, либо одежду, если они их надлежащего цвета; но это смерть, как для дающего, так и для берущего, если они дают им деньги; не менее наказуемо для любого свободного человека брать деньги от них по какой-либо причине; и это также смерть для любого из этих рабов (так они называются) обращаться с оружием. Те из каждого подразделения страны различаются особым знаком, который для них является смертельным делом отложить, выйти за пределы своих границ или разговаривать с рабом другой юрисдикции, и сама попытка побега не менее наказуема, чем сам побег. Это смерть для любого другого раба быть соучастником в этом; и если свободный человек вовлекается в это, он приговаривается к рабству. Те, кто обнаруживает это, вознаграждаются — если свободные люди, деньгами; и если рабы, свободой, вместе с прощением за то, что они были соучастниками в этом; чтобы они могли найти свою выгоду скорее в раскаянии в своем участии в таком замысле, чем в упорстве в нем.

«Это их законы и правила в отношении грабежа, и очевидно, что они столь же выгодны, сколь мягки и нежны; поскольку порок не только уничтожается и люди сохраняются, но с ними обращаются таким образом, чтобы заставить их увидеть необходимость быть честными и использовать остаток своей жизни в исправлении травм, которые они ранее нанесли обществу. Нет также никакой опасности их возвращения к своим старым обычаям; и так мало путешественники опасаются вреда от них, что они обычно используют их в качестве проводников из одной юрисдикции в другую; ибо у них не осталось ничего, чем они могли бы грабить или получить выгоду от этого, поскольку, так как они разоружены, само наличие денег является достаточным доказательством: и поскольку они наверняка наказываются, если обнаружены, так они не могут надеяться сбежать; ибо их одежда во всех ее частях отличается от того, что обычно носится, они не могут улететь, если только не захотят идти голыми, и даже тогда их обрезанное ухо выдало бы их. Единственная опасность, которой стоит опасаться от них, — это их заговор против правительства; но те из одного подразделения и района не могут сделать ничего существенного, если только общий заговор не был бы заложен среди всех рабов нескольких юрисдикций, что не может быть сделано, поскольку они не могут встретиться или поговорить вместе; ни один не решится на замысел, где сокрытие было бы столь опасным, а обнаружение столь прибыльным. Никто не теряет надежды на восстановление своей свободы, поскольку своим послушанием и терпением, и давая веские основания полагать, что они изменят свой образ жизни в будущем, они могут ожидать, наконец, получить свою свободу, и некоторые каждый год восстанавливаются в ней по хорошей характеристике, которая дается о них. Когда я рассказал все это, я добавил, что не вижу, почему такой метод не мог бы быть использован с большей пользой, чем та, которую можно было бы когда-либо ожидать от той суровой справедливости, которую Советник так сильно превозносил. На это он ответил: «Что это никогда не могло бы иметь место в Англии, не подвергая опасности всю нацию». Когда он сказал это, он покачал головой, сделал несколько гримас и замолчал, в то время как вся компания, казалось, была его мнения, кроме кардинала, который сказал: «Что было нелегко составить суждение о его успехе, поскольку это был метод, который никогда еще не был опробован; но если, — сказал он, — когда приговор о смерти был вынесен вору, принц отсрочил бы его на некоторое время и сделал бы эксперимент на нем, отказывая ему в привилегии убежища; и затем, если бы это имело хороший эффект на него, это могло бы иметь место; и, если бы это не удалось, худшим было бы исполнить приговор над осужденными лицами в конце концов; и я не вижу, — добавил он, — почему было бы либо несправедливо, либо неудобно, либо вообще опасно допускать такую задержку; по моему мнению, бродяги должны быть подвергнуты такому же обращению, против которых, хотя мы приняли много законов, все же мы не смогли достичь нашей цели». Когда кардинал закончил, они все похвалили предложение, хотя они презирали его, когда оно исходило от меня, но более особенно похвалили то, что относилось к бродягам, потому что это было его собственное наблюдение».

«Не знаю, стоит ли рассказывать о том, что последовало далее, ибо это было весьма нелепо; но я все же осмелюсь, так как это не чуждо нашему предмету, да и некоторая польза из этого может быть извлечена. Рядом стоял шут, который так искусно притворялся дураком, что казался им на самом деле; шутки, которые он отпускал, были столь холодны и скучны, что мы смеялись больше над ним, чем над ними, однако порой он говорил, словно невзначай, вещи не лишенные остроумия, подтверждая старую пословицу: “Тот, кто часто бросает кости, иногда делает удачный ход”. Когда один из присутствующих заметил, что я позаботился о ворах, а кардинал — о бродягах, так что осталось лишь предусмотреть некое общественное обеспечение для бедняков, которых болезнь или старость лишили возможности трудиться, шут сказал: “Предоставьте это мне, и я позабочусь о них, ибо нет таких людей, чей вид был бы мне более отвратителен, так как я слишком часто был ими измучен и их жалкими жалобами; но как бы жалобно они ни рассказывали свою историю, им никогда не удавалось вытянуть из меня ни пенни; ибо либо у меня не было желания им что-либо давать, либо, когда желание возникало, мне нечего было дать; и теперь они знают меня так хорошо, что не тратят сил зря, а позволяют мне пройти, не причиняя беспокойства, потому что ни на что не надеются — клянусь, не больше, чем если бы я был священником. Но я бы издал закон, чтобы всех этих нищих отправляли в монастыри: мужчин — к бенедиктинцам, чтобы сделать их послушниками, а женщин — в монахини”. Кардинал улыбнулся и одобрил это в шутку, но остальные восприняли это всерьез. Присутствовавший там богослов, человек суровый и угрюмый, был настолько доволен этой колкостью в адрес священников и монахов, что начал заигрывать с шутом и сказал ему: “Это не избавит вас от всех нищих, если вы не позаботитесь о нас, братьях-нищенствующих”. “Это уже сделано, — ответил шут, — ибо кардинал позаботился о вас тем, что предложил обуздать бродяг и заставить их работать, ведь я не знаю бродяг, подобных вам”. Это было хорошо встречено всей компанией, которая, взглянув на кардинала, заметила, что он не был этим недоволен; лишь сам монах был раздосадован, как легко можно себе представить, и пришел в такую ярость, что не мог удержаться от брани в адрес шута, называя его негодяем, клеветником, злословом и сыном погибели, а затем привел в свой адрес несколько страшных угроз из Священного Писания. Шут же посчитал, что находится в своей стихии, и принялся свободно отбиваться: “Добрый монах, — сказал он, — не гневайся, ибо написано: “Терпением вашим спасайте души ваши””. Монах ответил (ибо я передам вам его собственные слова): “Я не гневаюсь, ты палач; по крайней мере, я не грешу этим, ибо псалмопевец говорит: “Гневаясь, не согрешайте””. После этого кардинал мягко увещевал его и пожелал, чтобы он обуздал свои страсти. “Нет, милорд, — сказал он, — я говорю не иначе как из доброго рвения, которое я обязан иметь, ибо святые мужи имели доброе рвение, как сказано: “Ревность по доме Твоем снедает меня”; и мы поем в нашей церкви, что те, кто насмехался над Елисеем, когда он шел в дом Божий, ощутили на себе последствия его рвения, которое этот насмешник, этот мошенник, этот негодяй, возможно, тоже ощутит”. “Вы делаете это, возможно, с добрым намерением, — сказал кардинал, — но, на мой взгляд, было бы мудрее с вашей стороны, а возможно, и лучше для вас, не вступать в столь нелепый спор с шутом”. “Нет, милорд, — ответил он, — это было бы неразумно, ибо Соломон, мудрейший из людей, сказал: “Отвечай глупому по глупости его”, что я сейчас и делаю, показывая ему ров, в который он упадет, если не будет осторожен; ибо если многие насмешники над Елисеем, который был всего лишь одним лысым человеком, ощутили последствия его рвения, что же будет с насмешником над столькими монахами, среди которых так много лысых? У нас также есть булла, согласно которой все, кто насмехается над нами, отлучаются от церкви”. Когда кардинал увидел, что этому делу не будет конца, он сделал знак шуту удалиться, перевел разговор на другую тему и вскоре после этого встал из-за стола и, отпустив нас, отправился вершить суд».

«Таким образом, мистер Мор, я пустился в утомительную историю, за длину которой мне было бы стыдно, если бы (как вы меня настоятельно просили) я не заметил, что вы слушали ее так, будто не хотели упустить ни единого слова. Я мог бы сократить ее, но решил изложить вам подробно, чтобы вы могли заметить, как те, кто презирал то, что я предлагал, едва заметив, что кардиналу это не претит, тут же одобрили это, заискивали перед ним и льстили до такой степени, что всерьез аплодировали тому, что он одобрял лишь в шутку; и отсюда вы можете сделать вывод, насколько мало придворные ценили бы меня или мои советы».

На это я ответил: «Вы оказали мне огромную услугу этим рассказом; ибо, как все было изложено вами мудро и приятно, так вы заставили меня вообразить, будто я снова на родине и снова стал молодым, напомнив мне о том добром кардинале, в чьем доме я воспитывался с детства; и хотя вы по другим причинам очень дороги мне, вы еще дороже, потому что так чтите его память; но, несмотря на все это, я не могу изменить своего мнения, ибо по-прежнему считаю, что если бы вы смогли преодолеть то отвращение, которое питаете к дворам государей, вы могли бы, благодаря советам, которые в вашей власти дать, принести много пользы человечеству, а это главная цель, которую каждый добрый человек должен ставить перед собой в жизни; ибо ваш друг Платон считает, что народы будут счастливы, когда либо философы станут царями, либо цари — философами. Неудивительно, если мы так далеки от этого счастья, пока философы не считают своим долгом помогать царям своими советами». «Они не настолько низки духом, — сказал он, — чтобы не сделать этого охотно; многие из них уже сделали это в своих книгах, если бы только те, кто у власти, прислушались к их добрым советам. Но Платон верно рассудил, что пока сами цари не станут философами, те, кто с детства испорчен ложными представлениями, никогда полностью не примут советов философов, и это он сам нашел верным на примере Дионисия».

«Неужели вы не думаете, что если бы я находился при каком-нибудь короле, предлагая ему добрые законы и пытаясь вырвать все проклятые семена зла, которые я в нем обнаружил, меня бы либо выгнали из его двора, либо, по крайней мере, высмеяли за мои старания? Например, что бы я значил, если бы находился при короле Франции и был призван в его тайный совет, где несколько мудрых людей в его присутствии предлагали бы множество способов: например, какими искусствами и методами можно удержать Милан и вернуть Неаполь, который так часто ускользал из их рук; как можно покорить венецианцев, а вслед за ними и остальную Италию; и затем как Фландрия, Брабант, вся Бургундия и некоторые другие королевства, которые он уже проглотил в своих замыслах, могут быть присоединены к его империи? Один предлагает союз с венецианцами, который следует соблюдать до тех пор, пока он находит его выгодным, и что он должен делиться с ними советами и отдавать им часть добычи, пока успех не сделает его менее нуждающимся в них или менее опасающимся их, а затем это будет легко отобрать у них; другой предлагает наем немцев и обеспечение швейцарцев пенсиями; третий предлагает склонить императора деньгами, которые всемогущи для него; четвертый предлагает мир с королем Арагона и, чтобы скрепить его, уступку притязаний короля Наварры; другой считает, что на принца Кастилии нужно воздействовать надеждой на союз и что некоторых из его придворных нужно привлечь на сторону французской фракции пенсиями. Самый сложный вопрос из всех — что делать с Англией; нужно начать мирные переговоры, и, если на их союз нельзя положиться, его все же нужно сделать как можно более прочным, и их нужно называть друзьями, но подозревать как врагов: поэтому шотландцев нужно держать наготове, чтобы в любой момент натравить их на Англию; и нужно тайно поддерживать какого-нибудь изгнанного дворянина (ибо по Лиге это нельзя делать открыто), который имеет притязания на корону, благодаря чему этого подозрительного принца можно держать в страхе. Теперь, когда дела находятся в таком брожении и столько доблестных мужей объединяют советы, как вести войну, если такой ничтожный человек, как я, встал бы и пожелал им изменить все свои советы — оставить Италию в покое и оставаться дома, поскольку королевство Франция было действительно больше, чем могло быть хорошо управляемо одним человеком; что поэтому ему не следует думать о присоединении к нему других; и если после этого я предложил бы им решения ахориев, народа, живущего к юго-востоку от Утопии, которые давным-давно вступили в войну, чтобы присоединить к владениям своего принца другое королевство, на которое он имел некоторые притязания по древнему союзу: они завоевали его, но обнаружили, что хлопоты по его удержанию равны тем, с помощью которых оно было приобретено; что завоеванный народ всегда был либо в состоянии восстания, либо подвергался иностранным вторжениям, в то время как они были обязаны непрерывно воевать, либо за них, либо против них, и, следовательно, никогда не могли распустить свою армию; что в это время они были обременены налогами, их деньги уходили из королевства, их кровь проливалась ради славы их короля, не принося ни малейшей выгоды народу, который не получал от этого ни малейшего блага даже в мирное время; и что, поскольку их нравы были испорчены долгой войной, повсюду процветали грабежи и убийства, а их законы пришли в презрение; в то время как их король, отвлеченный заботами о двух королевствах, был менее способен уделить внимание интересам любого из них. Когда они увидели это и то, что этим бедам не будет конца, они по общему совету обратились с покорной просьбой к своему королю, желая, чтобы он выбрал, какое из двух королевств он больше всего хочет сохранить, поскольку он не может удерживать оба; ибо они были слишком великим народом, чтобы ими управлял разделенный король, поскольку никто не захотел бы добровольно иметь конюха, который был бы общим у него и у другого. После чего добрый принц был вынужден уступить свое новое королевство одному из своих друзей (который вскоре после этого был свергнут) и довольствоваться своим старым. К этому я бы добавил, что после всех этих военных попыток, огромных потрясений и истощения как казны, так и людей, которые должны последовать за ними, возможно, из-за какого-нибудь несчастья они могут быть вынуждены в конце концов отказаться от всего; поэтому казалось гораздо более предпочтительным, чтобы король совершенствовал свое древнее королевство, насколько мог, и заставлял его процветать как можно больше; чтобы он любил свой народ и был любим им; чтобы он жил среди них, управлял ими мягко и оставил другие королевства в покое, поскольку то, что досталось на его долю, было достаточно большим, если не слишком большим для него: — скажите, как, по-вашему, была бы выслушана такая речь?»

«Признаюсь, — сказал я, — думаю, не очень хорошо».

«Но что, — сказал он, — если бы я оказался среди другого рода министров, чьи главные ухищрения и консультации заключались бы в том, какими средствами можно увеличить сокровища принца? Где один предлагает повысить стоимость монеты, когда долги короля велики, и понизить ее, когда должны поступить его доходы, чтобы он мог и платить много малым, и в малом получать много. Другой предлагает предлог для войны, чтобы можно было собрать деньги для ее ведения, и чтобы мир был заключен, как только это будет сделано; и это с такими проявлениями религии, которые могли бы подействовать на народ и заставить их приписать это благочестию их принца и его нежности к жизням своих подданных. Третий предлагает некоторые старые заплесневелые законы, которые были упразднены долгим неиспользованием (и которые, как они были забыты всеми подданными, так они также были нарушены ими), и предлагает взимать штрафы по этим законам, что, поскольку это принесло бы огромные сокровища, могло бы служить очень хорошим предлогом, так как это выглядело бы как исполнение закона и свершение правосудия. Четвертый предлагает запрещение многих вещей под суровыми наказаниями, особенно таких, которые были против интересов народа, а затем освобождение от этих запретов за большие отступные тем, кто мог найти свою выгоду в их нарушении. Это послужило бы двум целям, обе из которых приемлемы для многих; ибо, как те, чья алчность побуждала их преступать закон, были бы сурово оштрафованы, так и продажа разрешений дорого выглядела бы так, будто принц заботится о своем народе и не стал бы легко или по низким ценам освобождать от чего-либо, что могло бы быть против общественного блага. Другой предлагает, чтобы судьи были надежно обеспечены, чтобы они могли всегда объявлять в пользу прерогативы; чтобы их часто вызывали ко двору, чтобы король мог слышать, как они обсуждают те вопросы, в которых он заинтересован; поскольку, как бы несправедливы ни были какие-либо из его притязаний, все же кто-нибудь из них, либо из противоречия другим, либо из гордости своей исключительности, либо чтобы угодить двору, нашел бы какой-нибудь предлог, чтобы дать королю благовидный повод добиться своего. Ибо если судьи хотя бы расходятся во мнениях, самая ясная вещь в мире становится благодаря этому спорной, и истина, будучи однажды поставленной под сомнение, король может тогда воспользоваться преимуществом, чтобы истолковать закон для своей собственной выгоды; в то время как судьи, которые упорствуют, будут склонены либо через страх, либо через скромность; и они, будучи таким образом завоеваны, все они могут быть отправлены на скамью, чтобы вынести приговор смело, как того хочет король; ибо благовидные предлоги никогда не будут отсутствовать, когда приговор должен быть вынесен в пользу принца. Будет либо сказано, что справедливость на его стороне, либо будут найдены какие-то слова в законе, звучащие в этом направлении, либо им будет придано принудительное значение; и, когда все остальное не удается, будет предложена несомненная прерогатива короля, как то, что выше всякого закона и к чему религиозный судья должен иметь особое уважение. Таким образом, все соглашаются с той максимой Красса, что у принца не может быть достаточно сокровищ, поскольку он должен содержать свои армии на них; что король, даже если бы он хотел, не может сделать ничего несправедливого; что вся собственность находится в нем, не исключая самих лиц его подданных; и что ни у кого нет никакой другой собственности, кроме той, которую король, по своей доброте, считает нужным оставить ему. И они думают, что в интересах принца, чтобы этого оставалось как можно меньше, как будто в его преимуществе, чтобы его народ не имел ни богатства, ни свободы, поскольку эти вещи делают их менее легкими и желающими подчиняться жестокому и несправедливому правительству. В то время как нужда и бедность притупляют их, делают их терпеливыми, подавляют их и ломают ту высоту духа, которая иначе могла бы расположить их к восстанию. Теперь, что если бы после всех этих предложений я встал и заявил, что такие советы и недостойны короля, и вредны для него; и что не только его честь, но и его безопасность заключались больше в богатстве его народа, чем в его собственном; если бы я показал, что они выбирают короля ради себя, а не ради него; что, благодаря его заботе и стараниям, они могут быть и спокойны, и в безопасности; и что, следовательно, принц должен больше заботиться о счастье своего народа, чем о своем собственном, как пастух должен больше заботиться о своем стаде, чем о себе? Также несомненно, что они сильно ошибаются, кто думает, что бедность нации является средством общественной безопасности. Кто ссорится больше, чем нищие? кто более искренне жаждет перемен, чем тот, кто недоволен своим нынешним положением? и кто бросается создавать беспорядки с такой отчаянной смелостью, как те, у кого нет ничего, что можно потерять, и кто надеется выиграть от них? Если бы король попал в такое презрение или зависть, что не мог бы удержать своих подданных в повиновении иначе, как угнетением и дурным обращением, и делая их бедными и несчастными, ему, безусловно, было бы лучше отказаться от своего королевства, чем удерживать его такими методами, которые заставляют его, сохраняя имя власти, терять достоинство, подобающее ей. Также не подобает достоинству короля царствовать над нищими, как над богатыми и счастливыми подданными. И поэтому Фабриций, человек благородного и возвышенного нрава, сказал: “он предпочел бы управлять богатыми людьми, чем быть богатым самому; поскольку изобиловать богатством и удовольствием, когда все вокруг скорбят и стонут, — значит быть тюремщиком, а не королем”. Он неумелый врач, который не может вылечить одну болезнь, не ввергнув своего пациента в другую. Так и тот, кто не может найти другого способа для исправления ошибок своего народа, кроме как отняв у них удобства жизни, показывает, что он не знает, что значит управлять свободным народом. Он сам должен скорее стряхнуть свою лень или отбросить свою гордость, ибо презрение или ненависть, которые его народ питает к нему, берут свое начало от пороков в нем самом. Пусть он живет на то, что принадлежит ему, не обижая других, и приспосабливает свои расходы к своим доходам. Пусть он наказывает преступления и своим мудрым поведением старается предотвратить их, а не быть суровым, когда он позволил им стать слишком распространенными. Пусть он не опрометчиво возрождает законы, которые отменены неиспользованием, особенно если они были давно забыты и никогда не были нужны. И пусть он никогда не берет никакого штрафа за нарушение их, на что судья не дал бы согласия в частном лице, но смотрел бы на него как на хитрого и несправедливого человека за то, что он претендует на это. К этим вещам я бы добавил тот закон макарийцев — народа, живущего недалеко от Утопии, — по которому их король в день, когда он начал царствовать, связан клятвой, подтвержденной торжественными жертвоприношениями, никогда не иметь одновременно более тысячи фунтов золота в своих сокровищах или столько серебра, сколько равно этому по стоимости. Этот закон, говорят нам, был принят превосходным королем, который больше заботился о богатстве своей страны, чем о своем собственном богатстве, и поэтому предусмотрел против накопления такого количества сокровищ, которое могло бы обеднить народ. Он думал, что умеренная сумма может быть достаточной для любого случая, если у короля возникнет необходимость в ней против мятежников или у королевства против вторжения врага; но что этого недостаточно, чтобы побудить принца вторгаться в права других людей — обстоятельство, которое было главной причиной его принятия этого закона. Он также думал, что это хорошее обеспечение для той свободной циркуляции денег, которая так необходима для хода торговли и обмена. И когда король должен распределять все те чрезвычайные поступления, которые увеличивают сокровищницу сверх должной меры, это делает его менее склонным угнетать своих подданных. Такой король будет ужасом для злых людей и будет любим всеми добрыми».