«Вольтер: очерк жизни и творчества»

VOLTAIRE: A SKETCH OF HIS LIFE AND WORKS

WITH SELECTIONS FROM HIS WRITINGS

By

J. M. Wheeler & G. W. Foote.

London

1891

CONTENTS

ВВЕДЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

РАННИЕ ГОДЫ

БЕГСТВО В АНГЛИЮ

ПРИМЕРЫ ИЗ АНГЛИИ

В СИРЕ

«КАНДИД»

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

ЕГО ХАРАКТЕР И ЗАСЛУГИ

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ВОЛЬТЕРУ

ИЗБРАННОЕ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ВОЛЬТЕРА

История

Войны

Политика

Вопрос о народонаселении

Путь природы

Молитва

Сомнение и умозрение

Доктор Панглос и дервиш

Мотивы поведения

Себялюбие

Уезжай из своей деревни

Религиозные предрассудки

Священная история

Дурак и плут

«Delenda est Carthago»

Иисус и Мухаммед

Как распространяются верования

Суеверие

Библия

Пресуществление

Сны и призраки

Умерщвление плоти

Рай

Магия

ОТДЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ

ВВЕДЕНИЕ

Мой вклад в эту небольшую книгу о Вольтере весьма незначителен. Мой старый друг и коллега, г-н Дж. М. Уиллер, написал большую часть следующих страниц, прежде чем привлек мое внимание к этому предприятию. Я просмотрел его рукопись вместе с ним и помог внести некоторые изменения и дополнения. Я также читал корректурные оттиски и предложил еще несколько улучшений — если я могу так выразиться без излишнего самолюбия. Это все, что я сделал. Заслуга за все остальное принадлежит ему. Мое имя помещено на титульном листе по двум причинам. Первая заключается в том, что я могу теперь, как и в других случаях, быть связанным с дорогим другом и коллегой в этой дани уважения Вольтеру. Вторая — в том, что любое влияние, которым я обладаю, может быть использовано для того, чтобы помочь этому тому получить то распространение, которого он заслуживает.

ФУТ.

November, 1891

ПРЕДИСЛОВИЕ

Смелым был бы тот, кто попытался бы сказать что-то совершенно новое о Вольтере. Его жизнь была описана многократно, и существует множество рассуждений о его характере и влиянии. Эта небольшая книга, которую к двухсотлетию со дня его рождения я предлагаю как дань уважения свободомыслящего памяти великого освободителя, не имеет иных претензий, кроме как быть компиляцией, стремящейся в краткой форме показать часть работы и влияния этого человека. Но у нее есть своя точка зрения. Именно как свободомыслящего, реформатора и апостола разума и всеобщей веротерпимости я ценю Вольтера, и я рассматривал его главным образом в этом аспекте. За очерк основных моментов его карьеры я обязан многим источникам, включая Кондорсе, Дюверне, Деснуастера, Партона, Эспинасса, Коллинза и Сэйнтсбери, к которым отсылается читатель, желающий получить более полную информацию. Также можно рекомендовать содержательную работу г-на Джона Морли и очерк полковника Хэмли.

То, что в этом году мы празднуем двухсотлетие со дня рождения Вольтера, должно напомнить нам о том, как далеко наш век ушел от его времени, а также о том, как многим мы обязаны нашим предшественникам. Распространение демократии и прогресс науки, которые отличают наше время, во многом обязаны блестящим иконоборцам прошлого века, среди которых Вольтер был главным. Оценивая работу смеющегося мудреца Франции, мы должны помнить, что в его дни во Франции все еще действовали феодальные законы, и человека могли бросить в тюрьму на всю жизнь без всякого суда. Считалось, что бедные рождаются в мир для служения богатым, и их долг — быть покорными своим господам, не только добрым и кротким, но и строптивым. Правосудие покупалось так же легко, как драгоценности. Церковь была всемогуща, а свободомыслие — преступлением. Если влияние Вольтера уже не то, что прежде, то это потому, что он изменил это положение. Мы больше не можем остро чувствовать те беды, с которыми он боролся. Однако его работа отнюдь не завершена полностью. Пока остается хоть какой-то остаток суеверий, нетерпимости и угнетения, его неустанная борьба против «гадины» должна служить вдохновением для всех, кто борется за освобождение и прогресс человечества.

Ноябрь 1894 г. Дж. М. УИЛЛЕР.

РАННИЕ ГОДЫ

Двести лет назад, 21 ноября 1694 года, в Париже на свет появился ребенок. В книге крещений на следующий день было записано имя Франсуа Мари Аруэ, а позже юноша сам окрестил себя Вольтером(1). Младенец был настолько слаб, что его «окропили» (термин, используемый для неофициального домашнего крещения), опасаясь, что не останется времени для церковного обряда.

1. Он был младшим сыном. Имя Вольтер, возможно, является анаграммой Arouet l. j. (le jeune — младший), где u заменено на r, а j на r. Подобным же образом его старый колледжский наставник, аббат Тулье, превратил себя с помощью аналогичного анаграмматического процесса в аббата Оливе, опустив ненужную букву h из своего первоначального имени. Этот метод преобразования плебейского имени в более благородное, по-видимому, был не редкостью в те времена, так как Жан Батист Поклен взял имя Мольер, а Шарль Секонда — Монтескье.

Возможно, что-то было не так с совершением священного обряда, поскольку ребенок, безусловно, вырос, думая больше о «мире, плоти и дьяволе», чем о другой троице — Отце, Сыне и Святом Духе. Его отец был почтенным адвокатом, а мать происходила из знатного рода. Его крестным отцом и первым наставником был аббат де Шатонеф, который не сделал из него набожного человека, но познакомил его со своей подругой, знаменитой Нинон де Ланкло, престарелой Аспазией, которая, как говорят, внушила страсть аббату Гедуэну в возрасте восьмидесяти лет и которая была настолько впечатлена юным Вольтером, что оставила ему наследство в две тысячи франков, чтобы он мог обеспечить себя библиотекой.

Вольтер еще ребенком проявил непревзойденную легкость в стихосложении. Он получил образование в иезуитском колледже, и последователи Иисуса с тех пор упрекают его в иезуитстве. Возможно, он действительно впитал некоторую их «политику» в пропаганде своих идей. Конечно, он увидел достаточно лицемерия и аморальности религиозных наставников, чтобы испытать отвращение к этому черному делу, и в зрелом возрасте говорил, что иезуиты не научили его ничему стоящему.

Он выучил некоторое количество латыни и кучу глупостей. Но, каким бы посредственным ни было это образование, оно послужило стимулом для его уже проявившейся литературной склонности. Говорят, что Вольтер сказал отцу, когда покинул колледж в возрасте пятнадцати лет: «Я хочу быть литератором, и никем больше». «Это, — как сообщается, ответил г-н Аруэ, — профессия человека, который хочет быть обузой для своей семьи и умереть от голода». Он не хотел слышать никакой чепухи. Франсуа должен изучать право; и с этой целью он отправился в Париж. В течение трех лет предполагалось, что он будет этим заниматься, но он уделял больше внимания веселому обществу Тампля, куда его ввел крестный отец, «самый забавный малый в мире», и которым руководил аббат де Шольё. Время, которое он был вынужден проводить за изучением права и за столом прокурора, отнюдь не было потеряно для его будущего, будь то в погоне за славой или богатством. Во время этого ненавистного ученичества он, несомненно, почерпнул некоторые знания о праве и делах, которые сослужили ему хорошую службу в последующие годы. Он рассказывает нам, что отец считал его пропащим, потому что он вращался в хорошем обществе и писал стихи. За них он получил достаточную репутацию, чтобы быть сначала сосланным в Тюль, затем в Сюлли и, наконец, брошенным в Бастилию по подозрению в написании пасквилей на правительство. Ходячая история рассказывает, как регент, прогуливаясь однажды в Пале-Рояле, встретил Вольтера и обратился к нему, предложив пари, что покажет ему то, чего он никогда раньше не видел. «Что это?» — спросил Вольтер. «Бастилия». «Ах, монсеньер! Я приму Бастилию как увиденную». На следующее утро, в мае 1717 года, Вольтер был арестован в своей спальне и заключен в Бастилию.

После почти года заключения, во время которого он нанес последние штрихи к своей трагедии «Эдип» и набросал эпическую «Генриаду», в которой изобразил Варфоломеевскую ночь, ужасы религиозного фанатизма и торжество веротерпимости при Генрихе IV, он был освобожден и доставлен к регенту. Пока Вольтер ждал аудиенции, началась гроза. «Дела не могли бы идти хуже, — сказал он вслух, — если бы наверху было регентство». Его сопровождающий, представляя его регенту, повторил это замечание: «Я привожу вам молодого человека, которого Ваше Высочество только что выпустило из Бастилии и которого вам следует отправить обратно». Регент рассмеялся и пообещал, если он будет хорошо себя вести, обеспечить его. «Благодарю Ваше Высочество за то, что взяли на себя заботу о моем столе, — ответил Вольтер, — но умоляю вас больше не беспокоиться о моем ночлеге».

В его первой пьесе «Эдип» появился знаменитый двустишие:

“Nos prêtres ne sont pas ce qu’un vain peuple pense!

Notre crédulité fait toute leur science.” (1)

1. «Наши священники — не то, что воображают глупые люди; вся их наука происходит от нашей доверчивости».

Эти строки были впоследствии отмечены Кондорсе как «первый сигнал войны, которую не могла погасить даже смерть Вольтера». Именно в этот период он впервые взял имя Аруэ де Вольтер. Он создал еще две трагедии, «Артемида» и «Мариамна»; комедию «Балагур» и подготовил свою всемирно известную «Генриаду». Портрет, написанный Ларжильером примерно в этот период, часто гравировался. На нем изображен красивый молодой джентльмен, полный грации и духа, с улыбающимся ртом, оживленными глазами, интеллектуальным лбом и изящной рукой в изящном жабо.

БЕГСТВО В АНГЛИЮ

Историю о том, как Вольтер попал в Англию, стоит рассказать, так как она иллюстрирует положение вещей во Франции в начале прошлого века. Вольтер покинул Францию ради Англии, которую он пожелал посетить благодаря знакомству с лордом Болингброком. Это была его хиджра, откуда он вернулся полноправным пророком французов. Он уехал поэтом, вернулся философом. Обедая за столом герцога Сюлли, он осмелился не согласиться с шевалье де Роган-Шабо, родственником кардинала Рогана. Аристократ спросил: «Кто этот молодой человек, который так громко говорит?» «Месье шевалье, — ответил Вольтер, — это человек, который не носит великого имени, но знает, как чтить то имя, которое он носит»(1). Было невыносимо, чтобы сын буржуа так высказывал свое мнение Рогану. Несколько дней спустя, снова обедая у герцога, его вызвали ложным сообщением, схватили и избили палками наемники, пока голос не крикнул: «Довольно». Это слово было новым ударом, так как молодой поэт узнал голос шевалье. Он вернулся к герцогу и попросил его помочь добиться возмещения ущерба. Его светлость пожал плечами и не обратил больше внимания на это оскорбление своего гостя. Вольтер больше никогда не навещал герцога и, как говорят, вычеркнул имя его предка из «Генриады». Он был столь же безуспешен в попытках добиться возмещения у регента. «Вы поэт, и вас хорошенько отдубасили; что может быть естественнее?» Он удалился, чтобы изучать английский язык и фехтование; и вновь появился с вызовом шевалье, который принял его, но сообщил своим родственникам. По закону простолюдину было запрещено вызывать дворянина. На следующее утро вместо встречи с де Роганом он встретил офицеров, вооруженных письмом с печатью (ордером на арест), отправляющим его в Бастилию. После почти месяца заключения он был освобожден при условии, что покинет страну. Не желая проводить второй год в тюрьме, он сам подал прошение о разрешении посетить Англию. Вольтер остро чувствовал унижение, которому его подвергли. В инструкции, написанной из Англии своему агенту, он говорит: «Если мои должники воспользуются моим несчастьем и отсутствием, чтобы отказать в платеже, вы не должны утруждать себя приведением их к разуму: это пустяк». И все же была написана книга о скупости Вольтера.

1. Некоторые источники говорят, что Вольтер сказал: «Вы, милорд, последний из своего дома; я — первый из своего».

Вольтер был доставлен в Кале и прибыл в Англию в Троицын понедельник 1726 года. Он высадился недалеко от Гринвича и стал свидетелем ярмарки. Все казалось ярким. Парк и река были полны оживления. Здесь не было Бастилии, не было страха перед преследованиями со стороны знати или полицейских шпионов. У него были отличные рекомендации. С Болингброком он познакомился в изгнании в Ла-Сурс в 1721 году и научился уважать прославленного англичанина, который обладал «всей ученостью своей страны и всей вежливостью нашей». Вольтера, как и Поупа, можно назвать, по крайней мере на какое-то время, ревностным учеником изгнанного английского государственного деятеля. Теперь Вольтер был изгнанником; Болингброк, на время, хозяином в Доули, близ Аксбриджа. Но у него были и другие английские друзья, в частности г-н (впоследствии сэр Эверард) Фолкенер, английский купец, торговавший в Леванте, из дома которого в Уондсворте датировано большинство его писем. К сэру Эверарду Вольтер всегда сохранял самые теплые чувства дружбы, а сорок лет спустя оказал гостеприимство его сыновьям.

Вольтер провел в Англии два года и восемь месяцев, живя часть времени на Мейден-Лейн в Ковент-Гардене, а другую часть — в Уондсворте. Этот визит был, вероятно, самым важным событием в его жизни. Именно здесь он зажег факел свободомыслия, которым поджег континент. Здесь он освоил аргументы английских деистов — Болингброка, Толанда, Тиндала, Шефтсбери, Чабба, Коллинза и Вулстона, которые впоследствии использовал с таким эффектом. Здесь он увидел преимущества парламентского правления. Здесь он впитал философию Локка и науку Ньютона. Действительно, можно сказать, что едва ли найдется хоть одно из важных произведений Вольтера, которое не несло бы следов его визита в нашу страну. И все же об этой знаменательной эпохе его жизни сохранилось мало сведений. Когда он стал знаменитым, каждое письмо и анекдот сохранялись, но в 1727 году Вольтер был лишь многообещающим молодым человеком. Карлейль в десятой книге своего «Фридриха Великого» говорит: «Но лишь пустота и видимая тьма царят во всех его биографиях в этот период его жизни, который был важнее всех прочих для исследования». Г-да Дж. К. Коллинз и А. Баллантайн с тех пор сделали многое, чтобы прояснить этот примечательный период.

Поуп был одним из тех, кого Вольтер хотел увидеть. Он уже описал его как «самого элегантного, самого правильного и самого гармоничного поэта, который когда-либо был в Англии». Поуп с трудом говорил по-французски, а Вольтер не мог объясниться. Поскольку результат был неудовлетворительным, Вольтер не искал дальнейшего общения, пока не овладел языком. Анекдот в «Истории сцены» Четворта гласит, что он имел обыкновение посещать театр с пьесой в руках. Благодаря этому методу он достиг большего мастерства в языке за неделю, чем мог бы достичь за месяц иным способом. Мадам де Жанлис имела дерзость утверждать, что Вольтер никогда не знал английского, однако несомненно, что он мог, не пробыв в этой стране и нескольких месяцев, как говорить, так и писать на нем свободно. К 16 ноября 1726 года он написал Поупу после несчастного случая, произошедшего с поэтом во время поездки недалеко от поместья Болингброка в Доули. Переписываясь со своим другом Тьерио во Франции, он иногда использовал английский язык по той же причине, по которой, как он говорил, Буало писал на латыни — чтобы его не поняли слишком любопытные люди. Говорят, что Вольтер однажды нашел свое знание английского практически полезным. Французы были непопулярны, и в одной из своих прогулок он подвергся угрозам со стороны толпы. Он сказал: «Храбрые англичане, разве я уже недостаточно несчастен, не родившись среди вас?» Его красноречие имело такой успех, что, по словам Лоншана и Ваньере, люди хотели нести его на плечах до самого дома.

Находясь в этой стране, он написал на английском языке часть своей трагедии «Брут», вдохновленной Болингброком и посвященной ему,

и два эссе: одно о гражданских войнах во Франции, другое об эпической поэзии. Во введении к эссе он выражает свое понимание собственной позиции как литератора в чужой стране. Поскольку эти эссе, хотя и популярные в то время, сейчас редки, я переписываю из них абзац или два:

«Истинная цель повествования — наставлять людей, а не потакать их злобе. Мы должны быть заняты главным образом тем, чтобы давать правдивый отчет обо всех полезных вещах и необыкновенных людях, знание и подражание которым было бы благом для нашей страны. Путешественник, который пишет в таком духе, — это купец более благородного рода, который ввозит в свою родную страну искусства и добродетели других народов».

В своем «Эссе об эпической поэзии» Вольтер показывает, что изучал Мильтона, хотя его критику едва ли можно считать шагом вперед по сравнению с критикой Аддисона. Он проявляет постоянное восхищение Тассо, к которому его, возможно, привлекли его страдания от рук низкого дворянства. Он говорит:

«Вкус англичан и французов, хотя и враждебный к любому механизму, основанному на волшебстве, должен простить, даже похвалить таковой у Армиды, поскольку он является источником стольких красот. К тому же она магометанка, и христианская религия позволяет нам верить, что эти неверные находятся под непосредственным влиянием дьявола». В этом эссе впервые упоминается история о Ньютоне и яблоне.

Вольтер внимательно изучал все отрасли английской литературы. Он читал Шекспира и восхищался его «гением», порицая его «неправильность». Он был первым, кто представил его своим соотечественникам, хотя впоследствии стремился уменьшить то, что считал их чрезмерно высоким мнением. Произведения Драйдена, Уоллера, Прайора, Конгрива, Уичерли, Ванбру, Рочестера и Аддисона были поглощены, и он проявил особый интерес к остроумному «Гудибрасу» Батлера. Он был знаком с популярными проповедями архиепископа Тиллотсона и умозрениями Беркли. Он читал работы Шефтсбери, Тиндала, Чабба, Гарта, Мандевиля и Вулстона.

Вольтер познакомился с большинством знаменитостей в Англии. Он посетил остроумного Конгрива, который умолял своего гостя считать его не автором, а джентльменом. Вольтер ответил с жаром: «Если бы у вас было несчастье быть просто джентльменом, я бы никогда не пришел вас навестить». Он знал Джеймса Томсона, автора «Времен года», и «обнаружил в нем великий гений и великую простоту». С дидактичным Юнгом, автором «Ночных мыслей», который прославлял Бога своим «эгоизмом, обращенным к небесам», он завязал дружбу, которая оставалась нерушимой, несмотря на их разногласия во мнениях по вопросам религии. Он продвигал среди своих английских друзей список подписки на «Генриаду», что имело большой успех — хотя король Георг II не любил «поэзию» — и выдержало три издания за короткий период. Деньги, полученные таким образом, легли в основу состояния, которое Вольтер накопил не своими сочинениями, а способностью к финансам. В то время во Франции, как заметил наш автор, «чтобы составить малейшее состояние, лучше было сказать четыре слова любовнице короля, чем написать сто томов». Можно сказать, что его пребывание в Англии обеспечило ему как независимость ума, так и независимость состояния.

Что больше всего радовало его в Англии, так это свобода дискуссий. В год, когда он приехал, Элволл был оправдан по обвинению в богохульстве, были опубликованы собрания сочинений Толанда, а также «Схема буквального пророчества» Коллинза и «Первый дискурс о чудесах» Вулстона. Успех этой последней работы, которая смело применяла остроумие и насмешку к евангельскому повествованию, поразил его восхищением. Однако в тот самый месяц, когда Вольтер покинул Англию (март 1729 г.), Вулстон был судим и приговорен к году тюремного заключения и штрафу в 100 фунтов стерлингов. Вольтер предложил треть этой суммы, но храбрый заключенный отказался дать заверение, что не будет больше нарушать закон, и умер в тюрьме в 1733 году. Вольтер всегда отзывался о Вулстоне с величайшим уважением.

Вольтер сохранил свое уважение к Англии и англичанам до самого конца. Оливер Голдсмит рассказывает, что однажды вечером он был в его компании, когда один из присутствующих взялся поносить английский язык и литературу. Дидро защищал их, но не блестяще. Вольтер некоторое время слушал в молчании, что, как отмечает Голдсмит, было удивительно, ибо это была одна из его любимых тем. Однако около полуночи «Вольтер, наконец, казалось, очнулся от своей задумчивости. Весь его облик казался оживленным. Он начал свою защиту с величайшей элегантностью, смешанной с духом, и время от времени он ронял свои тончайшие удары насмешки на своего антагониста; и его речь длилась до трех часов утра. Должен признаться, что, будь то из-за национальных пристрастий или из-за элегантной чувствительности его манеры, я никогда не был более очарован, и я не помню столь абсолютной победы, как та, которую он одержал в этом споре».

Вольтер переписывался с английскими друзьями до самого последнего периода своей жизни. Среди его корреспондентов были лорд и леди Болингброк, сэр Э. Фолкенер, Свифт, Юм, Робертсон, Гораций Уолпол, Джордж Колман и лорд Чатем. Мы находим, что он просит Фолкенера прислать ему «Лондонский журнал» за последние три года. Тому же другу он писал из Потсдама в 1752 году, надеясь, что его «Оправдание Болингброка» переведено, так как это раздражало бы священников, «которых я ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть до скончания века». В следующем году, из Берлина, он говорит: «Я надеюсь приехать сам, чтобы напечатать свои истинные работы и быть похороненным в стране свободы. Мне не нужна подписка, я не желаю никакой выгоды. Если мои работы будут аккуратно напечатаны и дешево проданы, я удовлетворен».

Тьерио он сказал: «Если бы я не был обязан заботиться о своих делах во Франции, поверьте, я бы провел остаток своих дней в Лондоне». Много лет спустя он писал своему другу Киту: «Если бы я не обосновался в свободном уголке Женевы, я бы, конечно, жил в свободном уголке Англии; я тридцать лет был учеником вашего образа мыслей». В возрасте семидесяти лет он перевел «Юлия Цезаря» Шекспира. Г-н Коллинз говорит: «Доброту и гостеприимство, которые он получил, он никогда не забывал и пользовался любой возможностью, чтобы отплатить за них. Быть англичанином всегда было верным паспортом к его любезному вниманию». Он сравнивал англичан с их собственным пивом: «пена сверху, осадок на дне, но основная масса превосходна». Когда Мартин Шерлок посетил его в Фернее в 1776 году, он нашел старика, которому тогда было восемьдесят три года, все еще полным воспоминаний о своем визите в Англию. Его сады были разбиты на английский манер, его любимыми книгами были английские классики, темой, к которой он настойчиво направлял разговор, была английская нация.

Память о Вольтере была весьма дурно встречена в стране, которую он так любил. Более века на него изливались клевета и поношения. Джонсон сказал о Руссо: «Я скорее подпишу приговор о его ссылке, чем приговор любому преступнику, который вышел из Олд-Бейли за многие годы». Босуэлл: «Сэр, вы считаете его таким же плохим человеком, как Вольтер?» Джонсон: «Ну, сэр, трудно установить пропорцию беззакония между ними». И это представляет мнение, которое долго сохранялось среди религиозных классов. Но наконец стало признаваться, что, при всех своих несовершенствах, которые, в конце концов, были несовершенствами века, в котором он жил, он посвятил свой блестящий гений делу истины и прогресса человечества. Он сделал свое изгнание в Англии поводом для накопления тех запасов интеллекта, с помощью которых он так успешно боролся с предрассудками прошлого и провозглашал принципы свободы, и оправдал то, что его ставят в первых рядах среди освободителей человеческого разума.

ПРИМЕРЫ ИЗ АНГЛИИ

Несколько инцидентов объединились, чтобы направить внимание Вольтера на клерикализм как врага прогресса и человечества. Вскоре после его возвращения во Францию умерла знаменитая актриса Адриенна Лекуврёр, к которой он питал глубокое уважение и которая играла героинь его пьес. Парижское духовенство отказало ей в христианском погребении из-за ее профессии, и ее тело было брошено в канаву на скотном дворе на берегу Сены. Вольтер, который считал театр одним из самых мощных инструментов культуры и цивилизации, сразу же отомстил и освятил ее память прекрасной одой, пылающей огнем глубокого пафоса, в которой он пользуется случаем, чтобы противопоставить это обращение с тем, как в Англии поступили с актрисой миссис Олдфилд, которая была похоронена в Вестминстерском аббатстве. Г-н Леки говорит: «Человеком, который сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы снять клеймо, лежавшее на актерах, был, несомненно, Вольтер. В самом деле, есть нечто удивительно благородное в неутомимом рвении, с которым он направляет поэзию и красноречие, острейшее остроумие и тончайшие рассуждения на защиту тех, кто так долго был без друзей и презираем».

Когда Вольтер опубликовал свои «Письма об английской нации», экземпляры были конфискованы правительством, а издатель брошен в Бастилию. Автор снова вкусил бы неудобства этого места, если бы не получил своевременного предупреждения от своего друга Д’Аржанталя и не нашел убежища в Лотарингии, а затем на Рейне, в то время как его книга была разорвана на куски и сожжена в Париже палачом как оскорбительная для религии, добрых нравов и уважения к власти. У Вольтера, по-видимому, были веские причины опасаться обращения необычайной строгости, если бы он подчинился приказу сдаться под стражу, чего он благоразумно не сделал. «У меня смертельное отвращение к тюрьме, — писал он Д’Аржанталю. — Я болен; спертый воздух убил бы меня, и меня, вероятно, бросили бы в темницу».

«Письма об англичанах» Вольтера читаются в наши дни как столь мягкое произведение, что трудно понять причину его запрета. И все же это был верный инстинкт, который обнаружил, что работа направлена против принципа власти. Внедрение английской мысли было суждено стать взрывным элементом, разрушающим феодализм Европы. Более того, там были некоторые жесткие удары по положению вещей во Франции. «Английская нация, — говорит Вольтер, — единственная, которой удалось ограничить власть королей, сопротивляясь ей». И снова: «Как я люблю английскую смелость, как я люблю людей, которые говорят то, что думают!»

Вольтер приводит своеобразную причину того, почему англичане не оценили «Тартюфа» Мольера, оригинала Моуворма, если не Урии Хипа. Он говорит, что им не нравится изображение персонажей, которых они не знают. «Там едва ли знают имя святоши, но хорошо знают имя честного человека. Там не увидишь слабоумных, которые вкладывают свои души в чужие руки, ни тех мелких честолюбцев, которые устанавливают деспотическую власть над женщинами, ранее распутными и всегда слабыми, и над мужчинами, еще более слабыми и презренными». Мы полагаем, что Вольтер должен был видеть общество главным образом таким, каким оно было среди свободомыслящих. Мог бы он дать столь благоприятный вердикт, если бы посетил нас сейчас? То же самое относится к его утверждению, что «не было привилегии охоты на землях гражданина, которому в то же время не разрешается стрелять из ружья на своем собственном поле». Но это, как и более важное утверждение, что «никто не освобождается от налогов за то, что он дворянин или священник», вероятно, предназначалось исключительно для пользы его соотечественников. Он, однако, не удержался от небольшой насмешки над несоответствиями, которые обнаружил у наших соотечественников. Так, он отмечает в одном из своих писем: «Они изучают Ванини и переводят Лукреция, чтобы месье дофин выучил наизусть, а затем, высмеивая политеизм древних, поклоняются Собранию святых».

Те, кто воспитан в распространенном заблуждении, что Вольтер был лишь насмешником, будут удивлены, обнаружив, в какой умеренной манере он говорит о квакерах. Здесь, где была такая отличная возможность для насмешек, Вольтер показывает, что искренне восхищался их простотой жизни, мужеством их убеждений, их свободой от поповщины и их неприязнью к войне. В этих «Письмах», как и во всех своих трудах, он доказывает, насколько он был воплощением новой эры, своим смело выраженным предпочтением промышленных занятий военным.

В своих замечаниях о Церкви Англии Вольтер, однако, дает безошибочный штрих своего качества: «Нельзя иметь государственную должность в Англии или Ирландии, не будучи в числе верных англикан. Эта причина, которая является отличным доказательством, обратила так много нонконформистов, что не двадцатая часть нации находится вне лона господствующей церкви».

Упомянув о «святом рвении» министров против диссентеров и нижней палаты Конвокации, которые «время от времени сжигали нечестивые книги, то есть книги против них самих», он говорит: «Когда они узнают, что во Франции молодые люди, известные только своим развратом и возведенные в сан прелатов женскими интригами, открыто предаются своим любовным похождениям, сочиняют любовные песни, каждый день устраивают изысканные ужины, а затем идут молить об озарении Святого Духа, смело называя себя преемниками апостолов — они благодарят Бога, что они протестанты. Но они отвратительные еретики, подлежащие сожжению всеми чертями, как говорит мастер Франсуа Рабле; и поэтому я не вмешиваюсь в их дела».

Пресвитерианам приходится немногим лучше, ибо Вольтер рассказывает, что, когда король Карл сдался шотландцам, они заставляли этого несчастного монарха выслушивать по четыре проповеди в день. Им мы обязаны тем, что только светские люди играют в карты по воскресеньям: «остальная часть нации идет либо в церковь, либо в таверну, либо к своим любовницам».

Его восхищение английской философией было поразительным для французского ума. «Опыт» Локка стал его философским евангелием. «В течение тридцати лет, — пишет он в 1768 году, — меня преследовала толпа фанатиков, потому что я сказал, что Локк — это Геркулес метафизики, который установил границы человеческого разума».

В СИРЕ

Общее восхищение Локком и Ньютоном укрепило его привязанность к маркизе дю Шатле, даме, отличавшейся от других женщин своего века любовью к наукам. С ней Вольтер прожил более пятнадцати лет в замке Сире в Шампани, «вдали от безумной толпы и ее низменных раздоров», и, как выразился Вольтер, «в девяти милях от лимона». Вольтеру вначале было сорок, а мадам — двадцать семь, она не была ни красивой, ни хорошо сложенной, но приятной. Она сочетала ученость со страстью к удовольствиям, и благодаря солидному состоянию, которое Вольтер принес в дом, могла удовлетворять оба вкуса. Жизнь в Сире разнообразилась поездками в Париж, Брюссель и Со, где он написал «Задига», одну из своих самых легких и характерных бурлескных историй.

Над мадам дю Шатле много смеялись; но в дни, когда дамы получают призы по математике, это должно остаться в прошлом. Тяжелый интеллектуальный труд, а не погоня за удовольствиями, характеризовал жизнь в Сире, или, скорее, его обитатели находили удовольствие в своей работе. Мадам переводила Ньютона или изучала Лейбница. Ее учитель математики работал над физикой в галерее, построенной специально для него. Вольтер помогал каждому по очереди или, всегда верный своей первой любви — драме, был занят написанием или постановкой трагедии или комедии для театра, также пристроенного к поместью. Его продуктивность была, как всегда, непрерывной. В то время, когда он впервые поселился там, был опубликован «Опыт о человеке» Поупа. Это навело его на мысль о «Рассуждении о человеке», в котором он стремился не оправдать пути Бога перед человеком, а сделать человека довольным своей долей, не задаваясь тщетно вопросами о причинах и следствиях вещей. Вместе с мадам он написал «Элементы философии Ньютона», работу, высоко оцененную лордом Брумом, который говорит: «Способность объяснять абстрактный предмет на легком и точном языке, языке, который никоим образом не ниже достоинства науки, хотя вполне подходит для понимания непосвященных лиц, несомненно, показана таким образом, что остается только сожалеть, что исключительно одаренный автор не направил свой факел во все тайники естественной философии». Французское правительство, несмотря на влияние аристократических друзей, отказалось печатать работу, направленную против системы Декарта, и том пришлось печатать в Голландии. Для мадам, которая презирала текущие истории «старых альманахов», вместо которых Вольтер стремился создать что-то более полезное для читателей, он написал свой «Опыт о нравах и духе народов», в котором впервые в современной литературе применил философию к преподаванию истории. Он развеял скучные сны и обманы монахов и сосредоточил внимание на реальном положении вещей. Для Вольтера самое обычное изобретение, улучшающее человеческую долю, важнее битв и осад. Он придает значение физическому и интеллектуальному совершенствованию человека. Брум отмечает, что «Философия истории» Вольтера была написана как прелюдия к «Опыту о духе народов», но вся работа заслуживает этого названия. Бакль причисляет его к Болингброку и Монтескье, отцам современной истории, и всем скептикам; и даже сейчас, говорит Леки, ни один историк не может читать его без пользы. Другими вкладами в историю были «История Карла XII», шедевр яркого и энергичного повествования, и «Век Людовика XIV». Именно здесь он написал свою слишком знаменитую «Орлеанскую девственницу», которую впоследствии описал как «свинство», а также некоторые из своих самых известных пьес, включая «Ильзиру», «Зулину», «Блудного сына», «Магомета» и «Меропу», лучшую из своих трагедий. С тем озорным духом, в котором он всегда находил удовольствие, он убедил Папу принять посвящение своей пьесы «Магомет», а затем смеялся над его непогрешимым Святейшеством за неспособность увидеть, что стрелы, якобы направленные против самозванца из Аравии, на самом деле были нацелены на фанатизм в другом месте.

Своей первой и последней любви, французскому театру, Вольтер посвятил около шестидесяти пьес, большинство из которых — трагедии. «Заиры» и «Меропы» достаточно, чтобы показать превосходство, которого он достиг в классической драме. Первая была написана за три недели, удивительный tour de force. «Олимпия» — написанная в старости — заняла всего шесть дней, хотя в этом мы должны согласиться с другом, который сказал автору, что ему не следовало отдыхать на седьмой день. Пьесы Вольтера действительно содержат отдельные прекрасные пассажи, но в них нет богатого изображения характеров, необходимого для произведений первого ранга. Было хорошо замечено, что в своих драмах, как и в истории, он стремился изобразить не столько отдельных людей, сколько эпохи. В «Магомете» его тема — великий фанатизм; в «Альзире» — завоевание Америки; в «Бруте» — формирование римской власти; в «Смерти Цезаря» — возвышение империи или крах этой власти. Примечательно, что, несмотря на избыток комического таланта, Вольтер предпочитал посвящать свой ум трагедии, а не комедии, в которой, можно было бы подумать, он преуспел бы. По правде говоря, его желание поддерживать достоинство сцены мешало ему блистать в комедии. Вольтер также в этот период написал «Жизнь Мольера», в которой смешал критику с биографией.

Мадам де Графиньи, которая гостила в Сире, говорит, что он был так жаден до своего времени, так поглощен своей работой, что иногда приходилось отрывать его от стола к ужину. «Но за столом у него всегда есть что рассказать, очень остроумное, очень странное, очень забавное, что часто не звучало бы хорошо, кроме как из его уст, и что показывает его таким, каким он сам себя для нас нарисовал —

Toujours un pied dans le cercueil,

De l’autre faisant des gambades.”(1)

Одной ногой всегда в могиле,

А другой резвясь.

«Сидеть рядом с ним за ужином — как это восхитительно!» — добавляет она. Вольтер в Сире был в безопасности и мог посвятить себя своему естественному призванию в литературной работе. Мадам дю Шатле иногда была «невыносима», но она оберегала его от многих неприятностей и немного помогала ему при дворе. Благодаря герцогу де Ришелье, его покровителю и должнику, он был назначен королевским историографом в 1745 году с жалованьем в две тысячи ливров, а в следующем году был избран одним из «сорока» Французской академии.

Его жизнь с мадам дю Шатле показала ему возможность того, что женщина может быть интеллектуальным спутником мужчины. С каким презрением он заставляет даму, которая требует равных прав в вопросе развода со своим мужем, сказать:

«Мой муж отвечает, что он моя голова и мой начальник, что он выше меня более чем на дюйм, что он волосат, как медведь, и что, следовательно, я обязана ему всем, а он мне ничем». Это было задолго до того, как подумали о правах женщин.

Вольтер и Фридрих Великий.

Еще находясь в Сире, Вольтер получил много лестных приглашений от принца Прусского. Их переписка, по словам Карлейля, «сверкает заметно эпистолярной грацией и живостью», хотя сейчас она интересна главным образом как иллюстрация двух памятных характеров и их века. Вольтер помогал ему с его «Анти-Макиавелли», заметив впоследствии, что если бы у Макиавелли был принц в качестве ученика, самым первым, что он посоветовал бы ему сделать, было бы написать именно так. Фридрих был полон решимости добиться личного знакомства и присутствия знаменитого поэта и философа. Много фимиама и взаимного восхищения было расточено, и, наконец, когда он взошел на престол, Вольтер нанес ему несколько визитов. В одном случае это был дипломатический визит, чтобы укрепить союз между Францией и Пруссией. Маколей насмехается над этой «детской тягой к политическому отличию», а Фридрих замечает, что он не привез с собой никаких верительных грамот. Переписка и взаимное восхищение продолжались. Карлейль характерно говорит: «Восхищение искреннее с обеих сторон, больше всего со стороны принца, и экстравагантно выраженное с обеих сторон, больше всего со стороны Вольтера». В одном из своих писем Фридрих говорит: «в природе может быть только один Бог и один Вольтер». Если Вольтер был более экстравагантен, чем это, по крайней мере, краска была нанесена более деликатно. Лесть Фридриха, действительно, была сделана не очень тщательно. Так, в письме к Вольтеру он говорит: «Вы подобны белому слону, из-за которого ведут войну король Персии и Великий Могол; и обладание которым составляет один из их титулов. Если вы приедете сюда, вы увидите во главе моего: «Фридрих, милостью Божьей, король Пруссии, курфюрст Бранденбургский, обладатель Вольтера и т. д., и т. д.»». Но маркиза дю Шатле считала, что никакой король не должен вытеснять даму. Она любила его; «jamais pour deux» (никогда для двоих), говорит она; и, возможно, в глубине души сожалела о репутации, которая всегда должна была быть соперником. После ее смерти Фридрих возобновил свое приглашение, выразив себя теперь «одним из ваших старых друзей», и Вольтер, оторвавшись от своих якорей, позволил соблазнить себя атмосферой двора, который он раньше находил мало подходящим для любителя истины, справедливости и свободы.

Первый из этих визитов, в сентябре 1740 года, сатирически описан Вольтером: «Меня провели в апартаменты его величества, в которых я не нашел ничего, кроме четырех голых стен. При свете восковой свечи я заметил маленькую узкую кровать, шириной в два с половиной фута, в чулане, на которой лежал маленький человек, завернутый в утренний халат из синего сукна. Это было его величество, который лежал, потея и дрожа под нищенским одеялом, в сильном приступе лихорадки. Я поклонился и начал свое знакомство с того, что пощупал его пульс, как будто я был его первым врачом. Приступ прошел, и он встал, оделся и сел за стол с Альгаротти, Кейзерлингом, Мопертюи, послом при Генеральных штатах и мной; где за ужином мы рассуждали глубочайшим образом о бессмертии души, естественной свободе и андрогинах Платона». Фридрих говорит в письме к Жордану от 24 сентября: «Я наконец увидел Вольтера, с которым так хотел познакомиться; но, увы! я видел его, когда был под влиянием своей лихорадки, и когда мой ум и мое тело были одинаково вялыми. Теперь, с такими людьми, как он, нельзя быть больным; напротив, нужно быть очень здоровым и даже, если возможно, в лучшем состоянии, чем обычно. Он обладает красноречием Цицерона, мягкостью Плиния и мудростью Агриппы: он объединяет, одним словом, все, что желательно из добродетелей и талантов трех величайших людей древности. Его интеллект всегда в работе; и каждая капля чернил, падающая с его пера, мгновенно превращается в остроумие. Он декламировал нам «Магомета», замечательную трагедию, которую он сочинил, что привело нас в восторг: что касается меня, я мог только восхищаться в молчании».

История общения и разрыва дружбы между Вольтером и Фридрихом — «двумя самобытными людьми своего века», как называет их Карлейль, — была бесподобно описана тем великим писателем, чей темперамент и подготовка позволили ему воздать должное одному и так мало — другому. Вольтера следует извинить за его желание наставить короля на путь разума и просвещенной веротерпимости ради мира. Но Потсдамский двор, по правде говоря, был не местом для него, и французы вполне естественно считали его дезертиром. Маколей пишет: «Мы без колебаний скажем, что беднейший литератор того времени в Лондоне, спящий в барже, обедающий в подвале с бумажным галстуком и шампуром вместо булавки для рубашки, был более счастливым человеком, чем любой из литературных приживальщиков при дворе Фридриха». Положение Вольтера неизбежно должно было вызывать зависть, а его язвительный ум был обречен на неприятности. Он мог за вознаграждение подправить французские стихи короля, но не мог удержаться от насмешек над его поэзией. «У меня здесь целая кипа грязного белья короля, которое нужно отбелить», — сказал он однажды, указывая на рукописи, присланные ему для исправления; и гонцы, конечно, передали этот сарказм его величеству. С другой стороны, Вольтер услышал от Жюльена Офре де Ламетри, автора «Человека-машины», которого Вольтер называл самым откровенным атеистом в Европе, что король сказал: «Мне нужен Вольтер еще на год — апельсин съедают, прежде чем выбросить кожуру». Эта апельсиновая корка застряла у Вольтера в горле, и когда атеист Ламетри умер 11 ноября

1751 года, съев пирог, который считался фазаньим, но на самом деле был из орла и свинины, Вольтер замечает: «Мне хотелось бы задать Ламетри на смертном одре новые вопросы об апельсиновой корке. Эта прекрасная душа, будучи на пороге ухода из мира, не посмела бы лгать. Есть много оснований полагать, что он сказал правду». Вольтер не мог подчиниться ни господству придворной клики, ни их хозяину. Он оскорбил Фридриха не столько письмом, сколько публикацией своего беспощадного осмеяния Мопертюи, президента Берлинской академии наук — учреждения, предложенного Вольтером, который сам же и рекомендовал Мопертюи на пост президента, — в своей бесподобной «Диатрибе доктора Акакия, врача папы», которую, по словам Маколея, даже в наши дни нелегко читать любому, кто хоть немного чувствует смешное, не смеясь до слез. Но публичное оскорбление президента его Академии было оскорблением короля, и произведение было публично сожжено, а Вольтер взят под арест. Однако дело замяли, хотя Вольтер вернул свой крест и ключ от должности, которые король отослал обратно. Вольтер мудро попытался избавиться от невыносимого стеснения и использовал плохое самочувствие как предлог для бегства, отправившись сначала в Пломбьер на воды. Но он не удержался и послал еще один выстрел в бедного Мопертюи; и король, возможно, посчитав, что тот утратил право на снисхождение, решил наказать его. Во Франкфурте, номинально свободном городе, но фактически управляемом прусским резидентом, он был арестован вместе со своей племянницей мадам Дени и задержан в гостинице, даже после того как сдал свой золотой ключ камергера, крест и ленту ордена «За заслуги», а также свой экземпляр частным образом изданного тома стихов королевского рифмоплета, за который он и был приказан к аресту. Этот том был, очевидно, самым важным предметом в таких опасных руках, тем более что, как говорили, он содержал сатиры на правящих монархов. Вольтер оставил его в Лейпциге и был вынужден ждать под охраной солдат, пока тот прибудет, а также пока король не даст ему разрешение проследовать во Францию. Вольтер излил свой гнев, сочинив то, что он назвал «Мемуарами жизни господина де Вольтера», в которых все недостатки и слабости короля, реальные и воображаемые, а также его литературные претензии были беспощадно высмеяны. Фридрих простил Вольтера за то, что тот был им же обижен, и некоторое время спустя сделал первый шаг к примирению, вернув ему том стихов. Дружеская переписка возобновилась, хотя, вероятно, каждый чувствовал, что им лучше на расстоянии. Вольтер, даже держа в столе эту пасквильную «Жизнь», которую, возможно, никогда не собирался публиковать, был достаточно великодушен и дальновиден, чтобы попытаться примирить Пруссию и Францию в то время, когда Фридрих был в самом тяжелом положении; в то время как Фридрих был достаточно велик, чтобы разрешить свободное распространение пасквиля в Берлине. Морли говорит: «Действительно внести вклад, пусть даже самый скромный, например, в мир между Пруссией и ее врагами в 1759 году, было бы неизмеримо большим делом для человечества, чем любая книга, которую мог бы написать Вольтер. И, что еще более примечательно, книги Вольтера не обладали бы той силой, если бы не это его постоянное стремление находиться в теснейшем контакте с практическими делами мира». «Какого монарха в Европе вы боитесь больше всего?» — спросили однажды Фридриха, который откровенно ответил: «Короля Вольтера», ибо здесь он знал, что перед ним властитель, чье королевство не имеет границ и который передаст свое влияние потомкам. Фридрих дожил до того, чтобы произнести панегирик ему перед Берлинской академией в год его смерти. «Слава Вольтера, — предсказал он, — будет расти из века в век, передавая его имя бессмертию».

«КАНДИД»

После этого катастрофического завершения придворной жизни Вольтер решил попробовать полную независимость. Получив отказ в разрешении обосноваться во Франции, он приобрел поместье недалеко от Женевы. Его проживание здесь привело его к переписке, поначалу дружеской, с самым знаменитым из ее граждан, Жаном-Жаком Руссо. Существовала естественная несовместимость характеров, которая быстро привела к ссоре. Оба были чувствительны, и Руссо не мог вынести даже доброжелательных насмешек. О «Общественном договоре» Руссо Вольтер сказал, что он настолько убедил его в красоте человека в естественном состоянии, что после прочтения он бегал по комнате на четвереньках. Его ответом на упрек Руссо за его пессимистическую поэму о Лиссабонском землетрясении стал бессмертный «Кандид», а местью Руссо было пренебрежительное замечание, что он его не читал. Когда Руссо счел нужным включить Вольтера в число воображаемых заговорщиков против него, с которыми он абсурдно связывал Юма, Вольтер написал Д’Аламберу: «Мне не в чем себя упрекнуть, кроме того, что я слишком хорошо думал и говорил о нем».

Вольтер поначалу, кажется, был очарован доктриной «Опыта о человеке» Поупа. Однако позже он писал: «Те, кто восклицает, что все хорошо, — шарлатаны. Шефтсбери, который первым сделал эту басню модной, был очень несчастным человеком. Я видел Болингброка, ставшего жертвой досады и ярости, а Поуп, которого он склонил облечь эту жалкую шутку в стихи, был достоин жалости не меньше, чем любой человек, которого я когда-либо знал: изуродованный телом, неудовлетворенный духом, всегда больной, всегда в тягость самому себе и преследуемый сотней врагов до самого последнего момента. Назовите мне, по крайней мере, имена нескольких счастливых людей, которые скажут мне: “Все хорошо”». Его оптимизм пострадал во время его жизненного пути и был полностью разрушен землетрясением в Лиссабоне в 1755 году. На эту тему он написал серьезную поэму, примечательную признанием трудности примирения зла в мире с благостью Бога. Та же тема была рассмотрена в гротескной манере в «Кандиде», одном из самых мудрых и остроумных произведений. Философия никогда не была так триумфально опровергнута и высмеяна, как оптимизм в «Кандиде». Событие теснится за событием, аргумент сталкивается с сатирой, иллюстрация сменяет насмешку — все для того, чтобы показать, что страдания существования опровергают утверждение, будто это лучший из всех возможных миров. В один момент мы вынуждены плакать, созерцая зверства бесчеловечности; в следующий — вынуждены смеяться над ее абсурдностью. Ханжи могут быть шокированы некоторыми эпизодами. Вольтер говорил, что он не рожден воспевать святых. Он сам не был святым, а скорее одним из тех грешников, которые принесли миру больше пользы, чем все его святые. Но влияние этого произведения глубоко благотворно. Оно чисто гуманитарно. Война, религиозные преследования, рабство, пытки и все формы жестокости становятся ненавистными благодаря изложению фактов; и все это сделано в такой очаровательной, даже легкомысленной манере, что мы смеемся, будучи глубоко взволнованными. Шопенгауэр и Гартман наслаждались жизнью, в то время как Вольтер большую часть своих дней был болен; но они никогда не вкладывали в свой пессимизм жизнерадостность «Кандида». И его особенность в том, что он делает все низменные инстинкты человека столь же смешными, сколь и отвратительными.

Этот характер проявляется во всех его работах, но как фантастическая повесть «Кандид» стоит особняком. Он выявляет самые характерные качества Вольтера: его острый глаз на причуды и слабости; его отвращение к жестокости и беззаконию в высших эшелонах власти; его презрение к фальши и отсутствие всякого почтения к величию бессмысленных обычаев. По едкой сатире его превосходят «Путешествия Гулливера». Но он короче; прикосновение легче, и он проникнут не угрюмой мизантропией, а сердечной филантропией. Персонажи — грубые карикатуры. Был ли когда-нибудь такой нелепый абсурд, как доктор Панглосс? И события невероятны. Был ли когда-нибудь такой неудачливый герой, как Кандид? Какая череда несчастий! Кандид путешествует по миру в поисках своей потерянной возлюбленной Кунигунды, встречая войну, инквизицию, пытки, кораблекрушение, пиратство и рабство со всеми сопутствующими ужасами. Даже землетрясение в Лиссабоне включено в повествование; однако с причудливым упорством Панглосс цепляется за свою хрупкую философию.

Когда он вновь встречает Кандида, который оставил своего наставника как мертвого, он так рассказывает о своих приключениях: «Но, мой дорогой Панглосс, — сказал Кандид, — как же случилось, что я снова вижу вас?» — «Это правда, — ответил Панглосс, — вы видели, как меня повесили; по идее, меня должны были сжечь; но, помните, лил проливной дождь, когда меня собирались поджарить. Шторм был такой сильный, что они отчаялись разжечь огонь; поэтому меня повесили, потому что ничего другого не оставалось. Хирург купил мое тело, принес домой и препарировал меня. Он сделал сначала крестообразный разрез от пупка до шеи. Нельзя было быть повешенным хуже, чем я. Палач Святой инквизиции был иподиаконом и действительно сжигал людей по всем правилам, но что касается повешения, он был новичком; веревка была мокрой и не скользила должным образом, петля не затянулась — короче говоря, я продолжал дышать. Крестообразный разрез заставил меня закричать, так что мой хирург отпрянул и, вообразив, что препарирует дьявола, в смертельном страхе убежал, кубарем скатившись с лестницы. Его жена, услышав шум, прибежала из соседней комнаты и увидела меня, растянутого на столе с моим крестообразным разрезом. Еще более напуганная, чем муж, она тоже побежала вниз и упала на него. Когда они немного пришли в себя, я услышал, как она сказала хирургу: “Милый, как ты мог подумать о препарировании еретика? Разве ты не знаешь, что дьявол всегда в них? Я сейчас же побегу к священнику, чтобы он пришел и изгнал злого духа”. Я дрожал с головы до ног, слыша, как она говорит в таком духе, и приложил остатки сил, чтобы закричать: “Сжальтесь надо мной!” Наконец, португальский цирюльник набрался смелости, зашил мою рану, и его жена даже выходила меня. Я был на ногах примерно через две недели. Цирюльник устроил меня лакеем к рыцарю Мальтийского ордена, который ехал в Венецию; но обнаружив, что у моего хозяина нет денег, чтобы платить мне жалованье, я поступил на службу к венецианскому купцу и отправился с ним в Константинополь. Однажды мне пришла фантазия войти в мечеть, где я не увидел никого, кроме старого имама и очень хорошенькой молодой женщины-богомолки, которая молилась. Ее шея была совсем обнажена, а на груди у нее был прекрасный букет из тюльпанов, роз, анемонов, лютиков, гиацинтов и аурикул. Она уронила букет. Я побежал поднять его и преподнес ей с поклоном. Я так долго его поправлял, что имам начал сердиться и, заметив, что я христианин, закричал о помощи. Они привели меня к кади, который приказал дать мне сто ударов палками по пяткам и отправил на галеры. Нас постоянно пороли, и мы получали по двадцать ударов в день, когда сплетение подлунных событий привело вас на нашу галеру, чтобы выкупить нас из рабства».

«Ну, мой дорогой Панглосс, — сказал ему Кандид, — теперь, когда вас повесили, препарировали, выпороли и заставили грести веслом, вы по-прежнему думаете, что все в этом мире происходит к лучшему?» — «Я всегда придерживался своего первого мнения, — ответил Панглосс, — ибо, в конце концов, я философ; мне не подобает отказываться от своих слов. Лейбниц не мог ошибаться, а “предустановленная гармония” — это, кроме того, самая прекрасная вещь в мире, как и “полнота” (plenum) и “тонкая материя” (materia subtilis)».

Когда Кунигунда наконец найдена, она уже не красавица — загорелая, с подслеповатыми глазами, изможденная, высохшая и золотушная. Хотя Кандид готов выполнить свое обещание, ее брат, барон, которого Кандид спас из рабства, заявляет, что его сестра никогда не выйдет замуж за человека ниже ранга барона. Книга представляет собой массу кажущихся экстравагантностей, под которыми скрывается глубокая золотая жила. Все течет так гладко, что читателю кажется, будто такую фантастическую чепуху можно было не только легко написать, но и легко улучшить. Однако, когда он замечает, как каждая острота и абсурд усиливают эффект, как каждое легчайшее прикосновение имеет значение, он видит, что только самый совершенный ум и гений могли так ловко препарировать философию вселенной для развлечения толпы.

Вольтер пытался спасти Англию от судебного убийства адмирала Бинга, принесенного в жертву национальной гордости и политическим распрям в 1757 году, однако как легко он касается этой истории в одной фразе: «Dans ce pays ci il est bon de tuer de temps en temps un amiral pour encourager les autres» («В этой стране полезно время от времени убивать адмирала, чтобы подбодрить других»). Гордость, пышность и обстоятельства славной войны не имели прелести для Вольтера. Он показывает ее в истинном свете как массовое убийство и грабеж. Религиозная нетерпимость и лицемерие, господство двора и интриги, беды, сопутствующие бездельникам, солдатам и священникам, — все это набросано самыми легкими штрихами, и читатель этой фантастической истории обнаруживает, что он прошел через историю прошлого века, увидел ее в худшем проявлении, а также увидел силы, которые стремились сделать ее лучше, и готов воскликнуть: «Хоть бы у нас сейчас был еще один Вольтер!»

Философия «Кандида» — это философия секуляризма. Мир, каким мы его находим, изобилует страданиями и муками. Если какое-либо существо несет за это ответственность, его благость может быть оправдана только ограничением его могущества, или же его могущество может быть признано только ограничением его благости. Наша задача — просто извлекать лучшее из того, что есть, и улучшать этот мир здесь и сейчас. «Работайте, не споря; это единственный способ сделать жизнь сносной».

Карлейль сделал многое, чтобы ослабить влияние Вольтера в Англии. Но что такое основная доктрина Карлейля, как не «Делай работу, которая ближе всего», и что это, как не перевод заключения «Кандида»: «Il faut cultiver nôtre jardin» («Надо возделывать наш сад»)?

Те, кто забывает, насколько более верно то, что человек — животное иррациональное, чем то, что он рациональное, могут удивляться, как Вольтер, подорвав в «Кандиде» основы веры во всеблагого Бога изображением бедствий, терзающих человечество, мог оставаться теистом. Истина, по-видимому, заключается в том, что у Вольтера не было ни вкуса, ни талантов к метафизике. В «Невежественном философе» Вольтер пытается ответить Спинозе, не до конца понимая его монистическую позицию. Похоже, он оставался дуалистом или современным манихеем — мнение, которое Джеймс Милль считал единственным теистическим взглядом, согласующимся с фактами. Пиша Д’Аламберу 15 августа 1767 года, Вольтер говорит: «Передайте мои комплименты дьяволу, ибо именно он правит миром». Любопытно, что в тот день, когда он писал эти строки, некий Наполеон Бонапарт только что появился на свет.

Вольтер, по-видимому, был удовлетворен телеологическим аргументом как доказательством божества, хотя считал спекуляции о природе божества бесполезными. Он проявил позитивистский дух в своем неприятии метафизических тонкостей. «Когда, — пишет он, — мы хорошо поспорили о духе и материи, мы всегда заканчиваем без всякого прогресса. Ни один философ не смог собственными усилиями поднять завесу, которую природа набросила на первопричины вещей». И снова: «Я не знаю quo modo (как), это правда. Я предпочитаю остановиться, чем потеряться». Также: «Философия состоит в том, чтобы остановиться там, где физика нас подводит. Я наблюдаю следствия природы, но признаюсь, что знаю о первопричинах не больше вашего». Но деистом он оставался всегда.