«Что такое человек? и другие эссе»

Позвольте мне попытаться проиллюстрировать две системы простым и обыденным способом, рассчитанным на то, чтобы донести идею до понимания невежественных и неинтеллектуальных людей. Мы предположим случай: возьмем выращенного на коленях, домашнего, необразованного, неопытного котенка; возьмем сурового старого кота, который покрыт шрамами от носа до хвоста, как памятниками напряженного опыта, и настолько культурен, настолько образован, настолько безгранично эрудирован, что можно сказать о нем «вся кошачья мудрость — его область»; также возьмем мышь. Заприте их троих в тюремной камере без отверстий, без трещин, без выхода. Подождите полчаса, затем откройте камеру, введите шекспириста и бэконианца и позвольте им считать и предполагать. Мышь пропала: вопрос, который нужно решить, где она? Вы можете угадать оба вердикта заранее. Один вердикт скажет, что котенок содержит мышь; другой столь же уверенно скажет, что мышь в коте.

Шекспирист будет Рассуждать вот так — (это не мое слово, это его). Он скажет, что котенок мог посещать школу, когда никто не замечал; следовательно, мы вправе предположить, что он это делал; также он мог тренироваться в канцелярии суда, когда никто не замечал; поскольку это могло произойти, мы оправданы в предположении, что это произошло; он мог изучать котологию на чердаке, когда никто не замечал — следовательно, он это делал; он мог посещать кошачьи суды на крыше сарая по ночам, для отдыха, когда никто не замечал, и таким образом собрать знания о кошачьих судебных формах и кошачьем юридическом жаргоне: он мог это сделать, следовательно, без сомнения, он это сделал; он мог отправиться воевать с племенем воинов, когда никто не замечал, и выучить военные хитрости и военные нравы, и что делать с мышью, когда представляется возможность; простой вывод, следовательно, в том, что именно это он и сделал. Поскольку все эти многообразные вещи могли произойти, у нас есть полное право верить, что они произошли. Эти терпеливо и кропотливо накопленные обширные приобретения и компетенции нуждались только в одном — возможности — чтобы превратить себя в триумфальное действие. Возможность представилась, мы имеем результат; вне тени сомнения мышь в котенке.

Уместно заметить, что когда мы из трех культов сажаем «мы думаем, мы можем предположить», мы ожидаем, что при тщательном поливе, удобрении и уходе оно в конце концов вырастет в сильное, выносливое и устойчивое к непогоде «нет ни тени сомнения» — и это обычно случается.

Мы знаем, каким будет вердикт бэконианца: «Нет ни клочка доказательств того, что котенок имел какую-либо подготовку, какое-либо образование, какой-либо опыт, квалифицирующий его для настоящего случая, или действительно оснащен для какого-либо достижения выше, чем лакание такого бесхозного молока, которое попадается на его пути; но есть обильные доказательства — неопровержимое доказательство, фактически — что другое животное оснащено, до последней детали, каждой квалификацией, необходимой для события. Без тени сомнения кот содержит мышь».

VI

Когда Шекспир умер в 1616 году, великие литературные произведения, приписываемые ему как автору, были перед лондонским миром и в высоком почете в течение двадцати четырех лет. Тем не менее его смерть не была событием. Она не вызвала шума, не привлекла внимания. По-видимому, его выдающиеся литературные современники не осознавали, что знаменитый поэт ушел из их среды. Возможно, они знали, что исчез актер второстепенного ранга, но не считали его автором его Произведений. «Мы вправе предположить» это.

Его смерть не была даже событием в маленьком городке Стратфорд. Означает ли это, что в Стратфорде он не считался знаменитостью какого-либо рода?

«Мы имеем право предположить» — нет, мы действительно обязаны предположить — что так оно и было. Он провел первые двадцать два или двадцать три года своей жизни там и, конечно, знал всех и был известен всем того времени в городе, включая собак, кошек и лошадей. Он провел последние пять или шесть лет своей жизни там, усердно торгуя всем большим и малым, что приносило деньги; поэтому мы вынуждены предположить, что многие люди там в те самые последние дни знали его лично, а остальные — в лицо и по слухам. Но не как знаменитость? По-видимому, нет. Ибо все вскоре забыли вспомнить какой-либо контакт с ним или какой-либо инцидент, связанный с ним. Десятки горожан, все еще живых, которые знали о нем или знали его в первые двадцать три года его жизни, были в том же состоянии незапоминания: если они знали о каком-либо инциденте, связанном с тем периодом его жизни, они не рассказывали о нем. Рассказали бы они, если бы их спросили? Это наиболее вероятно. Спрашивали ли их? Довольно очевидно, что нет. Почему их не спрашивали? Это очень правдоподобная догадка, что никто там или где-либо еще не был заинтересован в том, чтобы узнать.

В течение семи лет после смерти Шекспира никто, кажется, не интересовался им. Затем было опубликовано кварто, и Бен Джонсон очнулся от своего долгого безразличия, спел хвалебную песню и поместил ее на передней части книги. Затем молчание наступило снова.

На шестьдесят лет. Затем начались расспросы о стратфордской жизни Шекспира у стратфордцев. У стратфордцев, которые знали Шекспира или видели его? Нет. Затем у стратфордцев, которые видели людей, которые знали или видели людей, которые видели Шекспира? Нет. По-видимому, расспросы проводились только у стратфордцев, которые не были стратфордцами шекспировских времен, а были поздними пришельцами; и то, что они узнали, пришло к ним от людей, которые не видели Шекспира; и то, что они узнали, не претендовало на статус факта, а только на статус легенды — тусклой, угасающей и неопределенной легенды; легенды уровня забоя телят, и не стоящей того, чтобы помнить ее ни как историю, ни как вымысел.

Случалось ли когда-нибудь раньше — или после — чтобы знаменитый человек, который провел ровно половину довольно долгой жизни в деревне, где он родился и вырос, смог ускользнуть из этого мира и оставить ту деревню безгласной и без сплетен позади себя — совершенно безгласной, совершенно без сплетен? И навсегда? Я не верю, что это случалось в каком-либо случае, кроме случая Шекспира. И не могло и не случилось бы в его случае, если бы он считался знаменитостью во время своей смерти.

Когда я рассматриваю свой собственный случай — но давайте сделаем это и посмотрим, не будет ли он узнаваем как демонстрирующий состояние вещей, вполне вероятно, наиболее вероятно, фактически по существу уверенно приводящее к результату в случае знаменитого человека, благодетеля человеческого рода. Подобного мне.

Мои родители привезли меня в деревню Ганнибал, Миссури, на берегах Миссисипи, когда мне было два с половиной года. Я пошел в школу в пять лет и переходил из одной школы в другую в деревне в течение девяти с половиной лет. Затем мой отец умер, оставив свою семью в чрезвычайно стесненных обстоятельствах; поэтому мое книжное образование остановилось навсегда, и я стал учеником печатника, на содержании и одежде, а когда одежда закончилась, я получил взамен сборник гимнов. Это, вероятно, для летней носки. Я прожил в Ганнибале пятнадцать с половиной лет, всего, затем сбежал, согласно обычаю людей, которые намереваются стать знаменитыми. Я никогда не жил там впоследствии. Четыре года спустя я стал «юнгой» на пароходе Миссисипи на торговом пути Сент-Луис — Новый Орлеан, и после полутора лет тяжелой учебы и тяжелой работы инспекторы США строго экзаменовали меня в течение пары долгих заседаний и решили, что я знаю каждый дюйм Миссисипи — тринадцать сотен миль — в темноте и днем — так же хорошо, как младенец знает путь к материнской груди днем или ночью. Поэтому они лицензировали меня как лоцмана — посвятили в рыцари, так сказать — и я встал, облеченный властью, ответственный слуга правительства Соединенных Штатов.

Итак. Шекспир умер молодым — ему было всего пятьдесят два года. Он прожил в своей родной деревне двадцать шесть лет, или около того. Он умер знаменитым (если верить всему, что читаешь в книгах). Тем не менее, когда он умер, никто там или где-либо еще не обратил на это внимания; и в течение шестидесяти лет после этого ни один горожанин не вспомнил сказать что-либо о нем или о его жизни в Стратфорде. Когда наконец пришел расспрашивающий, он получил только один факт — нет, легенду — и получил этот факт из вторых рук, от человека, который слышал его только как слух и не претендовал на авторское право на него как на продукт собственного производства. Он не мог, очень хорошо, ибо его дата предшествовала его собственной дате рождения. Но обязательно в Стратфорде оставалось еще некоторое количество людей, которые в дни своей юности видели Шекспира почти каждый день в последние пять лет его жизни, и они смогли бы рассказать тому расспрашивающему некоторые вещи из первых рук о нем, если бы он в те последние дни был знаменитостью и, следовательно, человеком, интересным для сельчан. Почему расспрашивающий не разыскал их и не взял у них интервью? Разве это не стоило того? Разве дело не было достаточно важным? У расспрашивающего было назначено свидание на собачьи бои, и он не мог уделить время?

Все это, кажется, означает, что он никогда не имел никакой литературной славы, там или где-либо еще, и не имел значительной репутации как актер и антрепренер.

Итак, я уже далеко в жизни — мой семьдесят третий год уже далеко позади меня — однако шестнадцать моих школьных товарищей по Ганнибалу все еще живы сегодня и могут рассказать — и рассказывают — расспрашивающим десятки и десятки инцидентов их молодых жизней и моей вместе; вещи, которые случались с нами на заре жизни, в расцвете нашей юности, в добрые дни, дорогие дни, «дни, когда мы ходили цыганить, давным-давно». Большинство из них, кстати, делают мне честь. Один ребенок, к которому я ухаживал, когда ей было пять лет, а мне восемь, все еще живет в Ганнибале, и она посещала меня прошлым летом, преодолев необходимые десять или двенадцать сотен миль железной дороги без ущерба для своего терпения или своей старо-молодой бодрости. Другая маленькая девочка, которой я уделял внимание в Ганнибале, когда ей было девять лет, а мне столько же, все еще жива — в Лондоне — и здорова и бодра, точно так же, как я. И на немногих уцелевших пароходах — тех затянувшихся призраках и напоминаниях о великих флотах, которые бороздили большую реку в начале моей водной карьеры — которая была ровно столько же времени назад, сколько составляет весь перечень жизненных лет Шекспира — все еще можно найти двух или трех речных лоцманов, которые видели, как я делал достойные вещи в те древние дни; и нескольких седовласых инженеров; и нескольких разнорабочих и помощников; и нескольких палубных матросов, которые обычно бросали лот для меня и посылали в тихую ночь «Шесть футов — мало!», что заставляло меня содрогаться, и «Марк твейн!», что снимало содрогание, и вскоре любимое «По глубокой — четыре!», что поднимало меня на небеса от радости. Они знают обо мне и могут рассказать. И так же знают печатники, от Сент-Луиса до Нью-Йорка; и так же знают газетные репортеры, от Невады до Сан-Франциско. И так же знает полиция. Если бы Шекспир действительно был знаменит, как я, Стратфорд мог бы рассказать вещи о нем; и если мой опыт что-то значит, они бы это сделали.

[4] Четыре сажени — двадцать четыре фута.

VII

Если бы у меня под моим руководством была комиссия, назначенная решить, написал Шекспир Шекспира или нет, я думаю, я бы поставил перед спорщиками только один вопрос: был ли Шекспир когда-либо практикующим юристом? — и оставил бы все остальное в стороне.

Утверждается, что человек, который написал пьесы, был не просто многогранным, но также многоопытным: что он не только знал несколько тысяч вещей о человеческой жизни во всех ее оттенках и степенях, и о сотне искусств, ремесел, промыслов и профессий, которыми люди занимаются, но что он мог говорить о людях, их степенях и ремеслах точно, не делая ошибок. Может быть, это так, но говорили ли эксперты, или это только Том, Дик и Гарри? Стоит ли экспонат на широких, и свободных, и красноречивых обобщениях — которые не являются доказательством и не являются подтверждением — или на деталях, подробностях, статистике, иллюстрациях, демонстрациях?

Эксперты неоспоримого авторитета свидетельствовали определенно только об одном из многообразных ремесленных оснащений Шекспира, насколько мои воспоминания о разговорах Шекспир-Бэкон остаются со мной — его юридическом оснащении. Я не помню, чтобы Веллингтон или Наполеон когда-либо изучали битвы, осады и стратегии Шекспира, а затем решили и установили раз и навсегда, что они были безупречны в военном отношении; я не помню, чтобы какой-либо Нельсон, или Дрейк, или Кук когда-либо изучали его мореходство и говорили, что оно показывает глубокое и точное знакомство с этим искусством; я не помню, чтобы какой-либо король, или принц, или герцог когда-либо свидетельствовал, что Шекспир был безупречен в своем обращении с королевскими придворными манерами и разговорами и манерами аристократии; я не помню, чтобы какой-либо выдающийся латинист, или грек, или француз, или испанец, или итальянец провозгласил его мастером в этих языках; я не помню — ну, я не помню, чтобы существовало свидетельство — великое свидетельство — внушительное свидетельство — неопровержимое и неприступное свидетельство о какой-либо из сотен специальностей Шекспира, кроме одной — права.

Другие вещи меняются со временем, и студент не может проследить с уверенностью изменения, которые претерпели различные ремесла, их процессы и технические детали за долгий промежуток столетия или двух, и выяснить, какими были их процессы и технические детали в те ранние дни, но с правом иначе: оно размечено вехами и задокументировано на всем пути назад, и мастер этого удивительного ремесла, этого сложного и запутанного ремесла, этого внушающего трепет ремесла, имеет компетентные способы узнать, является ли шекспировское право хорошим правом или нет; и является ли его процедура в суде правильной или нет, и является ли его юридический профессиональный жаргон профессиональным жаргоном ветерана-практика или только машинным подражанием ему, собранным из книг и случайных слоняний по Вестминстеру.

Ричард Г. Дана прослужил два года матросом и имел весь опыт, который выпадает на долю матроса нашего дня. Его матросский жаргон течет из его пера с уверенным касанием и легкостью и уверенностью человека, который прожил то, о чем он говорит, а не собрал это из книг и случайных прослушиваний. Слушайте его:

Выбрав якорь, отдав прокладки и закрепив бунт каждого паруса джиггером, с человеком на каждом рее, по команде все полотно корабля было освобождено, и с величайшей возможной быстротой все было натянуто и поднято, якорь оторван и поднят на кат, и корабль набрал ход.

Снова:

Брам-реи были все скрещены сразу, и брамсели и бом-брамсели поставлены, и, так как ветер был свободный, выстрелы были выдвинуты, и все были наверху, активные как кошки, выходя на реи и выстрелы, заправляя такелаж лиселей; и парус за парусом капитан нагромождал на нее, пока она не была покрыта полотном, ее паруса выглядели как большое белое облако, покоящееся на черной точке.

Еще раз. Гонка в Тихом океане:

Наш антагонист был в своем лучшем виде. Отойдя от мыса, бриз стал жестким, и брам-стеньги согнулись под нашими парусами, но мы не хотели убирать их, пока не увидели трех мальчиков, прыгающих в такелаж «Калифорнии»; тогда они были все убраны сразу, но с приказами нашим мальчикам оставаться наверху на топах стеньг и отдать их снова по команде. Моей обязанностью было убрать фор-брамсель; и пока я стоял, готовый отдать его снова, у меня был прекрасный вид на сцену. Оттуда, где я стоял, два судна казались ничем иным, как рангоутом и парусами, в то время как их узкие палубы, далеко внизу, наклоненные под силой ветра наверху, казались едва способными поддерживать великие ткани, воздвигнутые на них. «Калифорния» была с наветренной стороны от нас и имела каждое преимущество; однако, пока бриз был жестким, мы держались. Как только он начал ослабевать, она немного вырвалась вперед, и был дан приказ отдать брамсели. В одно мгновение прокладки были сняты и бунт упал. «Натянуть фор-брамсель!» — «Наветренный шкот натянут!» — «Подветренный шкот натянут!» — «Поднять, сэр!» — кричат сверху. «Выбрать гитовы!» — кричит помощник. «Есть, сэр, все чисто!» — «Натянуть шкаторину! Закрепить! Выбрать подветренный брас; натянуть на наветренную сторону!» — и брамсели поставлены.

Что бы сказал капитан любого парусного судна нашего времени на это? Он бы сказал: «Человек, который написал это, не учил свое ремесло по книге, он был там!» Но был бы этот же капитан компетентен судить о мореходстве Шекспира — учитывая изменения в судах и морском жаргоне, которые неизбежно произошли, незаписанные, незапомненные и утерянные для истории за последние триста лет? Это мое убеждение, что матросский жаргон Шекспира был бы для него китайской грамотой. Например — из «Бури»:

Мастер. Боцман! Боцман. Здесь, мастер; как дела? Мастер. Хорошо, скажи матросам: принимайтесь за дело, живо, или мы сядем на мель; шевелитесь, шевелитесь! (Входят матросы.) Боцман. Эй, мои храбрецы! Веселее, веселее, мои храбрецы! Живо, живо! Убрать марсель. Слушайте свисток мастера... Вниз с топ-мачтой! Живо! Ниже, ниже! Приведите ее к ветру с гротом... Держите ее на курсе, на курсе! Поставьте два паруса. Снова в море; держите ее подальше.

Этого достаточно на данный момент; давайте немного пошевелимся, теперь, для разнообразия.

Если бы человек написал книгу и в ней заставил одного из своих персонажей сказать: «Сюда, дьявол, вываливай клинья в стоячую гранку и верстатку в ящик для брака; собери наборщиков вокруг фрискета и пусть они бросают жребий на наборы, и будьте быстры», я бы распознал ошибку или две в формулировке и знал бы, что писатель был только печатником теоретически, а не практически.

Я был кварцевым шахтером в серебряных регионах — довольно тяжелая жизнь; я знаю весь жаргон этого бизнеса: я знаю все о разведочных заявках и подчиненных заявках; я знаю все о жилах, пластах, выходах пород, падениях, шпорах, углах, шахтах, штольнях, уклонах, уровнях, туннелях, вентиляционных шахтах, «лошадях», глиняных оболочках, гранитных оболочках; кварцевых мельницах и их батареях; арастрах, и как заряжать их ртутью и сульфатом меди; и как очищать их, и как восстанавливать полученную амальгаму в ретортах, и как отливать слитки в чушки; и наконец я знаю, как просеивать хвосты, а также как искать что-то менее крепкое, чтобы делать, и находить это. Я знаю арго кварцево-добывающей и мельничной промышленности фамильярно; и поэтому всякий раз, когда Брет Харт вводит эту индустрию в историю, в первый раз, когда один из его шахтеров открывает рот, я узнаю по его формулировке, что Харт получил формулировку, слушая — как Шекспир — я имею в виду стратфордского — а не через опыт. Никто не может говорить на кварцевом диалекте правильно, не изучив его с киркой, лопатой, буром и запалом.

Я был поверхностным шахтером — золото — и я знаю все его тайны, и диалект, который принадлежит к ним; и всякий раз, когда Харт вводит эту индустрию в историю, я знаю по формулировке его персонажей, что ни он, ни они никогда не служили этому ремеслу.

Я был «карманным» шахтером — вид добычи золота, который нельзя найти нигде, кроме одного маленького места в мире, насколько я знаю. Я знаю, как с помощью рога и воды найти след кармана и проследить его шаг за шагом и этап за этапом вверх по горе к его источнику, и найти компактное маленькое гнездо желтого металла, покоящееся в своем секретном доме под землей. Я знаю язык этого ремесла, этого капризного ремесла, этого увлекательного ремесла по поиску зарытых сокровищ, и могу поймать любого писателя, который пытается использовать его, не изучив его в поте лица своего и трудом своих рук.

Я знаю несколько других ремесел и арго, которое идет с ними; и всякий раз, когда человек пытается говорить на жаргоне, свойственном любому из них, не изучив его у источника, я могу поймать его всегда, прежде чем он далеко уйдет на своем пути.

И поэтому, как я уже заметил, если бы от меня потребовалось руководить спором Бэкон-Шекспир, я бы сузил дело до одного вопроса — единственного, насколько предыдущие споры информировали меня, относительно которого свидетельствовали выдающиеся эксперты неоспоримой компетентности: Был ли Автор Произведений Шекспира Юристом? — юристом, глубоко начитанным и с безграничным опытом? Я бы отложил в сторону догадки и предположения, и «может быть», и «могло бы быть», и «могло бы случиться», и «должно было случиться», и «мы оправданы в предположении», и остальные те смутные призраки и тени и неопределенности, и стоял бы или пал, выиграл или проиграл, по вердикту, вынесенному жюри по этому единственному вопросу. Если бы вердикт был «Да», я бы почувствовал себя совершенно убежденным, что стратфордский Шекспир, актер, антрепренер и торговец, который умер таким безвестным, таким забытым, таким лишенным даже деревенского значения, что шестьдесят лет спустя ни один согражданин и друг его последних дней не вспомнил рассказать что-либо о нем, не писал Произведений.

Глава XIII «Пересмотренной проблемы Шекспира» носит заголовок «Шекспир как юрист» и включает около пятидесяти страниц экспертных свидетельств с комментариями к ним, и я скопирую первые девять, как достаточные сами по себе, как мне кажется, чтобы решить вопрос, который я счел мастер-ключом к головоломке Шекспир-Бэкон.

VIII

ШЕКСПИР КАК ЮРИСТ [5]

[5] Из главы XIII «Пересмотренной проблемы Шекспира». Джордж Г. Гринвуд, член парламента. Издательство John Lane Company.

Пьесы и поэмы Шекспира служат исчерпывающим доказательством того, что их автор не только обладал обширными и точными познаниями в области права, но и был прекрасно знаком с нравами и обычаями членов судебных иннов, а также с юридической жизнью в целом.

«В то время как романисты и драматурги постоянно допускают ошибки в вопросах брачного права, завещаний и наследования, к юридическим познаниям Шекспира, как бы щедро он их ни излагал, не может быть предъявлено ни возражений, ни апелляций, ни жалоб на судебную ошибку». Таково свидетельство одного из самых выдающихся юристов девятнадцатого века, который в 1850 году был возведен в высокий сан лорда-главного судьи, а впоследствии стал лордом-канцлером. Его весомость, несомненно, будет лучше оценена юристами, нежели дилетантами, ибо только юристы знают, насколько невозможно для тех, кто не прошел юридическую выучку, избежать демонстрации своего невежества, если они отваживаются использовать юридические термины и обсуждать правовые доктрины. «Нет ничего опаснее, — писал лорд Кэмпбелл, — чем человеку не из нашего круга пытаться играть с нашим масонством». Дилетант обязательно выдаст себя, употребив выражение, которое юрист никогда бы не использовал. Мистер Сидни Ли сам дает нам пример этого. Он пишет (стр. 164): «15 февраля 1609 года Шекспир... получил судебное решение присяжных против Адденброка о выплате 6 фунтов и 1 фунта 5 шиллингов судебных издержек». Однако юрист никогда бы не сказал о получении «решения от присяжных», ибо функция присяжных состоит не в вынесении судебного решения (что является прерогативой суда), а в вынесении вердикта по фактам дела. Ошибка, конечно, простительная, но это как раз одна из тех мелочей, которые сразу позволяют юристу понять, является ли автор дилетантом или «одним из своих».

Но когда дилетант отваживается глубоко погрузиться в юридические темы, он, естественно, склонен выставлять напоказ свою некомпетентность. «Пусть непрофессионал, каким бы проницательным он ни был, — снова пишет лорд Кэмпбелл, — возьмется рассуждать о праве или приводить примеры из юридической науки при обсуждении других предметов, и он немедленно впадет в смехотворный абсурд».

А что говорит тот же авторитетный источник о Шекспире? Он обладал «глубокими техническими познаниями в праве» и легким знакомством с «некоторыми из самых запутанных процедур английского судопроизводства». И далее: «Всякий раз, когда он поддается этой склонности, он неизменно излагает верные правовые нормы». О второй части «Генриха IV» он говорит: «Если предположить, что пьесу написал лорд Элдон, я не вижу, в чем его можно было бы упрекнуть, будто он забыл хоть что-то из своих юридических знаний во время ее написания». Чарльз и Мэри Кауден Кларк говорят о «поразительной близости, которую он проявляет к юридическим терминам, частом их использовании в качестве иллюстраций и удивительно техническом знании их формы и силы». Мэлоун, сам юрист, писал: «Его знание юридических терминов — это не просто то, что могло быть приобретено случайным наблюдением даже его всеобъемлющим умом; оно имеет вид технического мастерства». Другой юрист и известный шекспировед, Ричард Грант Уайт, говорит: «Ни один драматург того времени, даже Бомонт, который был младшим сыном судьи Суда общих тяжб и который после обучения в судебных иннах оставил право ради драмы, не использовал юридические фразы с такой готовностью и точностью, как Шекспир. И значимость этого факта усиливается другим: именно к языку права он проявляет такую склонность. Фразы, свойственные другим профессиям, служат ему в редких случаях для описания, сравнения или иллюстрации, обычно когда что-то в сцене подсказывает их, но юридические фразы текут из-под его пера как часть его словарного запаса и часть его мышления. Возьмем, к примеру, слово "purchase" (приобретение), которое в обычном употреблении означает получение чего-либо за плату, но в праве применяется ко всем законным способам получения собственности, кроме наследования или перехода по праву преемства, и в этом особом смысле слово встречается пять раз в тридцати четырех пьесах Шекспира и лишь в одном-единственном случае в пятидесяти четырех пьесах Бомонта и Флетчера. Высказывалось предположение, что именно во время посещения судов в Лондоне он набрался своего юридического словаря. Но это предположение не только не объясняет особую свободу и точность Шекспира в использовании этой фразеологии, оно даже не ставит его в условия, где он мог бы выучить те термины, использование которых наиболее примечательно, — это не те термины, которые он мог бы услышать на обычных заседаниях в судах первой инстанции, а те, что относятся к владению или передаче недвижимой собственности: "fine and recovery" (штраф и взыскание), "statutes merchant" (купеческие статуты), "purchase" (приобретение), "indenture" (договор), "tenure" (владение), "double voucher" (двойное поручительство), "fee simple" (безусловное право собственности), "fee farm" (поземельная рента), "remainder" (остаток), "reversion" (возврат имущества), "forfeiture" (конфискация) и т. д. Этот жаргон юристов-конвеянсеров нельзя было подхватить, околачиваясь в лондонских судах двести пятьдесят лет назад, когда иски о праве собственности на недвижимость были сравнительно редки. К тому же Шекспир использует свои юридические познания так же свободно в своих первых пьесах, написанных в первые лондонские годы, как и в тех, что были созданы в более поздний период. И так же точно; ибо правильность и уместность, с которыми вводятся эти термины, вызвали восхищение главного судьи и лорда-канцлера».

Сенатор Дэвис писал: «Мы, по-видимому, имеем нечто большее, чем дерзость дилетанта в обращении с терминами незнакомого искусства. Никаких юридических солецизмов не найти. Самые абстрактные элементы общего права поставлены на дисциплинированную службу. Снова и снова, там, где подобные знания беспрецедентны у писателей, не обученных праву, Шекспир предстает в совершенном владении ими. В праве недвижимости, его правилах владения и наследования, его майоратах, его штрафах и взысканиях, их поручительствах и двойных поручительствах, в процедуре судов, методе подачи судебных приказов и арестов, характере исков, правилах судопроизводства, праве на побег и неуважении к суду, в принципах доказательств, как технических, так и философских, в различении между светскими и духовными трибуналами, в праве на лишение прав состояния и конфискацию, в требованиях к действительному браку, в презумпции законности, в изучении права прерогативы, в неотчуждаемом характере Короны — это мастерство проявляется с удивительным авторитетом».

Ко всем этим свидетельствам (а их гораздо больше, чем я привел) теперь можно добавить свидетельство великого юриста нашего времени, а именно: сэра Джеймса Плейстеда Уайлда, королевского адвоката с 1855 года, ставшего бароном Казначейства в 1860 году, повышенного до должности судьи-ординария и судьи судов по делам о завещаниях и разводах в 1863 году и более известного миру как лорд Пензанс, в достоинство которого он был возведен в 1869 году. Лорд Пензанс, как знают все юристы и как засвидетельствовал покойный мистер Индервик, королевский адвокат, был одним из первых юридических авторитетов своего дня, знаменитым своим «замечательным пониманием правовых принципов» и «одаренным от природы удивительной способностью к систематизации фактов и ясному выражению своих взглядов».

Лорд Пензанс говорит о «совершенном знакомстве Шекспира не только с принципами, аксиомами и максимами, но и с техническими деталями английского права, знании настолько совершенном и глубоком, что он никогда не ошибался и никогда не был в тупике... То, как эти знания использовались во всех случаях для выражения его смысла и иллюстрации его мыслей, было совершенно беспрецедентным. Кажется, он получал особое удовольствие от своего полного и готового мастерства в них во всех их отраслях. Как проявленные в пьесах, эти юридические знания и эрудиция имели, следовательно, особый характер, который ставит их на совершенно иную ступень по сравнению с остальными многообразными знаниями, демонстрируемыми на странице за страницей в пьесах. На каждом повороте и в каждом пункте, где автору требовалась метафора, сравнение или иллюстрация, его ум всегда обращался прежде всего к праву. Он, кажется, почти мыслил юридическими фразами; самые обычные юридические выражения всегда были на кончике его пера при описании или иллюстрации. То, что он рассуждал на языке юристов, когда у него был судебно-правовой предмет, такой как вексель Шейлока, было ожидаемо, но знание права у «Шекспира» проявлялось совсем иным образом: оно выпирало во всех случаях, уместных или неуместных, и смешивалось с ходом мыслей, далеких от судебно-правовых предметов». И далее: «Чтобы приобрести совершенное знакомство с правовыми принципами и точное и готовое использование технических терминов и фраз не только конторы конвеянсера, но и палат адвоката и судов в Вестминстере, потребовалось бы не что иное, как занятость на какой-либо карьере, связанной с постоянным контактом с правовыми вопросами и общей юридической работой. Но постоянная занятость включает в себя элемент времени, а времени у управляющего двумя театрами как раз и не было в распоряжении. В какой части карьеры Шекспира (т. е. Шакспера) можно было бы указать, что можно было найти время для юридической работы в палатах или офисах практикующих юристов?»

Стратфордопоклонники, как известно, в поисках какого-либо возможного объяснения необычайных знаний Шекспира в области права, выдвинули предположение, что Шекспир мог, по всей вероятности, быть клерком в адвокатской конторе до того, как приехал в Лондон. Мистер Кольер написал лорду Кэмпбеллу, чтобы узнать его мнение о вероятности того, что это правда. Его ответ был следующим: «Вы требуете от нас безоговорочно верить в факт, о котором, если бы он был правдой, могли бы существовать положительные и неопровержимые доказательства, написанные его собственной рукой. Поскольку он не был фактически зарегистрирован как адвокат, ни записи местного суда в Стратфорде, ни записи высших судов в Вестминстере не содержат его имени как участника какого-либо дела в качестве адвоката, но можно было бы разумно ожидать, что сохранились бы заверенные им акты или завещания, однако после очень тщательных поисков ничего подобного обнаружить не удалось».

На это лорд Пензанс комментирует: «Нельзя сомневаться, что лорд Кэмпбелл был прав в этом. Ни один молодой человек не мог работать в адвокатской конторе, не будучи постоянно призываемым выступать в качестве свидетеля и многими другими способами оставляя следы своей работы и имени». Нет ни одного факта или события во всем, что известно о Шекспире, даже по слухам или преданиям, которое подтверждало бы это представление о клерчестве. И после многих споров и догадок, которые велись на эту тему, мы, я думаю, можем смело отбросить это представление в сторону, ибо такой авторитет, как мистер Грант Уайт, окончательно говорит, что идея о том, что он был клерком у адвоката, была «разнесена в пух и прах».

Совершенно характерно для мистера Чёртона Коллинза, что он, тем не менее, принимает этот развенчанный миф. «То, что Шекспир в ранней жизни был занят в качестве клерка в адвокатской конторе, может быть правдой. В Стратфорде по королевской хартии существовал Суд записей, заседавший каждые две недели, с шестью адвокатами, помимо городского клерка, принадлежавшими к нему, и, безусловно, не будет натяжкой предположить, что молодой Шекспир мог иметь работу у одного из них. Правда, нет никаких преданий на этот счет, но те предания, которые у нас есть о занятиях Шекспира между временем окончания школы и отъездом в Лондон, настолько расплывчаты и беспочвенны, что им нельзя доверять. По меньшей мере, более вероятно, что он был в адвокатской конторе, чем то, что он был мясником, убивающим телят "в высоком стиле" и произносящим над ними речи».

Это очаровательный образец стратфордианского аргумента. Существует, как мы видели, очень старое предание, что Шекспир был учеником мясника. Джон Даудолл, совершивший поездку по Уорикширу в 1693 году, свидетельствует об этом как об услышанном от старого клерка, который показывал ему церковь, и это без колебаний принимается как истина мистером Холливелл-Филлипсом. (Том I, стр. 11, и Том II, стр. 71, 72.) Мистер Сидни Ли не видит в этом ничего невероятного, и это подтверждается Обри, который, должно быть, написал свой отчет незадолго до 1680 года, когда его рукопись была завершена. О гипотезе клерка адвоката, с другой стороны, нет ни малейшего следа предания. Она была выведена из плодородного воображения смущенных стратфордианцев, ищущих хоть какое-то объяснение поразительному знакомству стратфордского деревенщины с правом, юридическими терминами и юридической жизнью. Но мистер Чёртон Коллинз без малейшего колебания отбрасывает предание, имеющее гарантию древности, и устанавливает вместо него это нелепое изобретение, для которого не только нет ни клочка положительных доказательств, но которое, как указывают лорд Кэмпбелл и лорд Пензанс, действительно выведено из игры отрицательными доказательствами, поскольку «ни один молодой человек не мог работать в адвокатской конторе, не будучи постоянно призываемым выступать в качестве свидетеля и многими другими способами оставляя следы своей работы и имени». И, как далее указывает мистер Эдвардс, со дня публикации книги лорда Кэмпбелла (между сорока и пятьюдесятью годами назад) «каждый старый акт или завещание, не говоря уже о других юридических документах, датированных периодом юности Уильяма Шекспира, были изучены в полудюжине графств, и не было найдено ни одной подписи молодого человека».

Более того, если бы Шекспир служил клерком в адвокатской конторе, ясно, что он должен был служить там значительный период, чтобы получить (если вообще можно поверить, что он мог так получить) свои замечательные знания в области права. Можем ли мы тогда хоть на мгновение поверить, что, если бы это было так, предание абсолютно молчало бы об этом? Что старый клерк Даудолла, которому было за восемьдесят лет, никогда не слышал об этом (хотя он был вполне уверен насчет ученика мясника) и что все другие древние свидетели были в подобном неведении!

Но таковы методы стратфордианской полемики. Предание нужно высмеивать, когда оно оказывается неудобным, но цитировать как неопровержимую истину, когда оно подходит к делу. Шекспир из Стратфорда был автором пьес и поэм, но автор пьес и поэм не мог быть учеником мясника. Долой, следовательно, предание. Но автор пьес и поэм должен был обладать очень обширными и очень точными знаниями в области права. Следовательно, Шекспир из Стратфорда должен был быть клерком адвоката! Метод прост до предела. Подобными рассуждениями Шекспира делали сельским школьным учителем, солдатом, врачом, печатником и многими другими вещами, в зависимости от склонностей и потребностей комментатора. Совсем не удивило бы обнаружить, что он изучал латынь как школьный учитель и право в адвокатской конторе одновременно.

Однако мы должны отдать должное мистеру Коллинзу, признав, что он полностью осознал, что действительно довольно очевидно: Шекспир должен был иметь основательную юридическую подготовку. «Конечно, можно утверждать, — пишет он, — что знания Шекспира в медицине, и особенно в той ее отрасли, которая относится к болезненной психологии, столь же замечательны, и что никто никогда не утверждал, что он был врачом. (Здесь мистер Коллинз ошибается; это утверждение также выдвигалось.) Можно утверждать, что его знакомство с техническими деталями других ремесел и профессий, особенно морских и военных дел, было также необычайным, и все же никто не подозревал его в том, что он был моряком или солдатом. (Снова ошибается. Да ведь даже господа Гарнетт и Госс "подозревают", что он был солдатом!) Это можно признать, но уступка едва ли дает аналогию. К этим и всем другим предметам он возвращается изредка и к месту, но его память, как совершенно ясно, была просто пропитана воспоминаниями о праве. К месту и не к месту, то в явном, то в скрытом применении, он ставит его на службу выражению и иллюстрации. По крайней мере, треть его бесчисленных метафор заимствована из него. Действительно, было бы трудно найти хоть один акт в любой из его драм, более того, в некоторых из них — хоть одну сцену, дикция и образность которых не были бы окрашены им. Многое из его права могло быть приобретено из трех книг, легко доступных ему — а именно: "Прецеденты" Тоттелла (1572), "Статуты" Пултона (1578) и "Логика юриста" Фронса (1588), работы, с которыми он, безусловно, кажется, был знаком; но многое из этого могло прийти только от того, кто имел близкое знакомство с судебными процессами. Мы полностью согласны с мистером Каслом, что юридические знания Шекспира — это не то, что можно было подобрать в адвокатской конторе, а то, что можно было узнать только при фактическом посещении судов, палат адвоката и во время выездных сессий, или путем тесного общения с членами судейского корпуса и адвокатуры».

Это превосходно. Но каково объяснение мистера Коллинза? «Возможно, самое простое решение проблемы — принять гипотезу, что в ранней жизни он был в адвокатской конторе (!), что он там приобрел любовь к праву, которая никогда не покидала его, что молодым человеком в Лондоне он продолжал изучать или баловаться им для своего развлечения, прогуливаться в свободные часы в суды и посещать общество юристов. Ни при каком другом предположении невозможно объяснить влечение, которое право явно имело для него, и его точную и неизменную аккуратность в предмете, где ни один дилетант, позволивший себе столь обильное и показное проявление юридических технических деталей, еще не преуспел в том, чтобы удержаться от ошибок».

Хромое заключение. «Ни при каком другом предположении»! Да, есть другое, и очень очевидное предположение — а именно, что Шекспир сам был юристом, хорошо сведущим в своем ремесле, знающим все пути судов и живущим в тесной близости с судьями и членами судебных иннов.

Конечно, можно быть благодарным, что мистер Коллинз оценил тот факт, что Шекспир должен был иметь основательную юридическую подготовку, но мне можно простить, если я не придаю столь большого значения его заявлениям в этой области предмета, как заявлениям Мэлоуна, лорда Кэмпбелла, судьи Холмса, мистера Касла, королевского адвоката, лорда Пензанса, мистера Гранта Уайта и других юристов, которые высказали свое мнение по вопросу о юридических познаниях Шекспира...

Здесь, возможно, стоит процитировать еще раз книгу лорда Пензанса относительно предположения, что Шекспир каким-то образом умудрился «приобрести совершенное знакомство с правовыми принципами и точное и готовое использование технических терминов и фраз не только конторы конвеянсера, но и палат адвоката и судов в Вестминстере». Это, как указывает лорд Пензанс, «потребовало бы не что иное, как занятость на какой-либо карьере, связанной с постоянным контактом с правовыми вопросами и общей юридической работой». Но «в какой части карьеры Шекспира можно было бы указать, что можно было найти время для юридической работы в палатах или офисах практикующих юристов?... Вне сомнения, что в ранний период он был призван оставить посещение школы и помогать отцу, а вскоре после этого, в возрасте шестнадцати лет, был отдан в ученики к ремеслу. Находясь под обязательством этого договора, он не мог заниматься никакой другой работой. Затем он покидает Стратфорд и приезжает в Лондон. Он должен обеспечить себе средства к существованию, и это он сделал в каком-то качестве в театре. Никто в этом не сомневается. Держание лошадей высмеивается многими, и, возможно, справедливо, как маловероятное и, безусловно, недоказанное; но какова бы ни была природа его работы в театре, едва ли есть место для веры, что она могла быть иной, кроме как непрерывной, ибо его прогресс там был столь быстрым. Вскоре он был принят в труппу как актер и вскоре стал упоминаться как "Иоганн-мастер на все руки". Его быстрое накопление богатства говорит о многом в пользу постоянства и активности его услуг. Не удается увидеть, когда мог быть перерыв в течении его жизни в этот период, дающий место или возможность для юридической или вообще какой-либо другой работы. "В 1589 году, — говорит Найт, — у нас есть неоспоримое доказательство того, что он имел не только случайную занятость, был не только наемным слугой, как многие актеры, но был акционером в труппе королевских актеров с другими акционерами ниже его в списке". Это (1589) было бы в пределах двух лет после его прибытия в Лондон, которое датируется Уайтом и Холливелл-Филлипсом примерно 1587 годом. Трудность в предположении, что, начав с состояния невежества в 1587 году, когда он, как предполагается, приехал в Лондон, он был побужден вступить на путь самого обширного изучения и умственной культуры, почти непреодолима. Все же это было физически возможно, при условии, что он мог иметь доступ к нужным книгам. Но эта юридическая подготовка кажется мне стоящей на другой ступени. Она не только необъяснима и невероятна, но фактически опровергается известными фактами его карьеры». Лорд Пензанс затем ссылается на тот факт, что «к 1592 году (согласно лучшему авторитету, мистеру Гранту Уайту) несколько пьес уже были написаны. "Комедия ошибок" в 1589, "Бесплодные усилия любви" в 1589, "Два веронца" в 1589 или 1590» и так далее, а затем спрашивает: «с этим каталогом драматических работ на руках... было ли возможно, чтобы он мог играть ведущую роль в управлении и руководстве двумя театрами, и если полагаться на мистера Филлипса, принимать участие в выступлениях провинциальных гастролей своей труппы — и в то же время посвятить себя изучению права во всех его отраслях настолько эффективно, чтобы стать полным хозяином его принципов и практики, и пропитать свой ум всеми его самыми техническими терминами?»

Я процитировал этот отрывок из книги лорда Пензанса, потому что он лежал передо мной, и я уже цитировал его по вопросу о юридических знаниях Шекспира; но другие писатели еще лучше изложили непреодолимые трудности, как они кажутся мне, которые окружают идею о том, что Шекспир мог найти время в какой-то неизвестный период ранней жизни, среди многообразных других занятий, для изучения классики, литературы и права, не говоря уже о языках и нескольких других вопросах. Лорд Пензанс далее спрашивает своих читателей: «Встречали ли вы когда-нибудь или слышали о случае, когда молодой человек в этой стране предавался юридическим исследованиям и занимался юридической работой, что является единственным способом стать знакомым с техническими деталями практики, если не с целью практики в этой профессии? Я не верю, что было бы легко, или вообще возможно, привести пример, в котором право серьезно изучалось во всех его отраслях, кроме как в качестве квалификации для практики в юридической профессии».

Это свидетельство настолько сильное, настолько прямое, настолько авторитетное; и настолько не удешевленное, не разбавленное догадками, и предположениями, и «может быть», и «могло бы быть», и «должно было быть», и остальной частью той тонны гипса, из которой биографы построили колоссального бронтозавра, носящего имя стратфордского актера, что оно вполне убеждает меня в том, что человек, написавший произведения Шекспира, знал все о праве и юристах. Также, что этот человек не мог быть стратфордским Шекспиром — и не был.

Кто же тогда написал эти произведения?

Хотел бы я знать.

IX

Писал ли Фрэнсис Бэкон произведения Шекспира? Никто не знает.

Мы не можем сказать, что «знаем» вещь, когда эта вещь не была доказана. «Знать» — слишком сильное слово, чтобы использовать его, когда доказательства не являются окончательными и абсолютно убедительными. Мы можем сделать вывод, если хотим, как те рабы... Нет, я не буду писать это слово, оно не доброе, оно не вежливое. Сторонники стратфордско-шекспировского суеверия называют нас самыми грубыми именами, какие только могут придумать, и они продолжают делать это все время; очень хорошо, если им нравится опускаться до этого уровня, пусть делают это, но я не буду настолько унижать себя, чтобы следовать за ними. Я не могу называть их грубыми именами; самое большее, что я могу сделать, — это обозначить их терминами, отражающими мое неодобрение; и это без злобы, без яда.

Вернемся к сказанному. Что я собирался сказать, так это то, что эти бандиты построили все свое суеверие на выводах, а не на известных и установленных фактах. Это слабый метод, и плохой, и я рад, что могу сказать, что наша сторона никогда не прибегает к нему, пока есть что-то другое, к чему можно прибегнуть.

Но когда мы должны, мы должны; и мы теперь прибыли в место такого рода... Поскольку стратфордский Шекспир не мог написать произведения, мы делаем вывод, что кто-то это сделал. Кто же это был? Это требует еще большего количества выводов.

Обычно, когда неподписанная поэма проносится по континенту, как приливная волна, чей рев, грохот и гром состоят из восхищения, восторга и аплодисментов, дюжина безвестных людей встают и заявляют об авторстве. Почему дюжина, а не только один или два? Одна из причин в том, что есть дюжина тех, кто узнаваемо компетентен сделать эту поэму. Помните ли вы «Прекрасный снег»? Помните ли вы «Убаюкай меня, мама, убаюкай»? Помните ли вы «Назад, повернись, назад, о Время, в своем полете! Сделай меня снова ребенком, хотя бы на эту ночь»? Я помню их очень хорошо. Их авторство было заявлено большинством взрослых людей, которые были живы в то время, и у каждого претендента был один правдоподобный аргумент в его пользу, по крайней мере — а именно, он мог бы быть автором; он был компетентен.

Были ли произведения заявлены дюжиной? Не были. Была веская причина. Мир знает, что на планете в то время был только один человек, который был компетентен — не дюжина и не двое. Давным-давно жители далекой страны время от времени находили процессию чудовищных следов, тянущихся через равнину — следы, которые были в трех милях друг от друга, каждый след был треть мили длиной и в стадий глубиной, и с лесами и деревнями, превращенными в кашу в нем. Было ли какое-то сомнение в том, кто оставил этот могучий след? Была ли дюжина претендентов? Было ли двое? Нет — люди знали, кто был там: был только один Геркулес.

Был только один Шекспир. Не могло быть двух; конечно, не могло быть двух в одно и то же время. Требуются века, чтобы произвести Шекспира, и еще несколько веков, чтобы сравняться с ним. Этот не был сравнен до своего времени; ни во время своего времени; и не был сравнен с тех пор. Перспектива сравняться с ним в наше время не яркая.

Бэконианцы утверждают, что стратфордский Шекспир не был квалифицирован, чтобы написать произведения, а Фрэнсис Бэкон был. Они утверждают, что Бэкон обладал колоссальным оснащением — как природным, так и приобретенным — для этого чуда; и что ни один другой англичанин его дня не обладал подобным; или, действительно, чем-то близко приближающимся к нему.

Маколей в своем эссе много говорит о блеске и безграничной величине этого оснащения. Также он сделал синопсис истории Бэкона — вещь, которую нельзя сделать для стратфордского Шекспира, ибо у него нет никакой истории для синопсиса. История Бэкона открыта миру, от его детства до его смерти в старости — история, состоящая из известных фактов, отображенных в мельчайших и многочисленных деталях; фактов, а не догадок и предположений и «могло бы быть».

Благодаря чему оказывается, что он родился в роду государственных деятелей и имел лорда-канцлера в качестве отца, и мать, которая была «выдающейся как лингвист и теолог: она переписывалась на греческом с епископом Джуэллом и перевела его "Апологию" с латыни настолько правильно, что ни он, ни архиепископ Паркер не могли предложить ни одного изменения». Именно атмосфера, в которой мы воспитываемся, определяет, к чему будут стремиться наши склонности и стремления. Атмосфера, предоставленная родителями сыну в данном случае, была атмосферой, пропитанной знаниями; мыслями и размышлениями о глубоких предметах; и вежливой культурой. Это имело свой естественный эффект. Шекспир из Стратфорда воспитывался в доме, у которого не было нужды в книгах, поскольку его владельцы, его родители, были без образования. Это могло иметь эффект на сына, но мы не знаем, потому что у нас нет истории о нем информативного сорта. Книг было мало где-либо в тот день, и только состоятельные и высокообразованные владели ими, они были почти ограничены мертвыми языками. «Все ценные книги, тогда существовавшие на всех народных диалектах Европы, едва ли заполнили бы одну полку» — представьте себе! Немногие существующие книги были в основном на латинском языке. «Человек, который был невежественен в нем, был отрезан от всякого знакомства — не только с Цицероном и Вергилием, но и с самыми интересными мемуарами, государственными бумагами и памфлетами своего собственного времени» — литература, необходимая для стратфордского парня, ради его фиктивной репутации, поскольку писатель его произведений начал бы использовать ее оптом и самым мастерским образом до того, как парень был едва ли больше, чем из подростков и в свои двадцать лет.

В пятнадцать лет Бэкон был отправлен в университет, и он провел там три года. Оттуда он отправился в Париж в свите английского посла, и там он общался ежедневно с мудрыми, культурными, великими и аристократией моды, в течение еще трех лет. Всего шесть лет, проведенных у источников знаний; знаний как книг, так и людей. Три года, проведенные в университете, были современны вторым и последним трем годам, проведенным маленьким стратфордским парнем в стратфордской школе предположительно, и возможно, и может быть, и по выводу — с нечем выводить. Вторые три из бэконианских шести были «предположительно» проведены стратфордским парнем в качестве ученика мясника. То есть, бандиты предполагают это — без доказательств какого-либо рода. Что является их способом, когда они хотят исторический факт. Факт и предположение для деловых целей — все одно для них. Они знают разницу, но они также знают, как моргнуть на нее. Они знают также, что в то время как в построении истории факт лучше, чем предположение, не требуется много времени предположению, чтобы расцвести в факт, когда они имеют дело с ним. Они знают по старому опыту, что когда они получают в руки предположение-головастика, он не собирается оставаться головастиком в их историческом резервуаре; нет, они знают, как развить его в гигантскую четырехногую лягушку факта, и заставить его сидеть на своих задних лапах, и раздувать свой подбородок, и выглядеть важным и наглым и пришедшим, чтобы остаться; и утверждать свою подлинную чистокровную аутентичность громоподобным ревом, который убедит всех, потому что он такой громкий. Бандит осознает, что громкость убеждает шестьдесят человек, где рассуждение убеждает только одного. Я бы не был бандитом, даже если бы — но неважно об этом, это не имеет ничего общего с аргументом, и это не благородно по духу, кроме того. Если я лучше, чем бандит, заслуга моя? Нет, это Его. Тогда Ему да будет хвала. Это правильный дух.

Они «предполагают», что парень разорвал свою «предполагаемую» связь со стратфордской школой, чтобы стать учеником мясника. Они также «предполагают», что мясник был его отцом. Они не знают. Нет письменной записи об этом, ни какого-либо другого фактического доказательства. Если бы это помогло их делу хоть немного, они бы отдали его в ученики к тридцати мясникам, к пятидесяти мясникам, к пустыне мясников — все по их запатентованному методу «предположения». Если это поможет их делу, они сделают это еще; и если это поможет еще больше, они «предполагают», что все эти мясники были его отцом. И неделю спустя они скажут это. Почему, это просто как быть прошедшим временем составного возвратного наречного раскаленного подкожного неправильного винительного падежа Существительного Множества; которое является отцом выражения, которое грамматики называют Глаголом. Это как целая родословная, с только одним потомством.

Вернемся к сказанному. Далее, молодой Бэкон занялся изучением права и овладел этой абстрактной наукой. С того дня до конца своей жизни он ежедневно был в тесном контакте с юристами и судьями; не как случайный наблюдатель в интервалах между держанием лошадей перед театром, а как практикующий юрист — великий и успешный, знаменитый, Ланселот адвокатуры, самое грозное копье в высоком братстве юридического Круглого стола; он жил в атмосфере права с тех пор, все свои годы, и чистым мастерством проложил свой путь вверх по его трудным кручам к его высочайшей вершине, лорд-канцлерству, не оставив позади себя ни одного коллеги-ремесленника, квалифицированного оспорить его божественное право на это величественное место.

Когда мы читаем похвалы, расточаемые лордом Пензансом и другими прославленными экспертами в адрес юридического состояния, а также юридической компетентности, блеска, глубины и изящества, столь щедро явленных в пьесах, и пытаемся примерить их к не оставившему следов в истории стратфордскому театральному администратору, они звучат дико, странно, невероятно, нелепо; но когда мы вкладываем их в уста Бэкона, они не звучат странно, они кажутся находящимися на своем естественном и законном месте, они кажутся там как дома. Пожалуйста, вернитесь назад и перечитайте их. Приписанные Шекспиру из Стратфорда, они бессмысленны, это пьяные экстравагантности — невоздержанные восхваления темной стороны луны, так сказать; приписанные Бэкону, они являются восхвалениями золотого сияния лицевой стороны луны, луны в полнолунии — и это не невоздержанность, не преувеличение, а здраво, правильно и оправданно. «На каждом шагу и в каждом моменте, где автору требовалась метафора, сравнение или иллюстрация, его ум неизменно обращался прежде всего к праву; он, кажется, почти мыслил юридическими фразами; самые обычные юридические фразы, самые обычные юридические выражения всегда были на кончике его пера». Это могло случиться только с человеком, чьей профессией было право; это не могло случиться с дилетантом в этой области. Бывалые моряки наполняют свою речь морскими фразами и черпают все свои сравнения из кораблей, моря и шторма, но ни один простой пассажир никогда этого не делает, будь он из Стратфорда или откуда-либо еще; или не смог бы сделать это с какой-либо точностью, если бы был достаточно смел, чтобы попытаться. Пожалуйста, перечитайте еще раз, что лорд Кэмпбелл и другие великие авторитеты говорили о Бэконе, когда думали, что говорят это о Шекспире из Стратфорда.

X

ОСТАЛЬНОЕ ОСНАЩЕНИЕ

Автор пьес был наделен, больше, чем любой другой человек его времени, мудростью, эрудицией, воображением, широтой ума, грацией и величием выражения. Все это говорили, никто в этом не сомневается. Также он обладал юмором, юмором в богатом изобилии, который всегда рвался наружу. У нас нет никаких доказательств того, что Шекспир из Стратфорда обладал хоть каким-то из этих даров или хоть какими-то из этих приобретенных качеств. Единственные строки, которые он когда-либо написал, насколько нам известно, по сути, лишены их — лишены всех до единой.

Друг любезный, ради Иисуса, не тревожь Прах, что здесь покоится: Благословен тот, кто пощадит эти камни, И проклят тот, кто сдвинет мои кости.