«Женщина в золотые века»

Мы видели, как римские женщины первобытных времен достигали больших высот мужества и патриотизма; мы видели, как они поднимались от фактического рабства до определенной степени свободы и внимания. Во времена Сципиона и Гракхов они завоевали привилегии образования и определенное уважение к своим интеллектуальным способностям, а также к своим добродетелям. Позже мы находим их не только отмеченными за прекрасные домашние качества, но и покровительницами литературы, и полезными спутницами великих мужей и сыновей. Последние дни Республики видели много сильных и способных женщин, и мы начинаем прослеживать их влияние в больших делах. Примеров было, возможно, немного, но индивидуальный талант проявлял себя. С новым интеллектом они двигались быстро, как и наши женщины, и, по-видимому, без агрессии. Но только когда привилегии ранга в некоторой степени компенсировали ограничения пола, римская женщина достигла вершины своей власти и своих почестей. Без сомнения, она иногда плела интриги ради трона в интересах мужа или сына, но часто доказывала, что исключительно квалифицирована для выполнения своих собственных обязанностей и ответственности. Если ее таланты и энергия иногда шли неверным путем в том ярком и аморальном мире, в котором она оказалась, то чаще они направлялись на общее благо.

НЕКОТОРЫЕ ЗНАМЕНИТЫЕ ЖЕНЩИНЫ ИМПЕРСКОГО РИМА

· Три типа римского женского образа · · Ливия · Октавия · Юлия · · Развращенность эпохи не из-за женщин · · Преследование добродетели · Умножение разводов · · Достойные женщины в общественной жизни · · Плотина · Юлия Домна · Юлия Меса · · Соэмия · Мамея · · Старый тип уступает место новому ·

I

Если кто-то желает получить ясное представление о доминирующих чертах римской женщины двадцативековой давности, нет лучшего способа, чем наблюдательно пройтись по старым галереям, где многие из них до сих пор живут в мраморе, бок о бок с мужчинами, которые создавали или разрушали их судьбы. Там, высеченные в камне, сразу видишь силу, страсть, гордость, амбиции, которые оставили свой след на эпохе. Там же — слабость, чувственность, высокомерие, жестокость, которые разрушили жизнь и принесли страдания целому поколению. Большинство этих женщин принадлежали к классу, который занимал видное место в глазах общественности в силу своего положения. Некоторые были порочны, немногие были велики, и многие были добродетельны, хотя редко получают за это признание. Заставить их ожить вновь нелегко, возможно, невозможно, но мы собираем из многих записей любопытные и интересные факты о них. Их окружение нам в значительной степени знакомо. Мы знаем, как они выглядели, как укладывали волосы, как носили свои одежды, как держались. С той или иной чертой, поступком, мимолетным словом, анекдотом в их отношениях с мужчинами и обществом мы можем составить картину, которая, если и не будет точной, даст верное представление о том, какими женщинами они были.

В семье первого императора было три матроны, которых можно считать представительницами трех доминирующих типов римского женского образа. В Ливии мы видим женщину дела, в Октавии — женщину семьи, в Юлии — женщину светского мира. Первая обладала прежде всего гением управления, который был особым даром ее рода; вторая соединяла самые нежные семейные привязанности с преданностью и моральной силой; последняя принадлежала к многочисленному и опасному классу, который сделал общество занятием, а удовольствие — целью.

Из длинного ряда способных женщин, которые имели столь сильное и длительное влияние на римские дела — иногда к добру, а иногда к худу, — первой и самой известной была Ливия. Стоя, как она стояла, в ослепительном свете, который сияет на троне, мы видим ее со многих сторон — если не всегда ясно, то, по крайней мере, в смелых очертаниях. То, что она обладала красотой, тактом, обаянием и любезным обращением, несомненно, много значило в ее юности; но именно благодаря ее мудрому суждению, дальновидному интеллекту, уравновешенному характеру и острому практическому чувству ценностей эта замечательная женщина делила судьбу и удерживала привязанность Августа более полувека и имела право голоса в судьбах Рима в течение семидесяти лет. Ей приписывали чистоту Дианы, благожелательность Цереры, мудрость и хитрость Минервы. Существует много бюстов и статуй ее, но они различаются, и невозможно узнать, какая из них лучше всего представляет реальную женщину. Мы видим ее в мраморе как Цереру — величественную фигуру, с силой в каждой линии. Страсть, которая кроется в нежном, получувственном изгибе губ, затмевается волей, которая проявляется в твердой осанке головы, и интеллектом, который сидит на широком лбу и смотрит из безмятежных глаз. «В чертах Венера, в манерах Юнона», — говорит Овидий, у которого были веские причины знать силу этой благоразумной матроны. Она хмурилась на распущенность веселой компании, к которой он принадлежал, и вполне вероятно, что она имела отношение к безнадежному изгнанию, которое так тяжело давило на его последние годы. Но он заявляет, что «она подняла голову над всеми пороками», останавливаясь на ее силе и на том факте, что «имея власть причинить вред, она никому не причинила его».

Какими бы ни были недостатки Ливии, ни одна тень не лежала на ее женской чести. Вероятно, у нее не было выбора, когда в восемнадцать лет император забрал ее у мужа — который счел за лучшее покорно подчиниться, когда дело касалось капризов его государя, — и сделал ее своей женой, причем этот покладистый, но пожилой солдат культуры и влияния выступал в качестве ее отца или опекуна на церемонии и вскоре после этого умер. Если он и питал какую-либо неприязнь, это не проявлялось, так как он оставил своих двоих детей на попечение своего преемника. В то же время Август отослал свою собственную жену, слишком ревнивую и требовательную мать Юлии, в день рождения своей дочери. Единственным недостатком Скрибонии, по-видимому, было то, что она была властной и не переносила свои обиды с достаточным спокойствием.

Этот новый союз длился пятьдесят два года, и последними записанными словами мужа были: «Ливия, прощай, и не забывай нашей любви». На вопрос кого-то о том, как она так долго сохраняла свое влияние, она ответила: «Это происходит от моей умеренности и моей честности. Я с радостью делала все, что он желал, не пытаясь вмешиваться в его дела или проявляя малейшую ревность к его неверностям, которых я как будто никогда не замечала». Как рецепт управления мужьями последнее могло бы вызвать серьезные возражения с женской точки зрения, но это было бесспорной привилегией римских мужчин — да и всех мужчин в ранние времена, не говоря уже о более поздних, — чувствовать себя комфортно при любых обстоятельствах; и они не претендовали на мораль. Что касается вмешательства, Ливия, очевидно, делала это так, как будто не делала, поскольку было хорошо известно, что она смягчала суровость своего мужа и изменяла многие из его строгих указов.

Возможно, лучшее объяснение его преданности можно было бы найти в редком сочетании красоты и интеллекта с домашними добродетелями, которые он с таким удовольствием превозносил. С увяданием своих личных прелестей она позаботилась о том, чтобы не потерять привлекательность разностороннего интеллекта и приятных манер, а также облечь в бархат тонкие, тесно спаянные цепи повседневной привычки. Она знала, как подчиняться, и знала, как править. Поскольку жизнь — это всегда серия компромиссов, возможно, ее тончайшее искусство заключается именно здесь. Поддерживая традиции своего пола, она ткала и шила одежду своему мужу. Поскольку у нее было шестьсот или более слуг, чтобы складывать ее собственные одежды и заботиться о ее комфорте, вряд ли эти домашние обязанности были для нее слишком обременительны. Несомненно, небольшого надзора было достаточно для большого кредита. Хорошо управляемое хозяйство подразумевает не столько выполнение дел своими руками, сколько знание и способность привести механизм в рабочее состояние; а Ливия была прежде всего исполнительной, что имеет гораздо больше общего с мозгами, чем с добродетелями.

Как и ее муж, или из-за него, она ненавидела роскошь и показ в своей повседневной жизни. Ее дом был маленьким и простым, но украшенным со вкусом. Удовольствия чувств мало значили для нее; действительно, в ее характере и образе жизни была черта аскетизма. У нее были различные теории, которые мы называем причудами. Они особенно заметны в эпикурейскую эпоху, когда состояние тратилось на обед. Она ограничивала себя диетой из фруктов и овощей, пила определенное вино, которое больше подходило здоровью, чем вкусу, и имела большую веру в достоинства холодной воды. Август был излечен от тяжелой болезни холодными ваннами, но ходили слухи, что молодой Марцелл умер от них. Почему именно Ливию винили, неясно, так как лечение было предписано Музой, великим врачом; но это было ново, и она сделала это модой.

То, что у нее было много привлекательных черт, доказывается не только пожизненной преданностью ее мужа, но и обожающей привязанностью тех, кто ей служил. В последние годы был найден большой колумбарий, который она освятила для праха своего многочисленного домашнего хозяйства, каждый из которых имел свою маленькую урну с подходящей надписью. Она щедро использовала свое большое состояние, помогала преследуемым, основала школу для бедных, но знатных детей и совершила множество благотворительных дел. Может быть правдой, что она была жестока к своим врагам, но она была верна своим друзьям и неутомима в их интересах. Мудро удерживая нити широкого и разнообразного покровительства, она поддерживала связь с интеллектом новой эпохи и была вдохновлена широким и всеобъемлющим общественным духом. Говорят, что она построила и наделила средствами Храм Согласия, а также портик, богатый древними картинами, который носил ее имя. Если она была дома у колеса или ткацкого станка и заботилась о личном комфорте своего мужа, она была столь же уместна в кругах ученых и в советах государства. Ее называли холодной, но в этой сильной душе были дремлющие глубины чувств, которые немногие постигли. Когда ее сын Друз умер, говорят, что только нежное вмешательство ее мужа удержало ее от того, чтобы заморить себя голодом в неистовстве своего горя. Но она быстро обрела равновесие и вернулась к своим обязанностям, общественным и частным, без внешних признаков печали, которая пришла к ней как гром среди ясного неба. У нее было много стойкости стоиков в те дни, когда философия была модной религией. Но она обратилась к мудрому и ученому Арию за помощью и утешением, как женщины более поздних веков обращались к духовному наставнику. Сенека ставит ее в пример как образец силы и хорошо отрегулированной чувствительности. Он останавливается на ее героических качествах и противопоставляет ее более эмоциональной Октавии, которая оплакивала свою жизнь из-за смерти сына и других семейных несчастий.

Была и другая, менее симпатичная сторона ее характера. Без воображения и мало тронутая сентиментальностью, ее жизнь, кажется, направлялась спокойным разумом, который всегда был на службе у возвышающихся амбиций — черта, которая рано или поздно обязательно сделает самого кроткого мужчину или женщину жесткими и жестокими по отношению к любому, кто стоит на их пути. Эта амбиция была ее главной страстью, и в ее направлении лежали ее недостатки. К ее суждению и проницательности добавилась хитрость дипломата. Ее внук Калигула называл ее «Улиссом в юбке». То, что она имела какое-то отношение к странному исчезновению, одного за другим, прямых наследников ее мужа, или что она когда-либо переходила черту, где интрига становится преступлением, — чистейшее предположение. У нее было слишком много врагов в его семье, которые боялись и завидовали ей, чтобы избежать клеветы; но хотя в воздухе витало много темных слухов, ничего никогда не было доказано. Один юноша был болен и умер в Галлии, другой — на далеком Востоке. Слишком много предполагать, что она могла безопасно помочь им покинуть мир на таком расстоянии, даже если бы она хотела это сделать. То, что она долго и успешно плела интриги, чтобы возвести своего сына Тиберия на трон, несомненно. То, что он отплатил ей большой неблагодарностью, — тоже. Возможно, он не мог забыть, что именно ее амбиции заставили его отослать свою горячо любимую жену Випсанию, — с которой он никогда не мог встретиться впоследствии без слез, — чтобы жениться на уже печально известной Юлии, к которой он питал явную неприязнь. Но никто тогда не останавливался, чтобы учитывать чувства. Если Ливия иногда была жесткой и жестокой, она жила в эпоху, когда люди, совершавшие много добрых и щедрых дел, без колебаний переступали через соперника, сокрушали врага или даже вежливо предлагали другу, который становился неудобным, что было бы мудро для него уйти из этого мира. Человек сегодняшнего дня довольствуется сокрушением соперников и разорением врагов во имя высокопарных добродетелей, но он стал гуманнее и позволяет им жить. Время, когда свирепые амбиции выгоняли невинных жертв из жизни, прошло. Но мы можем судить людей только по стандартам их собственного дня, и есть много доказательств того, что Ливия превосходила людей своего времени в справедливости и сострадании.

Удача, безусловно, благоприятствовала честолюбивой императрице. Ее кроткая невестка Октавия умерла вовремя для ее целей. Блестящая Юлия, которая завоевывала сердца и стояла у нее на пути, безрассудно бросилась к своей собственной гибели, увлекая за собой в безнадежное изгнание обиженную, но хлопотную Скрибонию. Из сыновей этой падчерицы двое умерли в далекой стране, а оставшийся был прикован за свои пороки к пустынной скале в море. Из ее дочерей одна пошла по стопам и разделила судьбу своей несчастной матери; другая была первой Агриппиной, гордой, властной женщиной с красотой своей матери и непреклонной волей и мужеством своего отца. Эта внучка Августа, столь известная своими добродетелями, талантами и печалями, следовала за судьбой своего мужа с супружеской преданностью, командовала обожающими солдатами в его отсутствие и вернулась с разбитым сердцем, с его прахом, чтобы поднять Рим против его предполагаемого убийцы, чья жена, одна из подруг Ливии, была замешана. Уверенная в справедливости своего дела и сочувствии народа, она бросила вызов жестокому Тиберию и хладнокровной Ливии, — которая была полна решимости спасти своих, возможно, невинных фаворитов, — чтобы в конечном итоге быть отправленной умирать от голода на скалистый островок, где ее заблудшая мать искупила свои глупости и пороки. Она была трагической фигурой, эта энергичная и высокомерная Агриппина с лицом и осанкой Минервы и огненным духом Марса, которая заплатила столь тяжелую цену за свою добродетель и свою преданность. Говорят, что Ливия ходатайствовала за нее, хотя и безуспешно; также что она поддерживала вторую злополучную Юлию до самой ее смерти. Было ли это ходом дипломатии или порывом сострадательного сердца, мы не можем знать.

Будучи центром враждебной группы, ясно, что роль Ливии была трудной, и мастерство, с которым она распутала эти противоречивые интересы, является лучшим доказательством ее проницательности и светского такта. У нее был инстинкт лидерства, который угадывает мужчин, женщин и возможности и быстро склоняет обстоятельства к своим собственным целям. Если у нее была полная доля неприятностей и огорчений, она скрывала их в своем сердце, хранила свои советы в опасные кризисы и продолжала свой путь со спокойствием сильной души. По странной фатальности, каждый человеческий барьер был сметен с ее пути, некоторые судьбой и их собственными проступками, некоторые более доброй природой, а некоторые интригами, тайны которых мы не можем постичь. В конце концов она доминировала как над друзьями, так и над врагами.

Но, несмотря на ее успех, последние из ее восьмидесяти восьми лет были обременены скорбями. Ее сердце было ранено в самом нежном месте сыном, ради которого она трудилась и плела интриги; ее гордость была унижена, а ее надежды разбиты. То, что она играла роль государыни и становилась капризной и требовательной, было, возможно, в порядке вещей. Никто никогда не был более обласкан и почтен восхищающимся народом. Сенат оказывал ей знаки внимания, ее приемы официально объявлялись, ее подпись ставилась на указах, ее сопровождали ликторы, когда она выходила, и у нее был алтарь, на котором ее имя обожалось. Она занимала видное место среди облаченных в белое весталок и была сделана жрицей Августа. Когда она болела, мир скорбел; когда она выздоравливала, были праздники и обетные приношения. «Женщина во всем более сравнимая с богами, чем с людьми, которая знала, как использовать свою власть, чтобы отвратить опасность и продвинуть самых достойных», — сказал один из ее современников. Она оставалась до конца величественной фигурой среди женщин, которые удерживали реальность власти без ее титулов, не через искусство кокетки, а через такт, мудрость, дальновидность и интеллектуальную силу. С меньшим темпераментом и эстетическим качеством она напоминает Аспазию в своей энергии, своем умственном охвате и своей способности удерживать привязанность великого человека в эпоху, когда такая любовь кажется редкой. Возможно, мы находим более близкое сходство с мадам де Ментенон, которая сочетала ее силу, ее холодный разум и ее политическую проницательность с более тонкой современной культурой. Может быть, последняя использовала свою власть менее мудро, но она была более печальной женщиной. Она достигла цели своих амбиций только после потери своих иллюзий, если они у нее когда-либо были, и задача угождать капризам избалованного монарха была слишком велика для нее. Записи ее жизни слишком верно раскрывают трагедию души; ей не хватало стоической выносливости, чтобы страдать и не подавать виду. Ливия, по-видимому, никогда не переставала любить мужа своей юности, и они работали в согласии. С этим прочным фундаментом счастья все было возможно. Нельзя указать ни на одну ошибку, которая была сделана по ее советам, и их вес показан в письмах самого Августа. В ее мудрости и умеренности не нужно лучшего доказательства, чем беспримерные жестокости ее сына, как только ее сдерживающее влияние исчезло.

У нас сегодня есть способные и одаренные женщины, которые являются спутницами или матерями великих правителей, но я не могу припомнить никого, не являющегося правящей королевой, кто имел бы подобное влияние или получил равные почести. Потеряли ли женщины с властным характером тонкое искусство обаяния, чтобы сделать его доступным, или современные правители — более мелкие люди, которые боятся соперника? У нас женщины этого типа находят свое место в качестве президентов благотворительных ассоциаций или влиятельных клубов, или лидеров консервативного общества. Иногда они более известны как жены и помощницы мужчин с политическими амбициями. Но мы редко слышим о них в последней роли, так как они обычно теряются в славе, которую часто создают, но не разделяют зримо.

II

В разительном контрасте с многогранной Ливией находится менее доминирующая, но более симпатичная Октавия, которая живет благодаря своим добродетелям и страданиям, а не своим талантам. Эта горячо любимая сестра Августа представляет консервативный элемент новой эпохи с его милыми слабостями и освященными временем грациями. Кумир своего брата, который, тем не менее, не колебался пожертвовать ею ради своих собственных интересов и амбиций, она была жертвой пожизненного несчастья. Говорили, что она была красивее своей соперницы Клеопатры. Если ее сходству в мраморе можно доверять, у нее не было того вида власти, который видишь во многих статуях римских женщин. В осанке деликатно очерченной головы с широким низким лбом больше чувствительности. В опущенных уголках полных, нежных губ лежит печаль лет, перешедшая в устоявшуюся меланхолию. Но в лице нет недостатка силы, которая также показывает качество ясного смысла и практического суждения. Она была известна своим достоинством, сдержанностью, граничившей с холодностью, и большой простотой манер. Ее репутация была без облачка. Желанием ее брата было забрать ее у первого мужа и выдать замуж за Помпея, чтобы скрепить союз, но это предложение она категорически отвергла.

После смерти Марцелла ее отдали, по государственным соображениям, трусливому и вероломному Антонию, причем Сенат даже отменил закон, требовавший от женщины ждать десять месяцев до повторного брака. Считалось, что ее красота, вместе с ее грациями ума и характера, может отвратить его от его глупостей — печальная иллюзия и источник многих трагедий. Она улаживала серьезные разногласия и использовала свое влияние ради мира. Когда она вернулась из Афин, где провела первые годы своего брака и была горячо любима за свои кроткие качества и стойкость в печали, она умоляла брата отказаться от его воинственных намерений. «Глаза мира неизбежно обращены на ту, кто является женой Антония и сестрой Цезаря», — сказала она; «и если эти вожди империи, введенные в заблуждение поспешными советами, вовлекут все в войну, каким бы ни был исход, для меня это будет несчастьем». Она добилась уступок от каждого и предотвратила немедленную беду.

Но этот примирительный дух не помешал ветреному Антонию разбить ее сердце, как он сделал это с сердцем пылкой и амбициозной Фульвии. Самым сильным доказательством ее кротости нрава и величия души может служить тот факт, что она воспитывала детей Фульвии вместе со своими собственными, а также детей Клеопатры после смерти последней.

Худшим недостатком, приписываемым Октавии, была помощь в разводе ее собственной невинной дочери с Агриппой, суровым старым солдатом, который был выбран Августом в качестве желаемого мужа для его единственного ребенка, молодой и овдовевшей Юлии. Какие бы амбиции у нее ни были, они были подавлены смертью ее юного сына. Естественно, она не любила интригующую невестку, которая правила всем вокруг себя таким образом, который был тем более верным, что был тихим. Возможно даже, что она была не против сделать то, что попадалось на ее пути, чтобы обойти схемы Ливии для ее собственной семьи. «Она ненавидела всех матерей», — говорит Сенека, — «и, прежде всего, Ливию», у которой были семейные радости, которых не было у нее. Но Сенека, возможно, был не совсем справедлив, так как он предпочитал женщин сильного, героического типа, и эта мать с чувствительностью настолько острой, что она упала в обморок, когда Вергилий читал свой панегирик Марцеллу в ее присутствии, была не по его вкусу. Более вероятно, однако, что сопротивление было бесполезно. Где император приказывал, ей оставалось только подчиниться. Однажды, действительно, она показала свою преданность и свою силу, отказавшись от подобного предложения в своем собственном случае, но брак Юлии был жизненно важен как дело государства, и вряд ли Август пожертвовал бы вещью, на которую он положил сердце, ради счастья любой женщины вообще. Возможно, также, она разделяла общее убеждение, что личная склонность никогда не должна стоять на пути общественной пользы. Это было noblesse oblige хороших правителей.

У Октавии, без сомнения, были свои маленькие слабости, хотя вовсе не факт, что этот шаг был обусловлен одной из них; но она не забывала об обязанностях своего положения. Она имела широкую славу как верная, благотворительная, самоотверженная и добродетельная женщина. В духе новой эпохи она покровительствовала талантам и подарила публичную библиотеку портику, который Август построил в ее честь, наполнив его ценными картинами на классические сюжеты. В крушении своих надежд и потере своих иллюзий она все еще посвящала себя детям Антония, а также своим собственным, и интересовалась устройством подходящих браков для них. Но эти вещи не принесли утешения разбитому сердцу или безмятежности в бедах, которые обрушились на нее. Она закрылась от мира после своих последних унижений и умерла от своих скорбей в пятьдесят четыре года, почитаемая и обожаемая римским народом, который возмущался ее обидами так же сильно, как и сочувствовал ее страданиям. Но сын, которого она никогда не переставала оплакивать, был в своей гробнице много лет, а ветреный муж, который бросил ее, закончил свою карьеру в позоре задолго до этого. Она не дожила до падения Юлии, смерти своего августейшего брата или окончательного триумфа Ливии. Она была избавлена, также, от несчастий, которые постигли некоторых детей ее любви и заботы.

Подробности жизни Октавии немногочисленны и скудны. Судьба дала ей видную роль на мировой сцене, и она сыграла ее хорошо, но с явным стремлением вернуться к своим привязанностям. Она никогда не была женщиной инициативы, но она была явно женщиной моральной силы, созданной, чтобы смягчать трение более мощных индивидуальностей, но самой быть раздавленной в их столкновениях. Она олицетворяет самый чистый и самый грациозный тип римского женского образа. Многие были сильнее, многие были блестящее, но немногие оставили память столь благоуханную или столь сладкую. В семье Августа была еще одна женщина, которая представляла новую эпоху с ее худшей и самой опасной стороны. В Юлии мы имеем женщину, которая жила, чтобы развлекать себя, и оставила имя, которое стало синонимом ужасающей коррупции римского общества. Никто не был поставлен так высоко, никто не пал так низко; и никто не был так часто цитируем, чтобы «указать на мораль или украсить рассказ». Но это часто была не та мораль и не тот рассказ. Воспитанная сурово для трона, сведущая во всей культуре своего времени, эта блестящая, высокомерная, импульсивная дочь императора возглавляла светскую компанию в Риме в течение нескольких лет, ослепляла мир своим остроумием и своими туалетами, шокировала его своими эскападами, только чтобы в конце концов опуститься со своего высокого пьедестала в невыразимые глубины позора и живую гробницу.

III

В семье Августа была еще одна женщина, которая представляла новую эпоху с ее худшей и самой опасной стороны. В Юлии мы имеем женщину, которая жила, чтобы развлекать себя, и оставила имя, которое стало синонимом ужасающей коррупции римского общества. Никто не был поставлен так высоко, никто не пал так низко; и никто не был так часто цитируем, чтобы «указать на мораль или украсить рассказ». Но это часто была не та мораль и не тот рассказ. Воспитанная сурово для трона, сведущая во всей культуре своего времени, эта блестящая, высокомерная, импульсивная дочь императора возглавляла светскую компанию в Риме в течение нескольких лет, ослепляла мир своим остроумием и своими туалетами, шокировала его своими эскападами, только чтобы в конце концов опуститься со своего высокого пьедестала в невыразимые глубины позора и живую гробницу.

Дано: женщина с чувственным, доминирующим наследием Цезарей и гордостью новой расы, которая не знает закона, кроме своей собственной воли, без гордости характера, которая служит всегда балансиром для страстей; представьте ее вдовой в семнадцать лет и снова выданной замуж, без выбора, за простого, но выдающегося солдата, почти втрое старше ее, чье отсутствие патрицианского происхождения унижало ее, и чьи буржуазные привычки не были ей по вкусу; окружите ее праздными и бессовестными мужчинами, которые делают любовь занятием, а искусство лести — изучением, — и у нас уже есть элементы трагедии. Этот твердолобый муж утомлял ее; его пути были чужды ей; его мир интересов не был ее миром. Даже общественный дух, который побудил его подарить так много прекрасных храмов и произведений искусства городу, который чтил его, раздражал ее. У нее были вкусы дилетанта, но она твердо верила в божественное право императоров и дочерей императоров повелевать всем для себя.

Не нравились этому избалованному ребенку и провинциальные понятия ее старомодного отца. Ей не подходило шить и прясть с мачехой, чье степенное благопристойно раздражало ее. Она принадлежала к любящей удовольствия компании эпохи, в которой роскошь была превыше всего, а порок был изящным искусством. Роковой час в любую эпоху, когда мода смеется над моралью и гордится cachet мнимо элегантного греха! «Если мой отец забывает, что он Цезарь, я, которая являюсь его дочерью, имею право помнить об этом», — сказала Юлия, комментируя его демократические пути. Однажды в театре он заметил контраст между величественной Ливией, просто одетой, но окруженной серьезными государственными деятелями и выдающимися людьми, и нарядно одетой Юлией с ее свитой позолоченной, распутной молодежи. По своей обычной привычке писать маленькие записки, когда у него было что сказать, он послал последней строчку упрека. «Не вините моих молодых друзей», — был ее быстрый ответ; «они состарятся вместе со мной». В другом случае, после того как он выразил недовольство ее показным видом, она появилась на следующий день в простом и скромном костюме. На его комплимент по поводу удачной перемены она ответила: «Сегодня я одета для отца; вчера это было для мужа». Тонкая сатира в этом замечании была очевидна только тем, кто знал, что она одевалась для всего мира, а не для кого-либо из них.

Она была одаренной, остроумной и культурной, говорят нам; но быть грамотной в эпоху Цезарей не обязательно означало ученость или серьезные вкусы. Нужно было немного разбираться в философии, читать эллинских поэтов, покровительствовать знаменитым римским писателям и быть способным говорить о греческих художниках, которые проектировали храмы и наводняли имперский город скульптурой различных уровней. Можно было даже иметь длинноволосого философа, чтобы одевать интеллект, как горничная одевала человека, — один раб, как и другой. Но все это могло закончиться немногим большим, чем пустяками дилетанта, и было вполне совместимо с очень плохой моралью — как это всегда было и есть сегодня. Рассуждать об «Искусстве любви» Овидия было достаточно приятно и не требовало умственных усилий. Конечно, поэт не приводил своих поклонников в очень респектабельное общество; действительно, мы сочли бы это не только совершенно вульгарным, но и совершенно низким. Но это взывало к вкусам этих избалованных любимцев судьбы, которым нечего было делать, кроме как развлекать себя, — неважно как, лишь бы уделялось должное внимание так называемым элегантностям. От любви, как ее понимали римляне, до неограниченной распущенности был всего один шаг. Они не жили в «запредельном» утонченного чувства. Они смешивали очень мало интеллекта или воображения со своими страстями, хотя вкладывали определенное искусство в стимуляторы своих ощущений. Когда Катулл хотел добавить последний штрих серьезности к тому, что он называл своими эмоциями, он говорил, что любит Лесбию «не просто как мужчины обычно любят любовницу, но как отец любит своих сыновей и своих зятьев». В этой эпикурейской жизни было мало романтики, несмотря на большое количество простой семейной привязанности вне ее, на которую эти надушенные сибариты смотрели как на буржуазную. Блеск и не слишком благопристойное удовольствие были вполне достаточны. Все остальное они высмеяли бы как лунный свет. «Когда королева Деньги давала приданое», — говорил Гораций со своей неподражаемой сатирой, — «она давала красоту, благородство, друзей и верность». За исключением Горация и Вергилия, которые уже стали слишком моральными для высшей моды, римская поэзия была невероятно грубой и деморализующей; но это была литературная пища безрассудной и лихой группы, которая тяготела от дворца на Палатине к Байям, Ньюпорту римского мира, бросаясь от одной новинки к другой, от одного излишества к более глубокому и более сильно приправленному, пока ее быстрый курс не был завершен.

Этого общества Юлия была центром, жизнью и вдохновением. Прошли дни, когда суровый отец властно ставил человека высокого происхождения на место за то, что тот осмелился обратиться к ней в прекрасном городе у моря. Покладистый муж, поглощенный делами, несомненно, считал, что лучше позволить ей идти своим путем, но он умер, возможно, ничего не подозревая. Снова все еще юная вдова была выдана замуж в интересах государства и Ливии — за сына Ливии. Угрюмый, мрачный студент был столь же далек от того, чтобы заполнить сердце грациозной женщины, которая была переполнена радостью жизни и опьянена чувством власти, не знающей закона. Ливия, возможно, была достаточно порочной, но она была выше деградации чувств. В Юлии добродетели римской матроны, кажется, были потеряны. Когда ее поведение стало известно ее непреклонному отцу, он был так же горек, как был нежен. Ее горничная повесилась, и Август только сказал: «Я предпочел бы быть отцом Фебы, чем Юлии». Из молодежи, замешанной с ней, некоторые были изгнаны, а некоторые ушли из мира, который больше не был возможен для них. Среди последних был умный, обаятельный, но распутный сын Антония, который был тщательно воспитан Октавией и обласкан императором, только чтобы отплатить за их доброту, ударив обоих в самое нежное место. Но Юлия, красивая, блестящая, обласканная королева общества, была отослана от всех своих удовольствий, своих роскошей, своих веселых спутников, своего несравненного положения, чтобы томиться пятнадцать лет в пустынном изгнании, без друга, кроме матери, которая делила с ней самые необходимые вещи скудного существования. Ни вина, ни роскоши, ни красивой одежды, ни слуг-мужчин без особых ограничений и наблюдения. Скала вместо дома, море и небо вместо спутников, и даже надежды нет для утешения. А ей было немногим больше тридцати пяти! Однажды ее перевели в крепость Калабрии, с большей охраной и без дополнительных удобств, но с чуть меньшей строгостью. Много раз римский народ, который любил ее жизнерадостный дух и привлекательную личность, умолял ее неумолимого отца простить ее. «Желаю, чтобы у вас всех были такие дочери и такие жены», — был его единственный ответ. Она умерла вскоре после отца, чтобы лежать, невоспетая и забытая, вдали от своих родных в неизвестной могиле. Ни слова не осталось, чтобы рассказать нам подробности той долгой трагедии. Ее дочь Юлия унаследовала ее пороки и разделила подобную судьбу.

IV

Нет нужды вспоминать здесь печально известных женщин, которые последовали по стопам Юлии и добавили ко всем ее грехам жестокость, которой у нее не было. Мир достаточно знаком с преступлениями Мессалины, второй Агриппины, Поппеи и других, чьи имена стали притчей во языцех и упреком женственности. Мужчины, а иногда и женщины, серьезно говорят нам, что эти моральные монстры являются мерилом римских стандартов и логическим результатом культуры женского интеллекта. То, что две вещи существуют в одно и то же время, не доказывает, что одна является результатом другой. Факты в этом случае, действительно, доказывают совсем обратное. Было бы праздным говорить, что слабейшая половина человеческой семьи обладает монополией на добродетели, или что в порядке вещей для них проходить невредимыми через огненное испытание коррумпированной эпохи, чья высшая цель лежит в удовольствиях чувств. Но даже в Риме в его худшем проявлении было много чистой семейной жизни, и ее сохранение покоилось на женщинах. Я цитировала в другом месте из частных писем выдающихся римлян, которые дали нам приятные проблески утонченных, образованных и ученых женщин, столь же свободных от пятна моральной распущенности, как и наши собственные; и это тогда, когда мужчины сами не претендовали на мораль. Для большой части римских женщин безупречная добродетель была одной из их самых заветных традиций. Далекие от того, чтобы находить их возросший интеллект причиной упадка морали, фактом является то, что женщины высочайшего характера и способностей постоянно страдали от унижений и несправедливости, потому что их присутствие было сдерживающим фактором для их беспринципных хозяев. Долгое господство воспитало эгоизм мужчин до такой степени, что они не могли терпеть сопротивления любого рода, и именно невежественные и гибкие легче всего склонялись к их воле, даже когда это приводило их к последней крайности моральной покорности. Только бесстрашное мужество и сильное убеждение могли решиться занять высокую позицию против модных грехов мужчин у власти. Всегда более или менее верно, что когда доминирующий класс снижает свои моральные стандарты, он любит остракизировать тех, кто даже молчаливо отражается на нем.

Примеров этого в римской жизни так много, что двух тысяч лет не хватило, чтобы скрыть их все. Из женщин на высоких местах, которые пострадали смертью или изгнанием за свои добродетели, список длинный. Калигула даровал те же почести своей бабушке, чистой и высокомыслящей Антонии, которые были даны Ливии. Но когда эта достойная матрона, достойная дочь кроткой Октавии, осмелилась упрекнуть его за его пороки, он заморил ее голодом до смерти. Вителлий изгнал свою мать, Секстилию, женщину замечательного характера, потому что она плакала при его возвышении на трон. Это был упрек, который он не мог терпеть, и, не сумев разбить ее сердце своими жестокостями, он лишил ее жизни или сделал ее настолько невыносимой, что она была вынуждена закончить ее сама. Хорошей женщине было невозможно оставаться во дворце, и императрица Галерия просила разрешения удалиться в скромное жилище на Авентине. Домициан приказал весталку, обвиненную в скандальных действиях, которые были отрицаемы и не доказаны, похоронить заживо; но он последовательно отмечал добродетель для преследования, не останавливался ни перед каким преступлением и объявлял женщину «естественной рабыней, с мужчиной как ее божественно назначенным хозяином». Доводя это до логического завершения, он сделал Палатин небезопасным для любой женщины. То, что великое сердце римского женского общества было на стороне верности и добродетели и смотрело на супружескую неверность как на грех, который нужно осуждать даже у мужчин, показано их отношением к Нерону, когда он отослал свою молодую, прекрасную и невинную жену Октавию, чтобы жениться на самой распутной женщине того времени. Многие мужчины протестовали, и женщины поднялись в едином порыве, чтобы потребовать ее возвращения. На мгновение он счел за лучшее уступить народному крику, но вскоре изобрел предлог, чтобы отправить ее в долгое молчание, из которого нет возврата. А ведь она была красива, с безоблачной славой и прожила едва двадцать лет! Римская история полна примеров морального героизма со стороны женщин, у которых не было аналогов среди мужчин, и женской добродетели, удерживаемой ценой жизни. Сервилия, юная дочь Сорана, взяла на себя вину, за которую стремились добиться смерти ее отца, и, не будучи в состоянии спасти его, умерла вместе с ним. Женщины в большом количестве удалялись в печальном достоинстве из общества, чей поток порока они были бессильны изменить. Величественная и патетическая фигура — Помпония Грецина, которая носила траур сорок лет и никогда не улыбалась после того, как ее подруга Юлия, дочь Друза, была убита Мессалиной. Это был безжалостный мир, в котором ни добродетель, ни жизнь не были в безопасности, но у него были свои героини, и их было немало.

Нельзя также отнести количество разводов на счет женщин. Когда Юлий Цезарь забирает свою нежно любимую дочь у мужа и выдает ее замуж за другого человека в интересах своих собственных амбиций; когда Август принимает законы против аморальности, но разводится с невинной женой, которая возражает против его собственных неверностей, и ставит на ее место красивую женщину с незапятнанной славой, которую он забрал у достойного человека; когда оба этих правителя мира заставляют добрых граждан разводиться с супругами, которых они, возможно, любят, чтобы распорядиться одним или другим ради личных целей или блага государства — вряд ли стоит возлагать ответственность за условия, созданные и навязанные мужчинами у власти, которых называют мудрыми и которые считают себя сносно хорошими, на беспомощных женщин. Самое большее, что можно сказать, это то, что женщины со знаниями и характером менее склонны терпеть несправедливость и злоупотребления молча, но они более склонны поддерживать достоинство семьи и игнорировать мелкие тщеславия и ревность, которые являются одними из самых плодовитых причин развода. Культивированный интеллект не обязательно подразумевает хорошую мораль, но, при прочих равных условиях, образованную женщину труднее склонить к неверному пути, так как у нее больше ресурсов и она лучше приспособлена стоять на своих собственных ногах; к сожалению, это именно то, чего ее критики в прошлом не хотели, чтобы она делала.

С таким количеством видных примеров на высоких местах вряд ли странно, что разводы стали прискорбно обычными. «Краснеет ли кто-нибудь при разводе», — говорит один, — «поскольку прославленные и благородные женщины исчисляют свои годы не по количеству консулов, а по количеству мужей, которые у них были?» Мы слышим о женщине, которая была двадцать первой женой своего двадцать третьего мужа. Предлоги часто были незначительными. О Меценате говорили, что он разводился тысячу раз, хотя у него была только одна жена, так как он любил ее и всегда женился на ней снова. Женщина, которая была замужем только один раз, почиталась как univira. Она была слишком часто, однако, как богиня, которой поклонялись издалека мужчины, находившие как интерес, так и удовольствие в количестве своих жен. Большая часть проблем была связана с охотниками за приданым, которые не стеснялись использовать любые средства, чтобы избавиться от жены и удержать ее приданое, за счет ее доброго имени. Даже хорошие женщины были настолько полностью во власти ложных обвинений, что Антонин издал закон, согласно которому ни один мужчина не мог подать иск против своей жены за аморальность, если не мог доказать свою собственную верность. Мы знаем, что мудрые и добродетельные женщины часто были вынуждены уединяться от агрессии злых мужчин, против чьих махинаций они не могли найти защиты.

Был один закон, однако, который мог бы быть рассмотрен с пользой некоторыми из наших собственных законодателей. Было постановлено, что никто не должен вступать в брак ранее чем через шесть месяцев после развода. Август продлил срок до восемнадцати месяцев. Мы много говорим и с прекрасным сознанием превосходной добродетели о хаотическом состоянии римских браков. Что скажет наш моралист сорокового века, который читает нынешнюю историю, сфотографированную день за днем в пылающих журналах, о декадансе цивилизации, в которой люди могут вступать в брак через два часа после развода или обнаружить себя однажды прекрасным утром освобожденными от своих брачных уз, не зная об этом? А мы — в высшей степени моральный народ.

О влиянии римских женщин пусть говорят сами римляне. В Сенате было предложено запретить мужчинам брать своих жен в провинции, поскольку те обладали слишком большой властью над солдатами, вмешивались в урегулирование деловых вопросов и создавали еще один центр управления — более того, они порой «председательствовали на учениях когорт и маневрах легионов», помимо того, что делили с мужьями почести. Большинство сенаторов возражали против этого законопроекта и объявили его автора «непригодным цензором». Один способный и красноречивый человек в ответ на это сказал, что «многое из суровости древности сменилось более совершенной и мягкой системой». Женщинам были сделаны некоторые уступки, но «в остальном муж и жена равны». Возможно, существовали некие интриганки, но разве магистраты были свободны от различных недостойных страстей, и разве это причина, по которой никого не следует отправлять в провинции? Если мужья иногда развращались своими женами, разве холостые мужчины были лучше? «Бессмысленно прикрывать собственную слабость другими именами; ибо это вина мужа, если жена преступает приличия». Этого мудрого оратора поддержали выдающиеся люди, которые поделились своим собственным счастливым опытом, и законопроект был отклонен. Подобная дань уважения полезности и сильному характеру римской женщины может быть рекомендована некоторым из наших просвещенных мыслителей, которые, как ни странно, используют низкие стандарты мужчин, никогда не претендовавших на мораль, и слабости зависимых женщин, которым не позволялось быть иными, или представительниц класса, который всегда взывал к слабостям мужчин с начала времен, чтобы доказать вырождение общества под влиянием женского интеллекта! Рим никогда не должен был опасаться женщин с сильным интеллектуальным стержнем и серьезными интересами. Опасаться следовало другого класса, который ни в каком смысле не представлял их ни в интеллекте, ни в характере.

V

Порочная сторона римской женщины — а порой она была действительно очень порочной — была достаточно подчеркнута. Приятнее и, возможно, полезнее рассмотреть ее лучшую сторону. Ее талант был по существу административным, и мы находим тому множество примеров среди тех, кто был заметен в общественной жизни. Были сильные и мудрые женщины, обладавшие огромной властью; как правило, они распоряжались ею разумно. Многие из них, даже большинство, привносили моральные вопросы в государственные проблемы, обладая проницательным и тонким пониманием условий, которые тревожили сердца мудрых людей. Их число было невелико, так как ни одна женщина ниже ранга императрицы не могла претендовать на малейшую должность, связанную с влиянием, если не считать религиозных постов, которые были по большей части формальными; но этого было достаточно, чтобы показать качество женственности, которая была не только сильной, но и по своей сути прекрасной и благородной.

Из них, как мы видели, самой яркой представительницей была Ливия. Среди тех, кто в той или иной степени следовал по ее стопам, была Плотина, способная и образованная жена Траяна. Воспитанная в философии стоиков, она не теряла головы ни от процветания, ни от несчастий. Она вошла во дворец, когда ее муж взошел на трон, с безмятежным достоинством и сказала, что может покинуть его с таким же спокойствием. Обладая меньшими амбициями, чем первая императрица, она имела более тонкое моральное чувство, а также серьезность и твердость матроны старой закалки. Она любила истину и справедливость больше, чем пышность дворов, и игнорировала притязания искусственного общества. Женщина блестящего интеллекта, благородного характера и возвышенных целей, она вела простую жизнь посреди роскоши и использовала свою власть не только для повышения уровня морали и поощрения вкуса к литературе, но и для разоблачения политической коррупции, подавления злоупотреблений, уменьшения несправедливых налогов и содействия финансовым реформам. Именно благодаря ее влиянию был усыновлен Адриан, что он признал, расширив ее полномочия в свое правление и сочиняя гимны в ее честь. След аскетизма в ее характере и манерах не нравился бездельникам, любившим греться в лучах веселого и роскошного двора. Ее осуждали и обсуждали, по-видимому, без всяких на то оснований, поскольку ни одна запись не оставила тени на ее репутации. Ее вина, в глазах дурных людей, заключалась в ее моральной силе. Хмуриться на порок, противостоять коррупции в высших эшелонах власти было неоправданным вмешательством в их естественные права. Но добрые люди поддерживали ее. После смерти она была причислена к лику богов и удостоена храма, посвященного «Матери народа».

Более яркий пример способностей женщин, участвовавших в общественной жизни Рима, можно найти в Юлии Домне, сирийской жене Септимия Севера, который, как говорят, был обязан своим успехом ее мудрым советам. Она была не просто амбициозной женщиной, плетущей интриги ради положения и власти. К гению дипломатии она добавила обаяние красоты, остроумия и воображения. Она обладала знаниями в истории, философии, геометрии и науках своего времени, была покровительницей искусств и сделала свой двор центром всего, что осталось от литературы и культуры в эпоху упадка. Ее муж, очевидно, не возражал против образованной женщины, поскольку питал особое восхищение к Аррии «потому что она читала Платона». Тогда эта умная жена, которую называли «Юлия-философ», окружила себя учеными и любила обсуждать великие темы — поставила свой разносторонний интеллект на службу ему и его продвижению. Ее юность не была свободна от слухов о безрассудствах, но ни одна известная женщина не избежала их, даже если она была чиста, как Диана. Ее отец был «жрецом Солнца», и она всегда была студенткой с тягой к восточному мистицизму. Она правила мудро и устроила судьбу своей семьи. В последние годы она искала убежища от многих печалей в ресурсах своего интеллекта, но они не принесли ей счастья. Злодей Каракалла, который не извлек пользы из мудрости своей матери, убил своего брата у нее на руках и в конце концов разбил ей сердце.

Ее сестра, Юлия Меса, разделяла ее способности и с помощью своих дочерей обеспечила трон своему внуку. Она, несомненно, была амбициозна, но была известна как мудрая, справедливая и умеренная. Эта семья, правившая Римом много лет, была замечательной, но ее авторитет поддерживался в основном женщинами. Одной из дочерей Юлии Месы была Соэмия, которая первой из женщин заняла место в Сенате и поставила свое имя под законодательными декретами. Она также председательствовала в Малом Сенате, своего рода «женском клубе», который регулировал вопросы морали, одежды, этикета и другие дела, касающиеся ее пола. Его обвиняли в сплетнях и скандалах; но поскольку это обвинение выдвигалось против каждой женской ассоциации, от кружка Сапфо до современного общества рукоделия и последнего обеденного клуба, его нельзя воспринимать слишком серьезно. Пусть тот мужчина, который слоняется по сегодняшним клубам — как его греческие и римские предшественники по портикам, гимнасиям или баням — и никогда не слышал и не повторял сплетен о своих собратьях-мужчинах и женщинах, первым бросит камень.

Но у Соэмии был дурной сын, печально известный Гелиогабал, которого она не смогла спасти или исправить, и она была достаточно мудра, чтобы подготовить почву для преемственности более достойного сына своей сестры после его смерти. Эта сестра, Мамея, фактически была регентом во время несовершеннолетия Александра Севера, чистоту характера и поведения которого она оберегала с величайшей заботой. Она пыталась применить моральные идеалы женственности к мужчинам того периода и нашла эту задачу трудной и неблагодарной. Не принимая на себя внешних атрибутов власти, она управляла делами империи с мудростью и рассудительностью. Способная, гуманная и вдумчивая женщина с консервативными наклонностями и ограниченными личными амбициями, она отказалась заседать в Сенате, но выбрала группу справедливых и ученых советников для принятия решений по общественным вопросам, в то время как сама обсуждала христианство со своим другом Оригеном, основала школу для бесплатного обучения сирот, дала сыну серьезную подготовку к его будущим обязанностям и работала над моральным улучшением мира, который не желал быть улучшенным таким образом. Ее стандарты были слишком высоки, и она слишком много реформировала для людей, которые находили распущенность и коррупцию более соответствующими своим интересам и вкусам. Сенат ревновал к ее мудрым и справедливым советникам, которых нельзя было использовать как инструменты для недобросовестных целей. Наконец, устав от их вмешательства и возмущенный женщиной, которая желала морального правления, он принял закон, исключающий женщин из своих рядов и «предающий адским богам голову того негодяя, который нарушит этот декрет». Однако с удивительной последовательностью он проголосовал за ее обожествление после того, как избавился от сдерживающего влияния ее добродетелей, фактически отправив ее на насильственную смерть.

VI

Эти несколько примеров, собранные из многих, более или менее знакомых исследователю истории, могут в некоторой степени показать влияние сильных и способных женщин на дела Древнего Рима. Они также показывают интеллектуальную, а также моральную силу лучшего типа языческой женственности, сформированной по классическим идеалам героического образца.

Все еще оставались женщины, обладавшие знаниями и отличиями, когда старые стандарты пали, а общество погрязло в грубейшем материализме. Последней и величайшей из них была чужестранка. Именно в Тиволи, в тени Сабинских холмов, Зенобия, пленница, оставшаяся одна со своими детьми среди руин своего былого величия, утешала себя литературой и философией. Ее учитель, министр, советник и друг Лонгин заплатил жизнью за свою преданность, и мир стал беднее с потерей одного из своих бессмертных мыслителей. Но он оставил способную ученицу в лице женщины, которая дорожила его мудростью и извлекла пользу из его удивительных знаний. Амазонка в войне, императрица, лингвист, платоник, с хваткой государственного деятеля и проницательностью провидца, эта одаренная, красноречивая и разносторонняя женщина с горящими темными глазами, пленительными манерами и восточной красотой, которая украшала триумф, как богиня, и встречала несчастья, как философ, является ярким примером достоинства и величия типа, который уходил в прошлое. «Кто когда-либо проявлял больше благоразумия в совете, больше твердости в своих начинаниях, больше власти над своими солдатами, больше проницательности в своем поведении?» — говорил ее заклятый враг Аврелиан, который склонялся перед ее талантами, чувствовал ее обаяние, но устроил из ее печали и унижения зрелище, чтобы добавить драгоценный камень в свою корону.

Бессмысленно преуменьшать качества языческих женщин. При всех их ограничениях, которых было немало, те, чье положение давало им определенную свободу передвижения, часто достигали больших высот благодаря своим дарованиям характера и интеллекта. Среди более чувствительных народов были великие жены, великие матери, великие администраторы, великие правительницы, великие писательницы и великие женщины, что означает симметрию ума, сердца и интеллекта в больших пропорциях. Но века, в которые они жили, были мужскими — мужскими в своей жестокости и пороках, так же как и в своей силе и теориях добродетели. Женщины не избежали заразы, и когда они погружались в бездны коррупции, это происходило с самозабвением страстного темперамента. И все же именно голоса тех, кто был слишком силен и слишком умен, чтобы ими слепо руководили, первыми поднялись в моральном протесте, эхо которого еще не затихло.

МАРЦЕЛЛА, ПАВЛА И ПЕРВЫЙ МОНАСТЫРЬ

· Потребность женщины в вере · · Рим в эпоху упадка · · Реакция римских женщин · · Марцелла · Домашняя церковь · · Аселла · Фабиола · Павла · · Евстохия · Блезилла · Святой Иероним · Мелания · · Монастырь в Вифлееме · · Перевод латинской Вульгаты · · Изучение иврита · Смерть Павлы · · Трагическая судьба Марцеллы · · Революция в римском обществе · · Распространение монастырей · Христианские идеалы · · Значение способных женщин в ранней Церкви · · Святой Иоанн Златоуст · Олимпиада · · Интеллектуальный упадок женщин в Темные века · · Влияние Возрождения · · Условия, смягченные рыцарством · · Возвышенные Возрождением ·

I

«Большинство мужчин, и особенно женщин, чье воображение двойственно, не могут жить без веры», — говорил аббат Галиани, — «а те, кто может, поддерживают это усилие только в период величайшей силы и юности души». Насколько это верно, здесь обсуждать нет нужды, но совершенно точно, что женщины были самыми сильными агентами в религиозных движениях мира. Нежное сердце может сочетаться со скептическим умом, но прекрасный тип женственности, в котором разум смягчен любовью и воображением, неизбежно обращается к какой-либо вере за поддержкой в периоды морального упадка, как и в моменты печали и отчаяния. Это никогда не имело более яркой иллюстрации, чем в реакции большого класса римских женщин на пороки, глупости и унизительные удовольствия цивилизации, приходящей в упадок, в сторону крайнего аскетизма. В этот момент своей истории золотой век Рима был давно позади, и миру предстояло ждать более тысячи лет до нового блестящего расцвета человеческого интеллекта на той же почве. Но слава иного рода наложила свою печать на женщин темных веков. На смену энтузиазму патриотизма и страсти, культуры и амбиций пришел энтузиазм религии.

В четвертом веке изображения языческих богов, белые и безмолвные на своих каменных пьедесталах, все еще охраняли город. Их храмы были сравнительно свежи, но сами боги были мертвы. Семьдесят тысяч статуй, которые превратили Рим в лес мрамора в дни его славы, не утратили своего величия, красоты или грации; но дух, который оживлял их, ушел вместе с их девственной чистотой. Пан держал свою флейту, как и прежде, но она была нема. Вакх все еще носил свои виноградные листья и вид шумного веселья, но толпы гуляк, которые когда-то поклонялись ему, больше не заботились о боге, который председательствовал бы над их простым поклонением чувствам. Венера сняла свой божественный ореол и вернулась к морской пене, откуда пришла, оставив лишь улыбающееся лицо прекрасной женщины. Музы перестали танцевать под лиру Аполлона, и бог света спал, как и все остальные. Мужчины и женщины отбросили тонкую вуаль идеализма, которой они когда-то прикрывали свои грехи, и Рим стал сточной канавой беззакония, даже без закваски эллинского воображения. Между жизнью чувств и жизнью интеллекта он колебался от дикой оргии до бесстрастной философии, которая держала руку на собственном пульсе и считала удары собственного сердца, дрейфуя с любопытством и насмешкой в неизвестность.