«Женщина в золотые века»

Все это показывает, насколько героини ранних поэтов, хорошие или плохие, отличались от сильных, способных и образованных женщин, которые были признаны славой Возрождения. Это также предполагает зловещий или бесцветный фон, на котором были очерчены последние. Циничный холостяк в комедии Мольера подытожил весь долг женщины согласно евангелию средних веков — и, можно добавить, многих других веков, — когда сказал, что его жена должна знать только, как «молиться Богу, любить, шить и прясть». Последние три квалификации были необходимы для его собственного комфорта, и у него хватило проницательности догадаться, что у нее может быть достаточная потребность в первой для ее собственного блага. Затем это давало ему приятное чувство безопасности иметь некое право собственности на кого-то, мягко связанного с потусторонним миром. «В твоих молитвах да будут помянуты все мои грехи», — говорит Гамлет прекрасной Офелии. Мужчина мог быть сам худшим из грешников, но ему нравилась приправа благочестия в его жене, при условии, что она не была слишком агрессивной и оставляла его свободным быть порочным, если он того пожелает. Это было похоже на наличие алтаря в доме и придавало ему желаемый оттенок святости.

За пределами очага и послушной домашней рабыни, однако, был другой средневековый идеал женственности, монахиня, которая молилась и пела гимны в монастыре. Помимо этого, ее особой миссией было помогать бедным, заботиться о больных, утешать скорбящих и продвигать интересы церкви. Но эти женщины монастыря, у которых был алтарь без дома, находили возможный выход для своих заключенных интеллектов, если у них была достаточная естественная сила. Римская церковь, которая всегда хмурилась на любое проявление умственных дарований женщины в мирской сфере, была рада воспользоваться ими в своих собственных интересах, и было несколько женщин, более или менее выдающихся как лидеры религиозных организаций и советники церковников, которые поддерживали престиж своего пола через столетия тьмы. Это был один из странных парадоксов того века, как и многих других, что женщина — существо иррациональное, слишком хрупкое, чтобы нести отличие любого рода, за исключением случаев, когда ее таланты работают на славу мужчин или церкви. Деятельность в общественных делах, до тех пор, пока они были религиозными, не считалась неженственной, несмотря на консервативные мнения Святого Павла. Никто не принимал это в штыки, когда Екатерина Сиенская использовала свою мудрость и красноречие, убеждая Папу вернуться из Авиньона в Рим после того, как советы мужчин потерпели неудачу. Никто не находил вины в том, что ее эмоциональная экзальтация была смягчена энергичным интеллектом. Она была мыслителем и провидцем и писала умело по политическим, а также церковным вопросам. Ее стиль был простым и классическим; действительно, она была совершенно феноменальной и имела странное влияние на пап и королей, которым она не стеснялась говорить неприятные истины. Было вполне уместно, что она должна была посвятить эти дары интересам своей церкви и, попутно, своей страны. Мужчины чтили ее за это и канонизировали ее.

Это было за сто пятьдесят лет или около того до того, как прекрасная Изабелла из Кордовы, которая была более образованной и менее мистичной, отказалась от мирских удовольствий ради классики и степени по теологии; и Изабелла Розера посвятила себя обращению евреев, ослепляла множества своим красноречием в соборе в Барселоне и излагала тонкости Дунса Скота перед прелатами и кардиналами в Риме. Но в этом промежутке женщины сделали большие успехи в интеллекте, и таланты, которые так заметно сияли в великих моральных и религиозных движениях, стали мощным фактором в других направлениях. Битизия Гоццадина имела множество преемниц своих почестей.

III

То, что женщины так внезапно вышли из состояния невежества, суеверий и мистических снов к положению интеллектуального отличия и фактического, хотя и не юридического, равенства с мужчинами, является одним из чудес Возрождения. Изменение было таким же быстрым и полным, как то, что произошло с женщинами XIX века. Едва ли менее примечательно, в свете нашего собственного опыта, что их новорожденная страсть к знаниям встретила так мало сопротивления. Им не пришлось вести свои собственные битвы. Не было вопроса об отстаивании своего права на высшее образование, как мы были вынуждены делать. Это воспринималось как нечто само собой разумеющееся и без споров. Они обучались на равных началах с мужчинами и теми же мастерами; и самые выдающиеся учителя того века не боялись быть обессиленными этим контактом с женским умом, как утверждают некоторые современные профессора. Несомненно, они бы улыбнулись такому размышлению об их собственной умственной бодрости.

Постоянно удивляешься необычайной скороспелости юных девушек. Сесилия, дочь раннего маркиза Мантуи, обучалась со своими братьями у самого знаменитого мастера в Италии и писала по-гречески с исключительной чистотой в десять лет. Она отказалась от блестящего, но неприятного брака и посвятила свою жизнь литературе. Маленькая Баттиста, чьи таланты перешли к ее прославленной внучке, Виттории Колонне, была выбрана в возрасте, когда девочки обычно играют с куклами или учат буквы, чтобы приветствовать Пия II латинской речью. Анна д’Эсте, ставшая женой герцога Гиза и в более позднем возрасте бывшая столь видной покровительницей литературы во Франции, с легкостью переводила с итальянского на латынь в десять лет и в остальном была вундеркиндом. Можно было бы представить этих детей невыносимыми маленькими педантами, но, по-видимому, это было не так. Насколько мы можем узнать, они не теряли своей простоты и выросли способными, многогранными и очаровательными женщинами, совершенно свободными от педантизма или аффектации любого рода. Не придавая слишком большого значения этим детским усилиям, которые отнюдь не были редкостью, они ценны главным образом тем, что показывают заботу, уделяемую серьезному образованию девочек.

Несомненно, место, занимаемое образованными женщинами, было новым и исключительным. Они занимали кафедры философии и права, рассуждали на латыни перед епископами и кардиналами, говорили на полудюжине или более языков, понимали тайны государственного управления лучше, чем кто-либо из нас сегодня, и с ними советовались по общественным делам величайшие суверены их века. И мы не слышим, чтобы они были лишены женственности или вышли из своей сферы. Напротив, мужчины признавали их таланты и оказывали им сердечное признание. В то время как стрелы сатиры густо и быстро падали на глупости, свойственные невежеству и слабости, они редко были направлены на тех, кто даже сегодня был бы более или менее заклеймен как «сильный духом». Возможно, ключ к этому можно найти в том факте, что, тренируя интеллект, они не теряли своих отличительных добродетелей и граций; они просто добавили культ знаний, который усиливал все другие прелести. Мы находим постоянные ссылки на их привлекательность личности и характера, а также ума. Новелла д’Андреа занимала место своего отца в его отсутствие и читала лекции по юриспруденции в Болонском университете; но, либо из скромности, либо из страха отвлечь слишком восприимчивых студентов, она скрывала свое прекрасное лицо за занавеской. В более позднее время Елена Корнаро — которая была не только сведуща в математике, астрономии, философии, теологии и шести языках, но и пела свои собственные стихи, произносила латинские панегирики и читала лекции по различным наукам — была коронована доктором философии в Падуе. Она приняла свои почести скромно и, как говорят, была столь же благочестивой, сколь и образованной.

В наши дни специализаций смотришь с недоверием на столь внушительный набор достижений. Мы склонны думать о таких женщинах как о безнадежно поверхностных или педантах без каких-либо тонких человеческих качеств. Несколько ярких моментов из жизни одной из самых выдающихся могут послужить исправлению этого впечатления.

IV

Олимпия Мората заслуживает, ради нее самой, большего, чем мимолетное упоминание. Она была отнюдь не простым вместилищем разнородных знаний, а женщиной, столь же известной своими женскими добродетелями и силой характера, сколь и блеском своего интеллекта. Ее отец был выдающимся профессором в университете Феррары, и его одаренная дочь с младенчества питалась классикой. В шесть лет ее обучал ученый каноник, который посоветовал ее родителям вложить ей в руку перо вместо иглы. В двенадцать лет она была хорошо сведуща в греческом, латыни и науках того времени, избалована и обласкана учеными старыми и молодыми, сравниваема с Музами и со всеми женскими звездами древности, и на пути к тому, чтобы быть совершенно испорченной. Посреди этого хора похвал она надела мантию профессора в шестнадцать лет, писала диалоги на языке Вергилия и Платона, греческое эссе о стоиках и много стихов. Она также читала лекции без конспектов в академии, перед двором и университетскими донами, на такие темы, как парадоксы Цицерона, говоря на латыни и импровизируя по желанию с совершенной легкостью. Великий римский оратор был ее моделью стиля, и в предисловии к одной из своих лекций она говорит: «Я приступаю к своей задаче как неискусный художник, который ничего не может сделать из грубозернистого мрамора. Но если вы предложите его резцу блок паросского, он больше не сочтет свою работу бесполезной. Красота материала придаст ценность его произведению. Возможно, так будет и с моим. Есть мелодии, настолько полные мелодичности, что они сохраняют свою сладость, даже когда играются на плохом инструменте. Таковы слова моего автора. Проходя через мои уста, они ничего не потеряют из своей грации и величия».

Эта блестящая и классически образованная дева провела восемь или десять лет своей юности при дворе Феррары в тесном общении с Анной д’Эсте и ее матерью, «мудрой, остроумной и добродетельной» герцогиней Рене. Это были дни, когда у последней был Бернардо Тассо, модный поэт, который был затмен своим великим сыном, в качестве личного секретаря, и она любила наполнять свои покои людьми науки. Маленькая Анна, тоже десятилетний ребенок, воспитывалась на классике, и две девушки, которые вместе изучали греческий, любили говорить о Платоне, Аполлоне и Музах гораздо больше, чем сплетничать о нарядах и обществе или о кавалерах двора. Даже их развлечения имели языческий оттенок. Когда Павел III приехал с визитом, королевские дети сыграли комедию Теренция, чтобы развлечь его восемнадцать кардиналов и сорок епископов, со всеми магнатами и великими дамами, которые обычно украшают такие празднества. Вполне вероятно, что умная Олимпия имела большое отношение к режиссуре этого.

Литературная академия герцогини имела странное очарование для одаренной молодой девушки, которая была одним из ее самых ярких украшений. «Ее энтузиазм по поводу античности стал идолопоклонством и плохо подготовил ее интеллект к доктринам благодати», — писал один из ее друзей. «Она любила мудрость Гомера и Платона больше, чем глупость Святого Павла». Она говорит о себе, что была полна тщеславия своего пола, хотя трудно представить эту поклонницу поэтов и философов очень легкомысленной. То, что она имела много привлекательных черт, несомненно, так как она покорила все сердца. «Твое лицо не только красиво, и твоя грация очаровательна, — сказал один из великих ученых того времени, — но ты была возвышена до двора своими добродетелями... Счастлива принцесса, у которой есть такой спутник! Счастливы родители такого ребенка, которые произносят твое прекрасное имя в своих дверях! Благословен муж, который завоюет твою руку!»

Но эта солнечная жизнь не могла продолжаться вечно. «Десятую Музу» позвали домой ухаживать за отцом в его последней болезни, и она оказалась столь же способной в качествах сиделки, как и в качествах музы. После его смерти маленькая семья осталась на ее попечении. Чтобы сделать перспективу еще мрачнее, ее подруга Анна д’Эсте только что вышла замуж и уехала в свою блестящую, но не совсем гладкую карьеру во Франции, а герцогиня оказала ей холодный прием, который не предвещал ничего хорошего; действительно, ночь настигла ее, и она обнаружила, что жестоко уволена в свой час печали и беды.

В этом литературном кружке обсуждались и другие темы, помимо греческой поэзии, Ариосто, придворного Бембо и восходящих звезд того дня. Кальвин был там инкогнито, и они говорили о свободе воли, предопределении и подобных ересях, к большому смущению ортодоксального герцога, чьи интересы не лежали в этом направлении. Юная ученая слушала эти вещи, и ее пытливый ум размышлял над ними. Возможно, также она была одной из группы, которая обсуждала высокие и серьезные темы, когда там была Виттория Колонна. Во всяком случае, герцогиня впала в немилость из-за своих протестантских наклонностей и больше не могла ничего сделать для своей любимицы, которая была заклеймена подозрением в той же ереси. Действительно, она сама была заключена на время в одно крыло дворца и ей запретили видеть своих детей, чтобы она не заразила их своими либеральными взглядами. Единственным влиятельным другом, оставшимся у обездоленной девушки в ее невзгодах, была Лавиния делла Ровере из герцогской семьи Урбино, которая разделяла ее вкусы, сочувствовала ее взглядам в более счастливые времена и теперь доказала свою преданность различными способами, которые поддерживали ее угасающее сердце. Но был еще один, столь же полезный, если не столь влиятельный, молодой немец из хорошей семьи, который был студентом-медиком в университете и влюбился в этот образец знаний и достижений. Он был верен, когда другие отвернулись, и она отдала ему преданность всей своей жизни. Оба были под одним запретом и вскоре после свадьбы бежали в Германию с благословения Лавинии и некоторыми ценными письмами к ее друзьям.

Это была странная череда несчастий, которая преследовала эту храбрую пару. После скитаний в тщетном поиске опоры в несимпатичном мире, где они могли бы думать свои собственные мысли и удовлетворять свои скромные потребности, они наконец нашли дом, в котором обустроили свое хозяйство и собрали свои немногие сокровища вместе со своими горячо любимыми книгами. Но когда короли ссорятся, страдают другие люди. Не успели они обосноваться, как маленький город был осажден, и в течение многих месяцев они прошли через все ужасы войны, голода, эпидемии и, в конце концов, пожара, который уничтожил их скудное имущество и заставил их бежать, спасая свои жизни, через враждебную страну, легко одетыми, беззащитными и без гроша в кармане.

Нет необходимости следовать за их мрачными странствиями. Достаточно сказать, что они наконец нашли убежище в Гейдельберге, где мужу дали профессорскую должность, а жене также предложили кафедру греческого языка, которую она так и не смогла занять. Ее здоровье не выдержало многих страданий и лишений, и она умерла, не дожив до двадцати девяти лет. Но ее сильная душа поднялась над всем этим. «Я счастлива — совершенно счастлива», — сказала она в конце. «Я никогда не знал духа столь светлого и чистого, или нрава столь любезного и прямого», — писал ее муж, который не смог пережить ее утрату и последовал за ней через несколько месяцев.

В этих записях есть нечто большее, чем многоцветная ткань жизни, столь же печальной, сколь и блестящей. Они несут в себе все возможности сильной и гармоничной женственности. Редкое качество ее учености никогда не подвергалось сомнению. Она была признанной ровней самых ученых людей своего времени, один из которых ожидает, что она «создаст что-то достойное Софокла». Но она была умной, привлекательной и очаровательной, а также серьезной. Живя годами среди веселья двора, она вышла в мир бурь и мрака без ропота или сожаления, поддерживаемая своей любовью и безоговорочной верой. Она больше ссылается на радости, чем на печали этого бурного времени. Лавиния и герцогиня Гиз, друзья ее юности, были верны до конца. В ее письмах к ним и к ученым людям, которые никогда не упускали ее из виду, мы имеем любопытные проблески дома женщины, которая была ученицей Муз и ученой с внутренним качеством. Пока ее муж готовит свои лекции, она приводит дом в порядок, покупает мебель и управляет слугами, которые были такими же хлопотными, как и сегодня. Одна просит флорин в месяц и оставляет часть времени для своей собственной выгоды. Другие настаивают на том, чтобы оставаться допоздна и бегать по улицам. Большинство из них грубо некомпетентны. Бедная, как она есть, она всегда готова помочь тем, кто в большей нужде, и ее постоянно обманывают. Она даже занимает деньги, чтобы послать старому слуге в беде.

Затем бывают вечера, когда приходят серьезные профессора, и они говорят на латыни о делах дня, религиозных преследованиях или какой-то спорной догме. Иногда они поют один из ее греческих псалмов, который ее муж положил на музыку. Ее сердце полно заботы о ее младшем брате и маленькой дочери друга, которая была послана к ней для обучения. Но ее жизнь связана с жизнью ее мужа, без которого она «не может жить». Чистый и великодушный дух, счастливая в своих жертвах и верная каждому отношению, она является живым опровержением заблуждения, слишком часто слышимого даже сейчас, что ученость и более мягкие качества женственности не идут вместе.

Было много других женщин с большим отличием в университетах, чьи имена до сих пор живут в прочных характерах спустя четыре или пять столетий — профессора и жены профессоров, которые работали бок о бок со своими мужьями и получали свою должную меру признания. У нас есть женщины с прекрасными учеными достижениями сегодня, хотя в великих университетах они по большей части сосланы в прихожие и удостоены степеней второго класса; но представьте себе изумление студентов Гарварда или Оксфорда, если их попросят послушать лекцию женщины по праву или философии, или, действительно, по любому предмету вообще! Тем не менее, в Италии были великие люди и великие ученые, возможно, слишком великие, чтобы бояться конкуренции. Общество ни в коем смысле не было расстроено, и, насколько это касалось женщин, гармония творения не была нарушена. Действительно, лучшие матери и самые преданные, полезные жены в Италии, о которых мы имеем какое-либо знание, были среди женщин, которые говорили на латыни, читали по-гречески и поклонялись в храме Муз — все это может быть рекомендовано студенткам колледжей сегодня, а также их критикам.

V

В других областях были столь же образованные женщины. Кассандра Фиделис была гордостью и славой Венеции в дни, когда Тициан прогуливался вдоль берегов Адриатики, впитывая светящиеся оттенки моря и неба и представляя себе лица, которые смотрят на нас сегодня из погребенных столетий, исполненные цвета и полноты жизни. Поэт и философ, она писала на многих языках, даже выступала публично в Падуе. Она уловила также дух красоты и песни и была столь же известна своей музыкой и грациозными манерами, сколь и своей ученостью. Люди литературы оказывали ей знаки внимания, Лев X писал ей, и Фердинанд пытался привлечь ее в Неаполь; но дож отказался расстаться с этим образцом стольких даров и добродетелей. Она прожила столетие, разделенное между литературой и благочестием, но в конце концов, в своем вдовстве, дрейфовала к убежищу столь многих уставших душ и закончила свою блестящую карьеру в монастыре.

Этот удивительный расцвет женского интеллекта не ограничивался Италией. Помимо уже упомянутых выдающихся испанок, в университетах Алькалы и Саламанки работали прославленные профессора риторики. Еще более примечательна Алоизия Сигеа, поэтесса и эрудит из Толедо, которая удивила Павла III письмом на пяти языках, на что он смог ответить лишь на трех. Неясно, почему она сочла необходимым изложить свои мысли на пяти языках, а не на одном, но она доказала свое право считаться вундеркиндом. Ее слава была велика, но она рано ушла из жизни.

Француженки были менее серьезны и больше внимания уделяли искусству нравиться. Они подходили к литературе с видом дилетанток, для которых она была скорее развлечением или приятным навыком, нежели страстью или целью. Позднее они довели до совершенства общество, основанное на таланте и менее осязаемом качестве — остроумии. Однако мы видим мужественный интеллект и разносторонние знания эпохи Возрождения в мадемуазель де Гурне, которая стремилась к высочайшим целям, включая совершенство дружбы, которое, по ее словам, ее пол никогда не мог достичь; а также в знаменитой Маргарите, остроумной, образованной, независимой и оригинальной сестре Франциска I, которая стремилась к всеобъемлющему знанию и пробовала себя во всем: от написания стихов и новелл, покровительства литературе и создания кружка философов и поэтов до реформирования религии и управления государством.

В Англии мы находим леди Джейн Грей, которая в шестнадцать лет владела многими языками и предпочитала Платона охоте; сестер Сеймур, которые были знакомы с науками и писали латинские стихи; дочерей сэра Томаса Мора, чьи таланты и достижения уступали лишь их добродетелям; и многих других, среди которых не последнюю роль играла сама королева Елизавета, чьи познания меркли перед ее гением государственного управления. Тяга к знаниям была широко распространена, и нам потребовалось бы выйти далеко за рамки этого эссе, чтобы вспомнить женщин многих стран, прославившихся своей ученостью и дарованиями, которые всегда остаются относительно редкими в любую эпоху, хотя претендентов на них может быть так же много, как попугаев в тропическом лесу.

Однако здесь мы рассматриваем прежде всего женщин Италии, где зародилось это движение, и их таланты не ограничивались лишь приобретением знаний. Среди них было много поэтесс. Конечно, мы не найдем среди них Данте, Петрарки, Ариосто или Тассо. Творческого гения было мало, зато вкуса, мастерства и поэтического чувства — в избытке. Доменики составил сборник произведений пятидесяти поэтесс, которые вполне могли соперничать со среднестатистическими мужчинами того времени и намного превосходили их в утонченности и моральной чистоте. В своем новом увлечении интеллектуальными занятиями они никогда не теряли простоты веры и почти не были затронуты циничным скептицизмом той эпохи. Некоторые из этих многочисленных поэтесс были связаны с университетами, другие принадлежали к высшему свету, а третьи были женщинами среднего достатка, которых почитали при различных дворах за их умственные дарования.

Несомненно, большая часть этой поэзии была посредственной. В самом деле, мужчины, за исключением величайших, писали очень мало такого, что хочется читать сегодня. Это прописная истина, что «поэтами рождаются, а не становятся», и рождаются они нечасто. Но работы женщин, даже не самые лучшие, пользовались большим уважением. Тарквиния Мольца, фрейлина при дворе в Ферраре, которая вела публичные дискуссии с Тассо, писала сонеты и эпиграммы, а также переводила диалоги Платона, была настолько знаменита своей ученостью и поэтическим даром, что Сенат Рима присвоил ей звание римской гражданки. Лауру Баттиферри, одно из украшений двора Урбино, называли соперницей Сапфо в гениальности и превосходящей ее в скромности и благопристойности. Она была почетным членом Академии Интронати в Сиене. В те времена не было женских клубов. В них не было нужды, когда женщин принимали во многие академии на равных правах с мужчинами. Число их, возможно, было невелико, но путь был явно открыт. Если им и чинили препятствия, то из-за отсутствия способностей, а не из-за пола.

Одной из самых знаменитых среди этих многочисленных поэтесс была Вероника Гамбара, графиня Корреджо, женщина с прекрасными дарованиями, многими добродетелями и большим личным обаянием, овдовевшая после девяти счастливых лет брака. Подобно своей подруге Виттории Колонне, она провела остаток жизни в трауре по мужу, облачив себя, свои покои и все свое имущество в черное и отвергая все предложения о втором браке. Но эта скорбь не мешала ей с большим здравомыслием и способностями управлять своими делами, своим маленьким государством и двумя сыновьями, каждый из которых достиг высокого положения. Муж доверял ей безоговорочно и после смерти оставил ее полноправной хозяйкой. Именно его памяти она в значительной степени посвятила свой поэтический дар. Она писала немного, но ее стихи были просты и отличались мужской энергией. Многие из них были нежными, хотя отнюдь не сентиментальными. Она писала о суетности земных вещей — теме, в которой женщины всегда были особенно красноречивы, поскольку часто писали, исходя из собственного печального опыта. Ее дом в Болонье был своего рода академией, где встречались самые выдающиеся люди эпохи, и он славился как центр блестящих бесед. Одной из главных фигур был кардинал Бембо, друг на всю жизнь, которому она посвятила сонет в десять лет. Философ, верховный жрец платонизма, критик, поэт и светский человек, этот знаменитый кардинал воздавал высочайшие почести выдающимся женщинам своего времени. Интеллектуально он жил в несколько разреженной атмосфере, но искал общества тех, кто любил духовное — особенно принцесс. У дипломатов и церковников того времени вошло в моду вести двойную жизнь: одну — поэтическую, платоническую, с экстатическими проблесками небесного, другую — проходящую через различные ступени земного. Разносторонний Бембо не был исключением. Вероника Гамбара, сочетавшая грацию и деликатность с отчетливо земной энергией, метафорически сидела у его ног и была пылкой последовательницей новой платонической философии. Она обладала природным красноречием и придавала очарование серьезным дискуссиям в своем доме. Среди ее именитых гостей был Карл V, очарованный ее талантами и любезными манерами. Она упрекала его и Франциска I в распрях, заливших Европу слезами, и написала ему стихотворение, полное патриотического пыла, в котором просила мира для Италии и защиты от неверных. В своей поэзии и письмах она следовала Петрарке. Не обладая великим гением и будучи менее мистичной, чем Виттория Колонна, но, возможно, обладая большей силой в ограниченном диапазоне, она высоко ценилась за свою ученость, поэзию, светские манеры, практические способности и безупречный характер.

Это лишь немногие из множества поэтесс и ученых дам, которые сегодня представляют мало интереса, за исключением того, что они демонстрируют выдающиеся достижения женщин в новой области и направление общественных настроений по отношению к ним.

VI

Однако есть одна, которая требует большего внимания не только из-за своей непреходящей славы, но и потому, что она находилась в столь ярком свете, что даже на таком расстоянии остается для нас живой личностью; а также потому, что она олицетворяет лучшие стороны Возрождения: его ученость, интеллект, энтузиазм, тонкий платонизм в сочетании с глубокой религиозной верой и отголосками мистицизма более простой эпохи. Мы склонны вспоминать Витторию Колонну как наполовину поэта, наполовину святую. Ее одухотворенное лицо смотрит на нас из века порока и распущенности, увенчанное тонким ореолом Мадонны, нежно скорбящей о грехах мира, в котором она живет с видом отстраненности, словно она в нем, но не от него. Видим ли мы ее под мягким небом Искьи, счастливой невестой, или ищущей утешения среди ее благоухающих апельсиновых рощ от утраченных радостей юности; в Неаполе, ведущей ученые беседы с прекрасной и образованной Джулией Гонзага; в Риме, рассуждающей о возвышенном с группой серьезных и вдумчивых людей в прохладной тени садов Колонна; в Ферраре, обсуждая новые идеи, принимая почести выдающегося круга и великодушно используя свое громкое имя, чтобы защитить преследуемых и несчастных; или коленопреклоненной в молитве и распевающей «Miserere» в монастырях, где временами она скрывала скорбящее сердце — в ее характере и личности всегда присутствует тот же оттенок чистоты и святости, что и в ее гении.

Роман ее жизни хорошо известен. Она родилась в 1490 году — как раз перед смертью Лоренцо Медичи и тем, как Савонарола искупил преступление, заключавшееся в том, что он был слишком хорош для своего времени, — в мрачном старом замке Колонна, который живописно возвышается над беспорядочной средневековой застройкой Марино среди Албанских холмов. Но она недолго оставалась там, так как в четыре года была обручена с маркизом де Пескара и по какой-то необъяснимой причине отправлена на солнечный остров Искья, чтобы воспитываться вместе с ним под присмотром его сестры Костанцы д’Авалос, герцогини Франкавиллы, женщины, столь известной своей мудростью, способностями и добродетелью, что после смерти мужа она была назначена правительницей, или кастеляншей, острова. На сей раз этот коммерческий расчет оказался удачным, поскольку блестящая герцогиня славилась своей культурой и ученым обществом, собравшимся вокруг нее, не меньше, чем своими практическими талантами в управлении. Одаренный ребенок рос среди поэтов и ученых, с будущим супругом в качестве товарища по играм и женщиной интеллекта в качестве наставницы. Добавьте к этому сменяющееся великолепие моря и неба, волнующие воспоминания о прекрасном берегу, который изгибается от мысов Мизено до островов Сирен, покой, нарушаемый лишь прохладным журчанием фонтанов, плеском ленивых волн о берег и жалобными песнями лодочников, плывущими вечером над спокойной водой, чтобы найти сладкий рефрен в музыке вечернего колокола — и мы получим среду обитания поэта. Были королевские празднества, когда король приезжал нарушить монотонность дней, случайные проблески великолепных придворных зрелищ в Неаполе и редкие визиты в мрачный родовой дом на Албанском озере. Но ум вдумчивой девушки был более созвучен тихим сценам, среди которых прошло большинство ее дней, и окончательно сформировался к тому времени, когда юные влюбленные поженились примерно в восемнадцать или, возможно, девятнадцать лет.

Два или три года безоблачного счастья — и эта идиллическая жизнь подошла к концу. Маркиза призвали в армию, и преданная жена видела его лишь с большими перерывами на протяжении его блестящей карьеры, которую он завершил пятнадцать лет спустя с запятнанным именем. Удар, разрушивший надежды Виттории, едва не стоил ей жизни. В первой агонии горя она бежала в монастырь и хотела принять монашеский постриг, но она была слишком ценна в своей сфере, чтобы быть потерянной для мира, и Климент VII запретил это. Ее единственным ресурсом стало посвятить себя памяти того, кого она не переставала называть «mio bel sole» (мое прекрасное солнце), религии и интеллектуальным занятиям.

Как она примирила свою неугасимую любовь с вероломным и предательским характером своего испанского мужа, который был готов продать свою верность за королевство, мы не знаем. Маловероятно, что она не знала о его позоре. Она давала ему высокие советы, ставя честь и добродетель выше титулов и мирского величия, и говоря, что не желает быть женой короля, поскольку она уже жена полководца, который победил королей не только своей храбростью, но и великодушием. Но она в значительной степени обладала тем тонким идеализмом, который придает жизненность чувству. Это видно в осанке ее красивой головы, в широком, высоком, задумчивом лбу, скрывавшем богатство воображения и возвышенных чувств, в больших, мягких, проницательных темных глазах, светящихся чувствительностью, которые смягчали тонко очерченные черты лица и твердый, но красивый рот, придавая им оттенок аскетизма. Она была высокой, статной и грациозной, с прекрасным, изменчивым лицом чистых линий и волосами цвета тициановского золота. Ее портрет — это образ редкой женщины, способной на высокие мысли, великую щедрость, великую жертвенность и великую преданность. Эта любовь ее юности была вплетена в каждое волокно ее существа. Ребенок, с которым она бродила рука об руку у моря; юноша, который откликался на каждый ее вкус и мысль, поэтичный, как она сама, гордый, образованный, красивый и рыцарственный; мужчина, который коротал часы своего плена, сочиняя для нее довольно напыщенный «Диалог о любви», — все они были преображены в ее памяти. Если она и слышала, что он предатель, вероятно, она не верила в это, а сам факт незаслуженного позора стал бы дополнительным поводом для ее привязанности. Она была молода и по природе медлительна в том, чтобы думать, что поступок, который Папа и кардиналы заверили его в том, что он вполне соответствует высочайшей чести, может быть предательством, хотя у нее было острое моральное чувство, которое вело ее прямо к сути вещей. Затем, суровость и жестокость, которыми он славился, относились к требованиям войны, которая никогда не бывает милосердной. Там его было легко оклеветать. Во всяком случае, несомненно, что недостатки этого блестящего кавалера с весьма гибкой честью были смыты потоком счастливых воспоминаний и немеркнущей любви. Многие поклонники предлагали руку и сердце одаренной, богатой и красивой принцессе, которой было едва за тридцать пять; но она собрала богатство своих чувств в вазу, которая разбилась, и для нее не было второго сбора. Дух, который пленил ее собственный, все еще сиял на небесах как солнце, освещавшее внутренний храм ее души и делавшее его скрытые сокровища светящимися.

Когда она немного оправилась от первого ошеломляющего удара, она начала писать. Это было одним из развлечений ее юности, и она часто посылала нежные стихи мужу. Теперь это дало выход ее печалям и в то же время стало данью его памяти. Никогда еще такой памятник не посвящался мужчине, как эта серия из более чем сотни сонетов. Ее любовь окрашивала все ее мысли и придавала ее ясному, сильному интеллекту живое прикосновение, которое исходит только от сердца. Если в этих стихах и не хватает огня Сапфо, то чувствуешь соприкосновение с чистой и возвышенной душой, в которой земная страсть превратилась в сияние божественной нежности. Но нота тоски и одиночества присутствует всегда. Лаура не была более идеализирована своим поэтом-возлюбленным, чем этот недостойный человек своей безутешной женой. В течение семи лет ее стихи были серией вариаций на одну и ту же тему. Солнце больше не светило для нее; не было больше красоты в дереве, цветке или сверкающих волнах; птицы молчали, и природа была окутана мраком. Только в смерти была надежда; но даже здесь была ужасная возможность того, что она может оказаться недостаточно совершенной, чтобы встретить этот образец всех благородных качеств на небесах. Так могла бы писать миссис Браунинг. У нее была та же склонность преображать своих кумиров в свете воображения, то же медитативное качество, тот же тонкий идеализм. Но она жила и умерла счастливой женой, в то время как ее сестра-поэтесса провела одинокие годы в компании воспоминаний.

Время, однако, которое смягчает все вещи, если не меняет их, привнесло новый элемент в ее мысли, и ее элегические песни поднялись до соборных гимнов. В своих религиозных сонетах она раскрывает внутреннее качество своего ума и его твердую хватку в духовных вопросах. Некоторые из них затрагивают запретные вопросы и блуждают среди опасных ересей нового века. Теология и поэзия не совсем согласуются, и они ценны главным образом как демонстрация либерального направления ее взглядов. Другие — спонтанное излияние полной и пылкой души. Богатые мыслью, живые чувством и освещенные надеждой, они парят на крыльях возвышенной веры далеко над тяжелым и отягощенным грехом воздухом ее времени.

И, когда свет струится нежно свыше, Мрачный покров греха разрывается надвое, И, облаченная в белое, я, кажется, снова чувствую Первое сладкое чувство невинности и любви.

Этот нежносердечный поэт была пуристом в стиле и тщательно вытачивала вазу, в которую вкладывала свои мысли, не ради самой вазы, а благоговейно, чтобы сделать ее достойной мысли. Эти гимны падают на слух, как захватывающий дух пассаж Палестрины, который перевел в песню мечты, стремления, сорванные надежды, печали расы в ее упадке и пронес их сквозь века с их вечным посланием любви и утешения. Было что-то родственное в двух духах, которые жили в одно и то же время, хотя Палестрина был молод, когда поэт приближалась к вечеру. Именно он первым дал музыке живую душу. Виттория дала миру свой первый сборник религиозных стихов и вложила в них свое собственное сердце. Оба вибрировали на самой глубокой ноте своей эпохи. Различались только искусства, качество мысли и внешние одежды жизни.

Но мы далеки от тех дней, когда эта прекрасная женщина в своих великолепных одеждах из малинового бархата и золота, в сопровождении шести дам в лазурном дамасте и стольких же конюхов в сине-желтом атласе, была одной из центральных фигур на королевских свадебных торжествах в Неаполе. Мирские удовольствия давно утратили свое очарование, и все еще прекрасная поэтесса в своем черном костюме находит утешение в заботе о бедных и страждущих, а также в активном интересе ко всем интеллектуальным движениям своего времени. Она была другом великих людей и выдающихся женщин. Кардинал Бембо, знаменитый «диктатор словесности», восхваляет ее добродетели и гений, пока жаждет ее благосклонности. Она пишет о дарах своего «божественного Бембо», адресует ему сонеты и принимает его «небесную, святую и весьма платоническую» привязанность с грациозным достоинством. Кастильоне посылает ей свою рукопись «Придворного» для критики и жалуется, что она держала ее слишком долго и копировала для других глаз. Она дает проницательную оценку «теме, а также такту, элегантности и живости стиля», но предлагает мудрость меньше настаивать на красоте и добродетели живущих женщин. Беспринципный, но проницательный Аретино расточает ей комплименты и просит о помощи. «Нужно считаться со вкусами современников», — пишет он, полуизвиняясь за свои собственные низкие стандарты; «только развлечение или скандал прибыльны; они горят нечестивыми страстями, как вы — неугасимым ангельским пламенем. Проповеди и вечерни для вас, музыка и комедия для других... Зачем писать серьезные книги? В конце концов, я пишу, чтобы жить». Это была нота нового века в постоянно нисходящей шкале — похоронный звон по всему, что есть прекрасного и благородного в любую эпоху. Нет нужды спрашивать, что эта высокодуховная женщина думала о низменных мотивах, которые отнюдь не ограничивались итальянским упадком; но она управляла тщеславным и мстительным человеком, который держал репутации в своих руках, с грациозным достоинством и бесконечным тактом. Живя в то время, когда великие поэты уходили, а литература быстро становилась ремеслом ремесленников, которые взывали к низшим страстям чувственно опьяненного народа, или инструментом циников и придворных, она безмятежно шла своим путем, выше мирских мотивов и мирских запутанностей. В стихах и письмах того времени есть многочисленные проблески ее образа, но хор похвал был всеобщим. «Она обладает большим красноречием и дышит большей сладостью, чем все другие женщины», — говорит Ариосто, — «и придает такую силу своим возвышенным словам, что украшает небеса в наши дни другим солнцем». И еще: «Она не только сделала себя бессмертной своим прекрасным стилем, лучше которого я не слышал, но она может поднять из гробницы тех, о ком говорит или пишет, и заставить их жить вечно».

Именно сочувствие ко всему высокому сделало ее таким теплым другом апостолов новой религиозной мысли. Хотя она была пылкой католичкой, она не была фанатиком, которого можно удержать в железных рамках вероучения, утратившего свою моральную силу, не была любящей красоту последовательницей эстетизма, который скрывал преступления и коррупцию великолепием церемоний, пел «Te Deum» над триумфами нечестивцев и «Miserere», замышляя убийство. Она чувствовала потребность в более чистой морали и более глубокой духовности, хотя, подобно Савонароле, желала реформ внутри церкви, а не вне ее. Мы всегда находим ее в рядах мыслителей. Она была преданным другом Контарини, широко мыслящего кардинала, который так искренне скорбел о всеобщей коррупции и умер, возможно, от этого горя и собственного бессилия, до того, как наступил час, когда стало преступлением высказывать свои лучшие мысли. Он должен был стать Папой, сказала она в своем сонете на его смерть, чтобы сделать эпоху счастливой. Поразительной данью силе ее интеллекта было то, что он посвятил ей свою работу «О свободе воли». Фра Бернардино она защищала, когда он бежал в Швейцарию и примкнул к лютеранам, но она была бессильна помочь ему в его часы тьмы. Даже это вызвало у нее подозрение в ереси. Карнесекки, еще один из ее друзей, был сожжен, и одним из главных обвинений против флорентийца, который был приговорен к подобной участи годы спустя, было то, что он принадлежал к ее кругу. «Для меня невыразимое удовольствие, что мои советы одобряются женщиной столь большой добродетели и мудрости», — писал Садолет кардиналу Поулу. Она поддерживала этих влиятельных прелатов престижем своего имени и полнотой своего сочувствия. Либеральный круг ее подруги Рене привлекал ее в Феррару, но воздух был полон подозрений. Они много и приятно говорили о литературе, поэзии и искусствах; когда они касались новой мысли, которая революционизировала мир, это было за закрытыми дверями и с живым осознанием того, что у стен есть уши, которые тянутся к Риму.

Но сегодня Виттория Колонна известна больше всего как друг Микеланджело, для которого она была полярной звездой, вдохновением, вечной радостью. «Без крыльев я лечу на ваших крыльях; вашим гением я возношусь к небесам», — пишет он. «В вашей душе рождается моя мысль; мои слова — в вашем разуме». Это было совершенное сочувствие тонко настроенных душ, божественная дружба, которая существует только между мужчинами и женщинами, живущими на высоте, далеко над вещами чувственными. Эпоха была полна разговоров о платонической любви. Немногие достигли ее, и они были из духовной элиты; но они не много говорили об этом. Для этого одинокого художника, который обитал на одиноких высотах, проницательный и сочувствующий дух вдумчивой женщины был откровением. Он писал ей сонеты, иногда спокойные и философские, иногда огненные и страстные. Он также посылал ей стихи и эскизы для критики. Такт, с которым она извлекала лучшее из этого колоссального человека, показан в разговоре в мягко освещенной часовне Сан-Сильвестро, как записано художником, который присутствовал там. Она слушала частное толкование Святого Павла, но когда вошел Микеланджело, она деликатно перевела разговор на тему, наиболее близкую его сердцу, о которой было нелегко заставить его говорить. Оба были далеки от духа эпохи, которая быстро разрушала те немногие этические стандарты, которые у нее были, и фактически брала своим девизом самое опасное из заблуждений: «Искусство ради искусства». «Истинная живопись — это лишь образ совершенства Бога, тень карандаша, которым он рисует, мелодия, стремление к гармонии», — сказал мастер. А дама, в свою очередь, говорила, пока не потекли слезы, о божественном послании искусства, которое «ведет к благочестию, к славе, к величию». Они также обсуждали ее проект строительства монастыря на том месте, где Нерон наблюдал за горящим Римом, чтобы «добродетельные женщины могли стереть память о столь злом человеке».

Никакая тень никогда не ложилась на эту дружбу. Микеланджело было за шестьдесят, а Виттории было недалеко до сорока семи, когда они встретились. В их краткой переписке нет следа нежного чувства, хотя очевидна глубокая и прочная дружба. Однажды она в шутку пишет ему, чтобы он сократил свои письма, чтобы они не мешали его обязанностям в соборе Святого Петра и не мешали ей посещать часовню Святой Екатерины, «чтобы один не нарушил долг перед сестрами Христа, а другой — перед его Наместником». Она говорила, что те, кто знал только его работы, не знали лучшей части человека. Когда она лежала мертвой перед ним, он благоговейно поцеловал ее руку и вышел в безутешном горе, сожалея всю оставшуюся жизнь, что не осмелился оставить поцелуй на чистом лбу.

В ранней жизни Виттория, не имея собственных детей, взяла на себя заботу о кузене своего мужа, маркизе дель Васто, мальчике необычайной красоты, прекрасных дарований, но дикого и вспыльчивого нрава, который никто не мог контролировать. Под ее нежным и мудрым влиянием он вырос в блестящего и образованного человека, который никогда не переставал относиться к ней с величайшей привязанностью. Она говорила, что ее нельзя считать бездетной после того, как она сформировала моральный характер этого приемного сына. Одной из ее великих печалей было то, что он умер в расцвете своей мужественности, когда тени сгущались вокруг нее и она нуждалась больше, чем когда-либо, в его сочувствии и поддержке.

В это время судьба возложила на нее тяжелую руку. Когда Рим стал небезопасным, она присоединилась к преданной группе, которая окружала кардинала Поула в Витербо; но последние годы перед ее последней болезнью прошли в бенедиктинском монастыре Святой Анны, где она молилась и писала религиозные стихи. Когда она заболела, знаменитый врач сказал, что самый прекрасный свет в этом мире погаснет, если не найдется врач для ума. Ее друзья были рассеяны или мертвы; несчастья ее семьи тяжело давили на ее дух; жестокости нового режима сокрушили жизни многих, кого она любила; она была вынуждена подавлять свои чистейшие убеждения и отворачиваться от падающих состояний, которые она не могла спасти. Было только радостью сложить бремя своих пятидесяти семи лет, в окружении немногих, кто остался у нее. Она распорядилась о простых похоронах, таких, какие устраивали сестрам в монастыре. Не было никакого мемориала, и, как ни странно, никто не знает, где она лежит.

Ни одна женщина лучше не опровергает теорию о том, что знания делают педантов, что более мягкие качества увядают перед холодным светом интеллекта. С энергичным, разносторонним умом и спокойным мужеством своих убеждений Виттория Колонна соединяла нежное сердце, тонкую чувствительность и широкие симпатии. Ее ясное суждение смягчалось привлекательной сладостью. Эпоха специализаций была еще впереди, и женщина была выше любых своих достижений. В период, который был заметно распущенным в моральном отношении, она держалась среди толп поклонников с таким нежным достоинством, что ни одно облако никогда не омрачало ее доброе имя. С этой редкой гармонией интеллекта, сердца и характера она ставила основы жизни выше всех ее украшений; но она сохранила до конца простые грации, гибкий такт и статные манеры grande dame.

Эта литературная женщина, великая леди и набожная особа прошлых веков принадлежит к типу, который сегодня вышел из моды; это не было обычным явлением даже тогда. Она была совершенным плодом лучшего духа своего времени. Она не писала ради денег или славы; она не искала ни почестей, ни общества, ни мирских удовольствий, хотя была светской королевой по праву наследства. Она любила высокие вещи ради них самих и потому, что была сродни им. Она любила своих друзей также за то, кем они были, а не за то, что они приносили ей, и отдавала им лучшее, даже в ущерб себе. Если она пыталась примирить свои убеждения и свое окружение, это была ошибка здравого смысла и лояльности; порвать со своими церковными традициями означало потерять влияние и ничего не приобрести. Возможно, это не дух реформатора, но это дух тех, кто полагается на спасительное качество света, а не жара. Несомненно, конфликт помог истощить ее угасающие силы. В эту беспокойную эпоху мир восхваляет таких женщин издалека. Они привлекают его, как картины Рафаэля и Фра Анджелико, которые мы вполне готовы обожать, когда они висят в галерее или гостиной, за какое-то тонкое качество красоты, освященное поклонением веков, хотя их глубинный смысл мы, возможно, давно переросли. Если их видят в редкие моменты в реальной жизни, мы, несомненно, отдаем им определенную дань восхищения, но мы склонны говорить о них лично как о мечтательных, старомодных или не от мира сего. Возвышенное чувство, статность, покой, неопределимое отличие — не в духе современных идеалов.

VII

Примечательно, что в эпоху, которая была по существу посвящена красоте и прославлению чувств, женщины почти неизменно писали на священные или этические темы. Даже любовь они преображали в нечто божественное. Первые плоды их интеллекта были предложены на алтарь более чистой морали. Как правило, они также были женщинами серьезных вкусов и выдающихся добродетелей.

Был, однако, один поэт некоторой известности, которого можно упомянуть как исключение из неизменно высокого характера литературных женщин заметно порочного периода; но даже ее стихи были в значительной степени религиозными по тону. Туллиа д’Арагона, которая обсуждала дела на латыни и писала по-гречески в детстве, была остроумной, гениальной и блестящей женщиной. У нее был плохой отец, хотя он был кардиналом, и мать, которая была красива, но не совсем видна на этом расстоянии. Умная Туллиа, у которой был сомнительный салон в Риме с множеством кардиналов и принцев в свите, принесла с собой к другим дворам определенный престиж, который они не рассматривали слишком пристально, и она очаровала многих мужчин, которые были не совсем равны моральной и интеллектуальной высоте Виттории Колонны или Олимпии Мораты. «Виттория — луна, Туллиа — солнце», — сказал восторженный поклонник и поэт-соратник. Но на закате своих чар она серьезно обратилась к литературе и написала поэму из тридцати тысяч строк, помимо любопытного диалога о «Бесконечности любви» и многих сонетов. В это время своей жизни, которое приближалось к сумеркам, она отбросила легкомысленные вещи и была склонна морализировать. В предисловии к своей поэме она говорит, что чтение — это ресурс для женщин, когда все остальное терпит неудачу; но она скорбит о том, что Боккаччо, который претендовал на то, чтобы писать для них, сказал так много вещей, не пригодных для чтения; что даже Ариосто не был выше упрека; и заканчивает заявлением, что она не написала ни слова, которое не могло бы быть прочитано «девушкой, монахиней или вдовой в любой час» — все это свидетельствует о конечной тенденции женщин к моральным идеалам, несмотря на запутанность очень мирского окружения. Они находят убежище в благотворительности и религии от мира, который перестал очаровывать, как мужчины — в цинизме и стимуляторах.

Этому разностороннему поэту с большим остроумием, чем благопристойностью, предлагали много фимиама, и в конце концов она завоевала даже покровительство серьезной, добродетельной и скорбящей Элеоноры Толедской, но умерла в покаянии и нищете. Поскольку она жила и блистала в самом распутном обществе своего времени и с детства обучалась с особым расчетом на то, чтобы нравиться мужчинам блестящего положения и дарований, но низких моральных качеств, она отнюдь не достойно представляет ученых женщин Италии, будь то при дворе или в университете. Она принадлежала к особому классу. Мы поднимаем брови при виде распущенности общества, которое могло принимать и улыбаться ей, но нам недалеко идти, чтобы найти ту же снисходительность даже в период, который гордится своей превосходной моралью. Наш цензор двадцать пятого века может найти здесь текст для проповеди о порочности научного века, который он в остальном докажет обильными цитатами из ярких заголовков наших ежедневных журналов.

Насколько представляется, в эпоху, когда жизнь ни одного человека не была в безопасности, а честь ни одной женщины не была вполне защищена, когда люди у власти не стеснялись отправлять тех, кто стоял у них на пути, на тот свет, искупая это, если требовалось искупление, по крайней мере празднуя это грандиозным «Te Deum» или «De Profundis» — что кажется более подходящим, хотя и менее веселым, — именно женщины высочайшего интеллекта удерживали баланс человечности и морали. Были, несомненно, злые женщины в изобилии, так как более податливый и беспомощный пол не был свободен от тонкого влияния духа эпохи, против которого добрые люди со всей своей хваленой силой боролись тщетно. Но едва ли можно оспаривать, что добродетели и грации характера расцветали в наиболее значительном изобилии среди женщин с отчетливо учеными вкусами, которые находили в удовольствиях интеллекта безотказный ресурс против пороков, а также печалей и разочарований плохого и безжалостного мира.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДВОРЫ И ПЛАТОНИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ

· Общественный дух женщин · · Образованные принцессы · Их исполнительные способности · · Катерина Сфорца · Покровители словесности · · Двор Урбино · · Герцогиня Элизабетта · Граф Кастильоне · · Запись бесед · Качества леди · · Чемпион женщин из рода Медичи · · Платоническая любовь · Двор Феррары · · Боярдо · Ариосто · Герцогиня Леонора · · Лукреция Борджиа · Рене · Леонора Тассо · · Двор Мантуи · Изабелла д’Эсте · · Двор Милана · Беатриче д’Эсте · · Моральная и интеллектуальная ценность женщин Возрождения · · От двора к литературному салону ·

I

Мы слышали об одном человеке, который, написав около двухсот томов по различным ученым предметам, добавил «Похвалу молчанию». Среди прочих любопытных вещей он сказал, что «никогда не был больше с теми, кого любил, чем когда был один». Известно, что мужчины иногда предпочитали общество в такой форме, но женщины редко; они любят вещи в конкретном виде, и они любят говорить о них. Они могут обратиться к жизни духа, но даже ее они не хотят проживать в одиночестве. Среди них мало отшельников. В своем возвышении, как и в своем стремлении к знанию, они ищут общения.

Насколько женщины были причастны к пробуждению мира от его долгого сна, мы не знаем, но они были очень активны в том, чтобы поддерживать его бодрствующим после того, как он начал открывать глаза. Они осваивали древние языки, изучали древние рукописи, проводили публичные дискуссии на классические темы, писали стихи и с энтузиазмом включались в поиск записей, которые тысячу лет лежали в пыли. Но они сделали больше: они возродили искусство беседы и создали общество заново. Возможно, это было самое отчетливое наследие, которое они оставили грядущим векам.

Если беседа и не достигла своей зрелости в Италии, то там она пережила свою блестящую юность. Позже ее подхватили во Франции, приправили галльским остроумием и возвели в достоинство изящного искусства; но она потеряла немного своей первоначальной серьезности. Образованные принцессы Возрождения, которые восторгались вновь найденной строкой Платона или Сократа и распространялись о достоинствах давно погребенной статуи, которую они помогли откопать, напоминали знаменитый кружок Аспазии и создавали свои собственные социальные центры. Но они добавили свежий и оригинальный аромат. Нельзя копировать точно спустя пятнадцать или двадцать веков, или даже спустя два или три; но мы можем с уверенностью думать, что эти группы поэтов, государственных деятелей, прелатов, художников, остроумцев и литераторов, которые обсуждали новую жизнь и мысль, были недалеко от своей модели по блеску. Если мужчины были не столь велики, мир был старше, поле знаний было шире, и было о чем поговорить. Затем, была только одна Аспазия. Если были звезды меньшей величины ее собственного пола, мы не знаем, кто они были. Это была храбрая женщина, каковы бы ни были ее способности, если у нее была репутация, которую можно потерять, которая показала бы свое лицо в обществе тех великих старых греков, которые претендовали на вселенную для себя и сделали из нее незначительного вассала. Но было множество женщин, как умных, так и образованных, которые добавляли жизни и пикантности кружкам Возрождения. Мужчины гордились разносторонними женами и дочерьми, которые делали их дворы центрами света и знаний; если они сами были без литературных вкусов, они были рады отраженной славе. Так что, естественно, амбицией каждой знатной девушки было подготовить себя к тому, чтобы блистать в этих блестящих кругах, и каждый отец, у которого была талантливая дочь, осознавал, что обладает сокровищем большой ценности, на которое нельзя было жалеть заботы.

Не следует, однако, думать, что женщины, которые сделали свои дворы столь знаменитыми, были просто поклонницами моды или милыми игрушками мужских капризов, так же как они не были бесцветными святыми домашнего очага или монастыря. Они не были лишены высоких домашних и женских добродетелей, но у них также был интеллект, хватка в делах, мастерский характер и такт, чтобы сделать все эти качества доступными для блага своих семей и общества. Они были сведущи не только в классической мудрости, но и в искусстве жизни. Не слабость составляла их очарование; это была их симметрия и полнота их силы.

Как мы уже видели, это был век образованных женщин. От леди ожидалось понимание латыни, по крайней мере, помимо своего собственного языка, а греческий был обычным приобретением. Самая ранняя греческая грамматика была написана знаменитым Ласкарисом для Ипполиты Сфорца, жены Альфонсо и правящего духа при ученом дворе Неаполя. В своем раннем детстве эта блестящая принцесса сделала сборник латинских афоризмов и перевод «О старости» Цицерона, который, как говорят, до сих пор хранится в монастыре в Риме. Платон, Сенека и другие философы снабжали великих дам четыре века назад моральной пищей, а Цицерон изучался как образец стиля. За исключением Вергилия и частей Горация, латинские поэты были слишком грубы, а Боккаччо был запрещен; но Данте был любимым спутником досуга, а Петрарка, верховный жрец платонизма, — кумиром. «Жития отцов» и хроники святых были противоядием от мирскости поэтов и историков. Подразумевалось, однако, что литературные вкусы не должны мешать молитвам и разумному надзору за домашним хозяйством.