«Женщина: равная мужчине»

Очень уместными были строки её сына Чарльза по этому случаю:

«В твердой и непоколебимой надежде восстать,

И обрести свою обитель в небесах,

Христианка здесь предала свою плоть земле —

Сменив крест на венец».

МИССИС ФЛЕТЧЕР.

Мисс Мэри Бозанкет, впоследствии миссис Флетчер, также может быть причислена к великим женщинам XVIII века. Еще будучи незамужней, она отождествила себя с методистами; вследствие этого она подверглась горьким преследованиям, вплоть до исключения из дома отца и запрета на любое общение с младшими членами семьи.

Обстоятельства привели её к убеждению, что её долг — использовать данные ей таланты, обращаясь к публичной аудитории, и она, соответственно, начала выступать перед теми собраниями, которые ей случалось иметь. Такой отход от установленных обычаев вызвал бурю инвектив и оскорблений. Её семья и друзья были возмущены тем, что она позволила своему энтузиазму — как они это называли — привести её к тому, что они считали столь непристойным поведением; и некоторое время ей было чрезвычайно трудно противостоять волне оппозиции, поднявшейся против неё. Но её природный здравый смысл и независимость характера были в значительной степени в её пользу. В конечном итоге, не уступив давлению, оказанному на неё, она преодолела все препятствия, и её семья примирилась с ней.

Она проповедовала в различных частях Англии с успехом, когда у неё была возможность, с момента вскоре после её обращения до замужества; а затем, поскольку для женщины было бы нарушением канона Церкви Англии — священником которой был мистер Флетчер — занимать кафедру церкви в Мэдели, её муж построил большое здание в непосредственной близости от дома священника для её особого пользования. Здесь, в те немногие годы, что были отпущены ему с женой, мистеру Флетчеру было приятно — хотя он имел мало равных себе в эрудиции — слушать кроткие наставления этой любезной женщины. Её красноречие было настолько примечательным, что более двадцати лет публичных выступлений нисколько не уменьшили интерес, с которым её слушали. Толпы посещали её служение не из праздного любопытства, а ради назидания.

Служение миссис Флетчер в Мэдели оказалось настолько полезным, что после смерти её мужа и назначения преемника новый настоятель, не желая замедлять прогресс истинного христианства в своем приходе, попросил её продолжать использовать здание, построенное для её удобства, точно так же, как она делала это ранее. Миссис Флетчер приняла приглашение, сделанное столь сердечно, и в течение многих лет была эффективным соработником настоятеля.

И общественная карьера миссис Флетчер не повредила её эффективности в ведении домашних дел. Как в Лейтонстоуне, так и в Мэдели она тщательно следила за своим хозяйством, с особой скрупулезностью наблюдая за всем, что связано с тем, что технически называется женским отделом. Наконец, её долгая и активная жизнь подходила к концу. Тридцать лет она оплакивала потерю своего почитаемого мужа, о котором на семьдесят шестом году жизни она так упоминает в своем дневнике:

«13 августа 1815 года. — Тридцать лет в этот день я испила горькую чашу и закрыла глаза моего любимого мужа, а теперь я сама нахожусь при смерти». Затем, в преддверии своего собственного приближающегося конца, она продолжает: «Господи, приготовь меня. Я чувствую, что смерть очень близка. Моя душа ждет и стремится к лону моего Бога». Чуть раньше в этом году она написала: «О, я жажду, чтобы пятнадцатый год [1815] стал лучшим годом моей жизни». Вместе с великим апостолом она могла сказать: «Имею желание разрешиться и быть со Христом». И теперь она осознавала исполнение этого страстного желания. Её труды были почти закончены. Скоро она должна была войти в обещанный христианам покой. 9 декабря 1815 года она закрыла глаза на земные предметы, чтобы открыть их в раю небесном. Преподобный мистер Додсон, который присутствовал на её похоронах, сказал о ней: «Её собрания были такими же многочисленными после тридцати лет трудов, как и тогда, когда она впервые начала свое служение среди них».

Где тот священнослужитель, о котором можно сказать больше?

МИСС КРОСБИ.

Пока мисс Бозанкет еще жила в Лейтонстоуне, с ней были связаны две другие дамы, столь же выдающиеся своим искренним благочестием и усердием, с которым они выполняли всякое доброе дело. Им доставляло удовольствие, среди прочего, помогать мисс Бозанкет в раздаче её щедрой благотворительности, которая велась так, чтобы совершаться без хвастовства. Этими двумя близкими подругами мисс Бозанкет были мисс Кросби и мисс Трипп. С самого начала регулярно организованного движения среди методистов собрания классов и групп оказались очень полезными как средство обучения людей, присоединившихся к этим обществам, и в качестве руководителей классов и групп эти три дамы были, пожалуй, непревзойденными в Англии.

Благодаря тому, что некоторые, возможно, назвали бы чисто случайным обстоятельством, мисс Кросби однажды оказалась в положении, когда она должна была выступить перед собранием или отправить их домой разочарованными, совершив то, что она считала упущением долга, ясно указанного ей Провидением. Она не давала никаких намеков на какое-либо намерение со своей стороны делать больше, чем она обычно делала в этом месте — просто вести свой обычный класс — и не собиралась делать ничего больше, когда по прибытии туда обнаружила почти двести человек, жаждущих наставления. Вести класс обычным образом было невозможно. Поэтому, проведя предварительные службы, она выступила с общей речью, остановившись особенно на необходимости покаяния и представив Христа как сострадательного Искупителя. Эта импровизированная речь принесла такие благотворные результаты, что её друзья настояли на том, чтобы она использовала свой очевидный талант в этом направлении, и, хотя она была против любого проявления самоуверенности, она не чувствовала, что имеет право отказать в выполнении пожеланий тех, на чье суждение она полагалась. Куда бы она ни шла, успех сопутствовал её усилиям, и она много путешествовала по всему королевству, выступая иногда перед очень большими аудиториями.

Доктор Стивенс, знаменитый американский методистский историк, так подводит итог работе одного года: «За это время, — говорит он, — она проехала девятьсот шестьдесят миль, чтобы провести двести двадцать публичных собраний и около шестисот избранных собраний, помимо написания ста шестнадцати писем, многие из которых были длинными, и проведения многих частных бесед с лицами, желавшими проконсультироваться с ней по религиозным вопросам». В этой последней области христианского служения она особенно преуспела.

Подобно своей подруге, миссис Флетчер, она дожила до очень преклонного возраста; и в семьдесят пять лет, или около того, спокойно приготовилась к смерти, энергичным усилием воли закрыв свои собственные глаза и рот. Её кончина произошла 24 октября 1804 года.

ЭНН ХАССЕЛТАЙН.

Первая жена преподобного Адонирама Джадсона была блестящим примером истинности выдвинутого нами положения, а именно: женщина может быть наделена интеллектуальными способностями высокого порядка; она может усердно развивать эти способности и использовать их для продвижения целей, которые она считает достойными за пределами своего семейного круга; она может стать активным и эффективным участником дел общественного характера, требующих от неё мудрости, красноречия и мужества; и все это без малейшего ущерба для каких-либо ценных качеств или привлекательных черт, характеризующих истинно женственную женщину.

История миссис Джадсон, связанная с Бирманской миссией, в создании которой её муж и она сама были инструментами в руках Божьих, слишком хорошо известна, чтобы требовать здесь подробного изложения. Однако на нескольких моментах можно остановиться. На протяжении всех трудностей, которые преследовали их в течение первого года после прибытия в Калькутту, когда, казалось, не было открытой двери, через которую они могли бы приступить к своей предназначенной работе, и все их надежды на полезность казались обреченными на разочарование, миссис Джадсон была так же мало склонна поддаваться этим неблагоприятным обстоятельствам, как и её муж.

Британская Ост-Индская компания не поощряла христианские миссии и в то время (1812 г.) была особенно недружелюбна к американским миссионерам. Они провели лишь несколько дней в приятном обществе гостеприимного дома достопочтенного доктора Кэри, когда правительство приказало им покинуть страну и вернуться в Америку. Надеясь получить разрешение продолжать свою работу в какой-нибудь стране, не находящейся под юрисдикцией Компании, они попросили и получили разрешение отправиться на остров Иль-де-Франс. Но прежде чем мистер и миссис Джадсон смогли обеспечить себе проезд туда, они получили новый приказ от правительства, предписывающий им сесть на судно, направляющееся в Англию.

Как раз в это время они услышали о судне, которое собиралось отплыть на остров Иль-де-Франс, и подали заявление на получение паспорта, чтобы отправиться на нем, но получили отказ. Капитан, однако, зная об отказе, позволил им сесть на борт. Судно было настигнуто правительственным депешным катером, запрещающим лоцману вести его дальше в море, потому что на борту были лица, которым было приказано отправиться в Англию. Они были вынуждены высадиться; но в конце концов капитана удалось убедить пренебречь приказами настолько, чтобы позволить миссис Джадсон вернуться на судно и перевезти её и их багаж в пункт напротив таверны, в нескольких милях вниз по реке, а мистер Джадсон остался, чтобы добираться как сможет.

Давайте представим себе эту утонченную и нежно воспитанную леди, высаживающуюся с лоцманской лодки, которую он любезно прислал, чтобы доставить её на берег, одну, чужестранку в чужой стране, не уверенную в характере места, в котором она была вынуждена искать убежище, и не знающую, что может произойти, чтобы помешать её мужу воссоединиться с ней. Вместо того чтобы слабо поддаться унынию, она быстро наняла лодку, чтобы отправиться вслед за судном и доставить их вещи на берег. Затем, хотя непроницаемая тьма так окутывала их будущее, что она не видела, как сделать следующий шаг, она искала света на их пути и избавления от их затруднений у Того, кому они служили, и спокойно доверила исход Ему. До наступления ночи мистер Джадсон благополучно прибыл в место, где ждала его жена, как и их багаж.

Три дня они не видели выхода из своего затруднительного положения. Затем они получили от неизвестного друга необходимый пропуск. Поспешив вниз по реке в пункт, находящийся в семидесяти милях, они нашли судно, которое покинули, были приняты на борт и получили разрешение продолжить свое путешествие.

Когда они бросили якорь у острова Иль-де-Франс, опасности путешествия и испытания, предшествовавшие ему, остались позади, и они предвкушали время наслаждения в обществе своих коллег-миссионеров, мистера и миссис Ньюэлл, которые сопровождали их в путешествии из Америки и прибыли на остров Иль-де-Франс раньше них. Но разочарование, более глубокое и печальное, чем все, что было до этого, ожидало их. Миссис Джадсон говорит: «Наконец прибыли в порт; но о, какие новости — какие горестные новости! Гарриет (миссис Ньюэлл) умерла. Гарриет, мой дорогой друг, мой самый ранний соратник в миссии, больше нет. О смерть, неужели этот широкий мир не мог предложить тебе достаточно жертв, что ты должна была войти в семью немногих одиноких людей, чей комфорт и счастье так зависели от общества друг друга? Неужели эта младенческая миссия не могла быть защищена от твоих стрел?» «Но успокойся, мое сердце, и знай, что это сделал Бог. Праведны и истинны пути твои, о Царь святых!»

К её скорби о подруге и тревоге из-за неопределенности их положения, во время пребывания на острове добавился тяжелый приступ болезни. Но когда было определено поле деятельности, предположительно доступное для миссионеров, хотя она лишь частично оправилась, она с радостью приготовилась встретить новые опасности и повторение прежних испытаний. Они отплыли в Мадрас; и по прибытии туда обнаружили в гавани только один корабль, готовый к отплытию, и тот направлялся не в желаемый ими порт, а в Бирму. Они намеревались отправиться в Бирму, когда впервые прибыли в Индию, но были отговорены от этого доводами своих друзей о том, что страна совершенно недоступна для миссионеров. Они не осмеливались долго оставаться в Мадрасе, опасаясь, что чиновники Ост-Индской компании отправят их обратно в Америку. Таким образом, когда все другие пути были для них закрыты, они были вынуждены обратить свои взоры к той стране, в которой стали столь исключительно полезны.

Путешествие было сопряжено с дискомфортом и опасностью. Когда они прибыли в Рангун, тогдашнюю столицу Бирмы, миссис Джадсон была настолько слаба, что её пришлось нести в кресле с пристани. Благодарные за то, что наконец нашли место для отдыха, они как можно скорее обосновались в доме, который должны были занять.

Как только здоровье миссис Джадсон достаточно восстановилось, они уделили внимание изучению бирманского языка. Примечательно, что, хотя миссис Джадсон взяла на себя полное управление семейными делами, чтобы мистеру Джадсону не мешали в изучении языка, она добилась более быстрого прогресса в его освоении, чем он. Впоследствии она изучила также сиамский язык и перевела на него Катехизис и одно из Евангелий. Как только она смогла объясняться, она усердно старалась передать знание истины, как она есть в Иисусе, тем, кто хотел слушать её наставления. Хотя они были внимательны и любопытны, долгое время плодов не было видно; но, не падая духом, она с молитвой и верой продолжала сеять при всех водах.

Миссис Джадсон была удивлена природным интеллектом и пытливым умом, которыми обладали некоторые бирманские женщины. Случай с женщиной по имени Мэй-Мьюла приводится как пример этого:

«До прибытия миссионеров в её страну её активный ум был побужден искать первопричину всех вещей. Кто создал все, что видели её глаза? — спрашивала она у всех, кого встречала, и тщетно посещала священников и учителей; и такое было её беспокойство, что друзья опасались за её рассудок. Она решила научиться читать, чтобы иметь возможность консультироваться со священными книгами. Её муж, желая удовлетворить её любопытство, сам научил её читать. В их священной литературе она не нашла ничего удовлетворительного. Десять лет она продолжала свои поиски, когда Бог в своем провидении довел до её сведения трактат, написанный мистером Джадсоном на бирманском языке, который настолько решил её трудности, что она была побуждена разыскать его автора. От него она узнала истины Евангелия, и силой Святого Духа эти истины стали средством её обращения».

Обладая политическим чутьем и понимая, насколько для миссии важно завести друзей в высших кругах, миссис Джадсон добилась представления жене вице-короля и во время визита к ней познакомилась и с самим вице-королем. Описав этот интересный визит, она добавляет: «Моей целью при посещении ее было то, чтобы в случае возникновения у нас каких-либо трудностей с бирманцами я могла обратиться к ней, когда, возможно, мистеру Джадсону не удалось бы добиться аудиенции у вице-короля».

Так, в учебе, преподавании и планировании, в трудах рук своих, претерпевая боль, болезни и скорби, не находя утешения в христианском обществе, кроме как в лице своего мужа, прошли три тревожных года.

За это время первенец согрел ее сердце новой любовью и на несколько коротких месяцев радовал их проявлением своих младенческих прелестей. Затем пришла смерть, унесла их любимца и оставила сердца и дом еще более одинокими, чем прежде.

Прибытие осенью 1816 года новых миссионеров из Америки — мистера и миссис Хаф — на время очень ободрило и утешило их. Но их ждали новые испытания. Мистер Джадсон отплыл в провинцию Аракан; и когда они ежедневно ожидали его возвращения, из порта, куда он направлялся, прибыло судно с обескураживающим известием, что ни о нем, ни о судне, на котором он плыл, там ничего не слышали. В то время как миссионерское семейство терзалось неизвестностью относительно мистера Джадсона, их охватили новые страхи. Мистеру Хафу было приказано явиться в здание суда, где его удерживали несколько дней под угрозой, что «если он не скажет всю правду об иностранцах, они напишут ее кровью его сердца». Не понимая языка своих обвинителей, он не мог защищать себя, а мужчин-друзей, которые могли бы сделать это за него, у него не было. Если бы миссис Джадсон в этой крайности позволила себе погрузиться в собственное горе или поддалась робости, мистер Хаф, вероятно, подвергся бы долгому и суровому заключению, если бы вообще остался жив. Но, не устрашившись позора или даже опасности, которые могли грозить ей самой, она, нарушив придворный этикет, явилась во дворец с прошением от имени мистера Хафа. Вице-король, не выказав никакого недовольства нарушением этикета, приказал освободить мистера Хафа.

Прошло шесть месяцев мучительной неизвестности, а известий о мистере Джадсоне все не было. Свирепствовала холера — это страшное бедствие, и их тревожили слухи о войне. Мистер Хаф решил перевезти свою семью в Бенгалию и настоятельно советовал миссис Джадсон последовать с ними. Она говорит: «Я всегда была твердо намерена не предпринимать никаких шагов, пока не получу известий от мистера Джадсона. Однако за последние несколько дней произошли обстоятельства, побудившие меня готовиться к отплытию. На реке остался только один корабль; и если на английские суда будет наложено эмбарго, мистеру Джадсону — если он еще жив — будет невозможно вернуться в это место». Поэтому она уступила просьбам мистера и миссис Хаф и отправилась с ними. Но, обдумывая все обстоятельства дела, пока судно медленно шло вниз по реке, она ясно осознала, что, каковы бы ни были опасности ее положения в Рангуне, именно там ее долг. Раз убедившись в том, что есть долг, эта героическая женщина не могла отступить от него перед лицом опасностей, какими бы грозными они ни были. Решение было принято; убедив капитана отправить с ней лодку вверх по реке, она в одиночку вернулась в миссионерский дом. Мудрость ее решения вскоре подтвердилась благополучным возвращением мистера Джадсона. Позже, когда пошатнувшееся здоровье потребовало смены климата, миссис Джадсон показала, что столь же умело может держаться в культурном и утонченном обществе, как и противостоять невзгодам и опасностям в языческой стране.

Ее красноречивые призывы в Англии и Америке в защиту погибающих миллионов Востока, а также ее история Бирманской миссии, подготовленная во время визита в Соединенные Штаты, разожгли миссионерское рвение в сердцах протестантского христианского мира и придали импульс делу миссий, который продолжает усиливаться и по сей день.

Тем временем в Бирму прибыли другие миссионеры, среди которых был доктор Прайс, слава о медицинском мастерстве которого дошла до ушей короля; и доктору Прайсу было приказано явиться в Аву, тогдашнюю столицу. Доктор Прайс исполнил приказ; а мистер Джадсон, желая предпринять еще одну попытку добиться веротерпимости для христиан, сопровождал его. Король принял их любезно, решив оставить доктора Прайса в Аве, и настоятельно настаивал на том, чтобы мистер Джадсон также остался. Обрадованный тем, что король так благосклонен к христианам, мистер Джадсон решил принять приглашение, но объяснил, что должен вернуться в Рангун за женой.

Через несколько дней после того, как миссис Джадсон прибыла из Америки, они покинули Рангун и основали миссию в Аве, которая вскоре стала для них ареной таких мученических страданий и высокого героизма, что для описания их потребовался бы целый том. Вскоре война, которой так долго опасались между британцами и бирманцами, действительно разразилась. Все англичане в Аве были схвачены и заключены в тюрьму, а вместе с ними мистер Джадсон и доктор Прайс. Напрасно миссионеры протестовали, что они не англичане. Будучи идентичными с последними в языке, религии, манерах, одежде и т. д. и получая средства через английский торговый дом, бирманцы не могли или не хотели понимать, что они принадлежат к другой нации.

Миссис Джадсон не разрешалось покидать свой дом до третьего дня; вокруг него была выставлена стража, и никому не позволялось входить или выходить под страхом смерти. Наконец она добилась выхода, велев сообщить губернатору, что хочет навестить его с подарком. Тогда страже было приказано пропустить ее. Ее мольбы об их освобождении не возымели действия; но ее направили к офицеру, с которым она могла договориться о том, чтобы облегчить их положение. Заплатив этому человеку значительную сумму денег, она получила обещание, что их страдания будут смягчены.

Губернатор дал ей разрешение на посещение тюрьмы, но войти ей не позволили. Она видела мистера Джадсона у дверей, куда он приполз, чтобы поговорить с ней. Но даже это печальное общение было прервано грубым приказом миссис Джадсон «уйти, иначе они вышвырнут ее». Однако ей разрешили снабжать заключенных едой и циновками, чтобы на них лежать.

Это было началом длинной череды таких посещений тюрьмы — усилий ради облегчения участи заключенных и обращений от их имени к тюремщикам, мелким чиновникам, магистратам, губернаторам или членам королевской семьи.

Она подвергалась всяческим вымогательствам и притеснениям, ее неоднократно приводили к властям по самым нелепым обвинениям. Страх, что ее мужа казнят, так преследовал ее, что она была готова удовлетворить самые непомерные требования, надеясь тем самым задобрить его преследователей.

После того как ей удалось добиться некоторого улучшения их положения, все было перечеркнуто катастрофическим сражением; успех британцев обернулся против заключенных: у них отобрали все те небольшие удобства, которые миссис Джадсон с таким трудом и затратами добыла для них. Когда их перетаскивали из одного города в другой, она следовала за ними, возобновляя тот же изнурительный круг трудов, мольб и выплат, чтобы хоть немного облегчить их страдания.

О том, как ее ценили те, кто был знаком с фактами, можно судить по следующему свидетельству, написанному одним из сокамерников мистера Джадсона:

«Миссис Джадсон была автором тех красноречивых и убедительных обращений к правительству, которые постепенно подготовили их к принятию условий мира, чего никто, знавший высокомерие и непреклонную гордость бирманского двора, не ожидал».

«И, касаясь этой темы, переполняющие меня чувства благодарности от имени себя и моих сокамерников вынуждают меня добавить дань публичной признательности той любезной и гуманной женщине, которая, живя в двух милях от нашей тюрьмы, не имея никаких средств передвижения и будучи очень слабой здоровьем, забывала о собственном комфорте и немощах и почти каждый день навещала нас, выискивала и удовлетворяла наши нужды и всячески способствовала облегчению наших страданий».

«Когда правительство оставило нас без еды, она с неутомимым упорством, тем или иным способом, обеспечивала нам постоянное снабжение».

«...Когда бесчувственная алчность наших тюремщиков запирала нас внутри или заковывала наши ноги в колодки, она, подобно ангелу-хранителю, не переставала обращаться к правительству, пока не получала право сообщить нам радостную весть о нашем освобождении или об отсрочке от наших мучительных притеснений».

«Помимо всего этого, несомненно, в значительной степени именно благодаря неоднократным красноречивым и убедительным призывам миссис Джадсон необразованный бирманский правитель в конце концов выразил готовность обеспечить благополучие своей страны путем искреннего мира».

Война закончилась, и мистер Джадсон решил переехать в одну из провинций, уступленных британцам; местом их жительства был выбран новый город Амхерст.

Туземцы, обращенные в христианство благодаря миссионерам, были рассеяны во время войны; и многие из них теперь собрались в Амхерсте, чтобы снова наслаждаться наставлениями своих любимых учителей. Их перспективы теперь казались весьма обнадеживающими; и мистер Джадсон отправился в поездку, с помощью которой надеялся продвинуть интересы миссии, оставив миссис Джадсон, которая с присущей ей энергией занималась организацией дел для облегчения их работы.

Но никогда больше та ясная голова, готовая рука и сочувствующее сердце не будут помогать или поддерживать его в трудах, или спасать в час бедствия. Ее работа была завершена.

Ее сразила лихорадка, и ее организм, подорванный изнурительными страданиями, душевными и физическими, через которые она прошла во время войны, не смог противостоять силе болезни. Там, без мужа или родных, которые могли бы принять ее хрупкого младенца из ее слабеющих рук или прошептать слова любви и утешения на ее умирающие уши, она сразилась с последним врагом и закончила свою необычайно насыщенную событиями и полезную жизнь.

В 1848 году, более чем через двадцать лет после ее смерти, автор в «Калькуттском обозрении» так отзывается о ней:

«О миссис Джадсон мало знают в шумном мире. Сравнительно немногие знакомы с ее именем — немногие с ее делами; но если какая-либо женщина с момента первого прибытия белых пришельцев к берегам Индии на той великой арене войны, простирающейся между устьем Иравади и границами Гиндукуша, по праву заслужила для себя титул героини, то миссис Джадсон своими делами и страданиями по праву заслужила это отличие — отличие, надо сказать, которое ее истинно женская натура оценила бы очень мало. Тем не менее, справедливо, чтобы мир чтил ее. Ее страдания были гораздо более невыносимыми, ее героизм гораздо более благородным, чем все то, чему в более недавние времена так сочувствовали и так аплодировали... Она была настоящей героиней. Летописи Востока не представляют нам аналогов».

САРА ХОЛЛ БОРДМАН ДЖАДСОН.

Та, что так достойно пошла по стопам первой миссис Джадсон, прибыла в Индию со своим первым мужем, преподобным Джорджем Д. Бордманом, в то время как мистер Джадсон и его товарищи по несчастью все еще были узниками в Аве. Они оставались в Калькутте до окончания войны и некоторое время после, готовя себя изучением бирманского языка и т. д. к своей последующей полезной деятельности в Бирме.

После того как они присоединились к другим миссионерам в Амхерсте, местом их будущих трудов был определен Моулмейн, куда они и направились. Опасности, окружавшие их новое жилище, были таковы, что перед их лицом даже твердые сердца могли бы быть оправданы в своем трепете. Миссионерский дом был легким сооружением из бамбука, почти не представлявшим препятствий для злоумышленников, решивших проникнуть внутрь, и находился в такой близости к джунглям, что сон миссионеров часто нарушался воем диких зверей, чьи логова так недавно уступили место человеческим жилищам. Моулмейн был тогда новым городом, внезапно возникшим на территории, уступленной британцам.

Они обосновались в своем новом жилище лишь несколько недель, как ночью в него проникли грабители, которые перерыли все их имущество и унесли большинство ценностей, пока они спали.

Миссис Бордман, рассказывая об этом событии, говорит: «После того как первое изумление немного улеглось, я подняла глаза на занавески вокруг нашей кровати и к моему невыразимому волнению увидела две большие дыры, вырезанные одна у изголовья, а другая в ногах того места, где спал мой дорогой муж. С того момента я совсем забыла о украденных вещах и думала только о сокровище, которое было спасено. В воображении я видела убийц с их ужасным оружием, стоящих у нашей постели, готовых совершить худшее, если бы нам позволили проснуться. О, как милосердно было то бдительное Провидение, которое продлило этот крепкий сон той ночи, не позволив даже младенцу у моей груди открыть глаза в столь критический момент!»

После ограбления из английских казарм был прислан караул для защиты миссионеров на случай нового визита мародеров. Один из охранников едва избежал смерти от дикого зверя, который, выскочив из джунглей, прыгнул на него, когда он сидел на веранде миссионерского дома. К счастью, помощь была рядом, и животное удалось отпугнуть до того, как человек получил серьезные травмы.

Находим ли мы миссис Бордман, постоянно подвергавшуюся нападениям хищных зверей и свирепых бандитов, сетующей на свое положение или выражающей желание оставить свою работу и вернуться к безопасности и комфорту цивилизованной жизни? Напротив, она характеризует месяцы, в которые происходили эти события, как одни из самых счастливых в своей жизни, потому что чувствовала, что они находятся на пути долга.

Впоследствии, для дальнейшего расширения миссионерской деятельности в стране, было сочтено целесообразным, чтобы мистер и миссис Бордман оставили молодую церковь и школы, которые они так успешно основали в Моулмейне, на попечение других миссионеров, а сами направились в Тавой. Соответственно, они разорвали связи, которые привязывали их к их первому индийскому дому и к туземцам, в обращении которых они сыграли важную роль, и снова посвятили свои силы освоению новых земель.

В Тавое, преодолев различные препятствия и разочарования, они преуспели в создании школ и были ободрены признаками процветания и некоторыми обращениями среди туземцев.

Обращение карена, привлекшее внимание мистера Бордмана к этому интересному племени, побудило его, хотя он едва оправился от опасной болезни, совершить турне среди них с весьма отрадными результатами. Требовалось немало мужества и высокого преданности делу, в котором они участвовали, чтобы миссис Бордман согласилась остаться с двумя маленькими детьми среди туземцев в таком месте, не имея лучшей защиты от внешних опасностей, чем бамбуковая хижина, в то время как ее ум был обеспокоен печальными предчувствиями относительно вероятных последствий для слабого здоровья мужа от воздействий, трудов и опасностей, неотделимых от его путешествия. Но она была готова к этому и к более суровым испытаниям, которые еще ждали их в Тавое. Некоторые из них были следствием восстания тавойцев против британцев.

Для мистера и миссис Бордман было удачей, что они в то время проживали в месте, занятом британскими войсками; пусть даже силы были малы, но именно их присутствию они, вероятно, были обязаны своим избавлением от тяжких страданий, если не от самой смерти.

Из письма мистера Бордмана мы приводим некоторые выдержки. Он говорит: «В утро Господня дня, 9-го числа, в четыре часа, мы были разбужены от нашего спокойного сна криком: "Учитель, господин, тавойские мятежники!" и стуком во все наши двери и окна. Мы вскоре осознали крайнюю опасность, так как слышали не только непрерывную стрельбу из мушкетов в городе, но и пули часто пролетали над нашими головами и сквозь наш дом; и через несколько мгновений большая группа тавойцев собралась у наших ворот, и у нас были основания подозревать, что они совещаются, что с нами делать. Мы вознесли наши сердца к Богу за защитой, и миссис Бордман с маленьким Джорджем были поспешно уведены через заднюю дверь в уединенное здание позади. Я лег в доме (чтобы избежать пуль), с одним бирманским мальчиком, чтобы наблюдать и сообщать первые известия».

По любезному приглашению миссис Берни, жены английского резидента, которая случайно отсутствовала, они искали убежища от шквала пуль в правительственном доме. Мистер Бордман продолжает: «Мы были в правительственном доме недолго, когда было решено эвакуировать город и отступить к пристани — большому деревянному зданию из шести комнат. Наша величайшая опасность в это время исходила от того, что в одной из комнат, где многие должны были спать и где все мы постоянно проходили, находилось несколько сотен бочек с порохом, от которых, если бы огонь был передан случайно нами или злонамеренно другими, мы бы все погибли мгновенно. Но благодаря милосердной заботе нашего Небесного Отца мы были сохранены живыми, и ничего важного не происходило до утра четверга, незадолго до рассвета, когда отряд из пятисот человек двинулся на нас из города и поджег несколько домов и судов возле пристани. Но Бог вступился за нас и послал сильный ливень, который потушил огонь, в то время как сипаи отбили нападавших».

Биограф миссис Бордман говорит: «Что могло быть более ужасным для самого стойкого сердца, чем положение миссис Бордман и ее беспомощной семьи? Вынужденная бежать из своей хрупкой хижины, когда пули буквально свистели сквозь нее, и проходить через город среди криков разъяренной толпы, ее путь иногда преграждали трупы людей, павших в бою; изгнанная из убежища правительственного дома, снова бежать по улицам к пристани, и там, с тремя или четырьмя сотнями беженцев, сбившихся вместе, ожидать смерти, которая угрожала им во всех формах; слышать над головами гул пушечных ядер и видеть, как с горящих зданий падают снопы искр, одна из которых, если бы достигла складов под их крышей, была достаточна, чтобы разнести здание в щепки и погубить их всех в одной общей катастрофе; или, если они избежали этой опасности, знать, что сотни безжалостных варваров с ножами и тесаками могут в любой момент ворваться в здание и уничтожить их, — может ли женское сердце, мы готовы спросить, вынести такое страшное испытание? Да: ее ум был поддержан "мужеством не ее собственным"; ... его спокойствие было спокойствием ребенка, который в своей полной беспомощности цепляется за руку отца».

Ее страдания усугублялись тревожной болезнью ее маленького сына, вызванной спертым воздухом пристани и отсутствием привычных удобств; но по благословению Божьему и благодаря ее бдительной заботе он был спасен для нее.

«С каким восторгом та страдающая компания встретила вид тонкого синего дыма, возвестившего о прибытии парохода из Моулмейна! Среди каких отвлекающих страхов за мужа, оставленного в восставшем городе, за своего младенца и за себя, миссис Бордман решила сесть на пароход, возвращающийся в Моулмейн! И с какой благодарностью и радостью она, после нескольких дней мучительной неизвестности, приветствовала в том же городе своего мужа и услышала известия о торжестве британской власти и восстановлении спокойствия!»

Восстание было подавлено, и мистер Бордман принялся исправлять ущерб, который оно нанесло. Их дом был разбит на куски, а книги, одежда, мебель и т. д. унесены, изуродованы или уничтожены. Он собрал те фрагменты, что остались, и принял наилучшие меры для будущего комфорта и полезности. Болезнь и другие причины задержали миссис Бордман на некоторое время в Моулмейне; но до зимы она вернулась, и они снова были заняты своим "любимым делом", и были сильно укреплены и ободрены, видя, как доброе семя, которое они так верно посеяли среди противодействия и разочарований, приносит плоды в обращении язычников. Но даже радуясь этим триумфам истины, миссис Бордман не могла скрыть от себя убеждение, что большая печаль, чем любая, которую она знала до сих пор, надвигается на нее. Она уже дважды испытала агонию, которая сжимает сердца убитых горем родителей. Из их трех детей двое были забраны у них смертью — их первенец, прекрасная и многообещающая маленькая девочка двух лет и восьми месяцев; и, впоследствии, их второй сын, красивый младенец восьми месяцев. Но все страдания и печали, которые она до сих пор перенесла, казались ничем по сравнению с тем, что теперь угрожало поглотить ее. Ее любимый муж, который был ее утешением и отрадой при предыдущих утратах, теперь сам слишком очевидно уходил из жизни.

Пылкая и привязчивая по натуре, она страдала от невыносимой душевной муки; но вместо того, чтобы поддаться мятежному ропоту, бедное израненное сердце несло свои печали Великому Целителю, и в его силе она опоясалась новым мужеством, чтобы сделать все, что еще можно было сделать.

Когда ее умирающего мужа нельзя было отговорить от использования последнего остатка его угасающей жизни в еще одной поездке к своим любимым каренам, мы видим, как она занимает место рядом с его переносной кушеткой, чтобы его страдания могли получить всяческое облегчение; чтобы он не был лишен нежного внимания, которое могла дать самая преданная любовь.

Они прибыли к месту назначения на третий день и обнаружили, что их ожидают почти сто туземцев, более половины из которых были кандидатами на крещение. Место, подготовленное для размещения мистера и миссис Бордман и их маленького сына, было комнатой пять футов шириной и десять футов длиной, настолько низкой, что миссис Бордман не могла стоять в ней в полный рост, и настолько недостаточно закрытой, чтобы защитить страдальца от холода и сырости ночного воздуха или палящих лучей солнца днем. Те, кто знал, что значит бодрствовать рядом с умирающими любимыми, становясь свидетелями страданий, которые они были бессильны облегчить, могут представить себе муку, которую испытывала миссис Бордман, видя своего мужа так близко к концу в этом жалком месте, лишенном маленьких удобств, столь необходимых при болезни. Но с героической решимостью она подавляла свою собственную печаль, чтобы она не лишила ее способности помогать ему, пока он собирал свои угасающие силы для еще одного усилия в деле своего Учителя. Бедное изношенное тело, однако, оказалось неспособным к задаче, возложенной на него ревностным духом, и он был вынужден признать, что его работа завершена.

Миссис Бордман, рассказывая об их обратном пути, в котором их сопровождало большое количество скорбящих туземных новообращенных, говорит: «Но в четыре часа дня нас настиг сильный ливень с молнией и громом. Поблизости не было ни одного дома, и мы были вынуждены оставаться под открытым небом, подвергаясь безжалостному шторму. Мы накрыли его циновками и одеялами и держали над ним зонтики, все безрезультатно. Я была вынуждена стоять и смотреть, как шторм обрушивается на него, пока его матрас и подушки не пропитались дождем. Мы поспешили дальше и вскоре подошли к тавойскому дому. Жители сначала отказали нам в приеме... После некоторых уговоров они впустили нас в дом, или, скорее, на веранду; ибо они не позволили нам спать внутри, хотя я со слезами умоляла о привилегии для моего больного мужа... Дождь продолжался, и его койка была мокрой, так что он был вынужден лежать на бамбуковом полу. Найдя место, где наш маленький сын мог спать без опасности упасть через щели в полу, я бросилась, не раздеваясь, рядом с моим любимым мужем».

Так они провели последнюю ночь его жизни; и до наступления следующей ночи это был лишь безжизненный труп, который сопровождающие несли обратно в ее теперь опустевший дом.

В своем горе и одиночестве ее сердце, несомненно, тосковало по утешительному сочувствию своих родных и друзей на родине. Кто осудил бы ее, если бы, учитывая то, что было достигнуто среди туземцев с момента их приезда в Тавой, и все испытания, труды и опасности ее индийской жизни, ей показалось, что ее работа завершена; и что тогда для нее не было бы дезертирством с поста, с ее маленьким сыном, которого нужно воспитывать, вернуться в Америку? Если в первые печальные дни ее утраты такие мысли промелькнули в ее уме, они не задержались там надолго. Вскоре туземные новообращенные начали приходить к ней, как и прежде, со своими трудностями и недоумениями, и вопросами для наставления. Долг отвечать на эти призывы запрещал предаваться поглощающей печали и заставлял ее осознать, что, когда работа для Учителя идет полным ходом со всех сторон, и один из работников пал в поле, его товарищи-работники, вместо того чтобы ослаблять свои усилия, должны чувствовать, что для них обязательно, если возможно, удвоить свое усердие.

С тех пор ее труды стали более обременительными, чем они были при жизни мистера Бордмана; и они оставались таковыми даже после прибытия новых миссионеров, мистера Мейсона и его жены, которые по необходимости были главным образом заняты изучением языка. В одном из своих писем этого периода она говорит:

«Каждый момент моего времени занят, от восхода солнца до десяти вечера. Поздно ложиться спать, и я окружена пятью каренскими женщинами... Карены начинают приходить к нам группами; и с ними, и нашими учениками в городе, и заботой о моем дорогом мальчике, вы вряд ли подумаете, что у меня много досуга для написания писем».

Позже она пишет: «Надзор за едой и одеждой обеих школ-интернатов, вместе с заботой о пяти дневных школах под руководством туземных учителей, полностью возложен на меня».

Она также совершала трудные путешествия через дикие джунгли в каренские деревни, чтобы укреплять, ободрять и наставлять бедных туземцев; таким образом эффективно, хотя и неформально, выполняя работу евангелиста.

После замужества с доктором Джадсоном и ее последующего возвращения в Моулмейн она по-прежнему была занята ведением школ, библейского класса и т. д., помимо заботы о своей семье. Она также выучила пегуанский язык, на который перевела Новый Завет, «Жизнь Христа» и несколько брошюр. В бирманском языке она ранее достигла мастерства и перевела «Путь паломника» Баньяна на этот язык. Ряд гимнов, подготовленных для использования миссией, также были из-под ее пера.

В Моулмейне она подвергалась меньшим превратностям и опасностям, чем в Тавое, так что бесстрашный аспект ее характера стал менее заметным; но ее жизнь была наполнена возросшими материнскими обязанностями и домашними заботами, добавленными к другим трудным трудам того же класса, что и те, которые она ранее выполняла с таким здравым смыслом, и в которых она так счастливо проявила способность влиять и управлять теми, кто находился под ее контролем, и в то же время завоевывать их любовь и почтение к себе. Один из ее биографов говорит о ней:

«Сладость и сила, нежность и твердость были в ее характере наиболее счастливо смешаны. Ее ум был одновременно поэтичным и практичным. У нее был утонченный вкус и любовь к прекрасному, а также к превосходному».

В ранней жизни она ухаживала за Музами с достойным успехом; и хотя суровые труды зрелых лет оставляли ей мало досуга для потакания поэтическим фантазиям, все же последнее выражение ее любви, переданное письменно, вылилось из-под ее пера в стихах трогательной грации и нежности.

Ее организм был подорван непрестанными трудами, и для его восстановления была рекомендована поездка в Америку. Во время плавания туда, когда она находилась между островом Иль-де-Франс и островом Святой Елены, она умерла и была похоронена на последнем острове.

Мы выбрали этих двух одаренных христианских женщин в качестве представительниц миссионерских женщин, которые, хотя и являются блестящими примерами, не превосходили многих других в сонме преданных женщин, которые отправились из Великобритании и Америки в темные места земли с тем же богоподобным поручением.

Мы уже упоминали почетные имена нескольких филантропических дам, чьи дела славят их по всей Европе и Америке. Список можно было бы расширить до бесконечности, но у нас есть место лишь для немногих.

СЕСТРЫ ЧЕНДЛЕР.

Национальная больница, построенная для парализованных и эпилептиков (Англия), обязана своим происхождением гуманным усилиям двух сестер, Джоанны и Луизы Чендлер. Эти дамы, обнаружив, что среди всех благотворительных учреждений, существующих в Лондоне, нет ни одного, в которое приняли бы бедного парализованного человека, задумали идею создания больницы для этой конкретной категории страдальцев. Хотя они были лишь в умеренных обстоятельствах, они пожертвовали двести фунтов из своих собственных средств на эту цель. В течение пяти лет они не получали никакой помощи; но их постоянные призывы в конце концов привлекли внимание общественности. Различные филантропически настроенные джентльмены и дамы заинтересовались этим предприятием. Необходимые средства были собраны главным образом усилиями мисс Дж. Чендлер и дам, которые объединились с ней, и больница стала свершившимся фактом.

Та же упорная энергия, направляемая здравым смыслом и практическим деловым талантом, была заметно проявлена мисс Адалин Купер в ее усилиях по улучшению условий и морали уличных торговцев Тотхилл-Филдс, Вестминстер. Среди деградировавших они как класс считались наиболее деградировавшими. Но, сильная в своей вере в силу доброты, она пошла к ним и открыла дневные и вечерние школы, воскресную школу, собрание матерей и общество трезвости. Через эти приспособления она влияла на женщин и детей, но мужчины держались в стороне. Более отчаянные даже угрожали прогнать ее и ее помощников; но она не поддалась запугиванию. Она построила красивое здание для Клуба уличных торговцев; и построила жилой дом, достаточно большой, чтобы вместить пятьдесят или шестьдесят семей. Общие расходы на эти цели составили почти девять тысяч фунтов.

Вскоре после того, как Клуб был сформирован, большое количество членов, осознав пользу воздержания, подписали обязательство. Она сформировала библейский класс для их улучшения и основала пенни-банк для «Группы надежды».

В награду за свои труды она получила удовлетворение, видя заметное исправление как в их морали, так и в обстоятельствах. Очень многие из этих бедных людей, само название чьего призвания было синонимом нечестности и подобных пороков, стали трезвыми, трудолюбивыми и честными мужчинами и женщинами.

Бесчисленные очерки о других женщинах очень больших заслуг, особенно о тех, кто обогатил нашу литературу в течение нынешнего века, могли бы быть добавлены, если бы пределы столь небольшого тома позволяли; чего он не делает. Поэтому должно быть достаточно упомянуть имена немногих из них, в то время как имена многих других, столь же достойных, должны быть обязательно опущены.

Во-первых, мы пишем миссис Браунинг, имя, окруженное ореолом славы от искр ее собственного гения.

Шарлотта Бронте, мисс Малок, миссис Вуд и миссис Олифант образуют блестящую плеяду, но едва ли затмевают других в той же области.

Миссис Гарриет Бичер-Стоу оставила свой след в своей эпохе и вряд ли будет забыта, пока помнят Войну за отделение.

Сладкие напевы сестер Кэри будут долго звучать в ушах и сердцах любителей песни.

Имя нежной шведки Фредрики Бремер будет жить до тех пор, пока язык, на котором она пишет, будет говориться или читаться; в то время как Мэри Хауитт, ее переводчица, благодаря этим прекрасным переводам и своим собственным неподражаемо чистым и домашним историям, дорога как английским, так и американским сердцам.

Миссис Уиллард выдержит благоприятное сравнение с любым другим американским историком, пусть он будет хоть сколько-нибудь знаменит.

Миссис Муди и ее одаренные сестры, миссис Трейл и мисс Стрикленд, приобрели всемирную репутацию своими перьями.

Кто из наших живущих авторов обладает более сжатым или энергичным стилем, чем Гейл Гамильтон? И где можно найти более самоотверженные души, чем в тех группах леди-миссионеров, достойных преемниц Гарриет Ньюэлл и Энн Хасселтайн Джадсон, которые каждый год покидают наши берега, чтобы нести Евангелие в языческие земли?

Большое количество умных женщин привлекают внимание мыслящих людей как Англии, так и Америки, не только как публичные ораторы и лидеры столь необходимых реформ, но и за почетное положение, которого они достигли в литературных и научных кругах и в искусстве. Сцены, однако, в которых они являются активными участниками, все еще происходят; и поэтому эти женщины, некоторые из них как почетные, так и великие, в лучшем и высочайшем понимании этих терминов, не могут прямо сейчас быть классифицированы среди женщин истории. Но хотя они не достаточно далеко в прошлом, чтобы быть помещенными в эту категорию, они предоставляют материалы для как поучительной, так и интересной в будущем; и это будущее, к тому же, не очень далеко. Вся честь храбрым, добрым и истинным среди них.

КОНЕЦ