«Светские обычаи и тропы»

Деревянная отделка дверей и каминов представляет собой сложную головоломку из инкрустированного дерева, потолки обшиты панелями и расписаны сложными узорами. «Гостиная» снабжена полным комплектом аккуратной мебели из старого золотого атласа, надутой по углам плюшем цвета павлина.

Монументальные складные двери между длинными узкими комнатами задрапированы тем же целомудренным сочетанием тканей.

Столовая пылает золотыми и пурпурными обоями, оттененными эбеновым деревом и мебелью. Добросовестный подрядчик не упустил ни одного угла. Каждый квадратный дюйм потолков, стен и полов был вырезан, тиснен, трафаретен или позолочен в ошеломляющее однообразие.

У мужа, чьи дела быстро растут, нет времени заниматься такими незначительными деталями, как украшение дома, жена полностью доверяет вкусу нанятой фирмы. Поэтому по предложению последней, и чтобы завершить красоту комнат, покупаются Бугро, Тюльмуш и пара Шрейеров, а несколько современных французских бронзовых изделий разбросаны по разноцветным шкафам. Затем, наконец, счастливые владельцы всего этого великолепия открывают свои двери на восхищение своих друзей.

Примерно в то время, когда плюш цвета павлина и позолота начинают проявлять признаки износа, слухи о новой моде в декоре долетают из Англии, и новое евангелие прекрасного по Кларенсу Куку впервые проповедуется изумленной нации.

Состояние нашей пары продолжает развиваться с приятной быстротой, и следующим решением становится строительство загородного дома. Друг мужа, который недавно начал работать архитектором, проектирует им живописную резиденцию без единой прямой линии снаружи или квадратной комнаты внутри. Этот дом выполнен в строгом соответствии с учениями новой секты. Столовая сделана примерно такой же веселой, как вход в семейный склеп. Остальная часть дома очень напоминает церковную лавку старьевщика. Входной холл заполнен тем, что кажется столом для причастия из цельного дуба, а массивные стулья и диваны гостиной напоминают комнату Ровены, эстетические оттенки мумие-ткани драпируют глубокие окна, где анемичные и разрозненные женщины на витражах срывают условные розы.

Ко всем этим последовательным переходам муж оставался послушно и спокойно безразличным. В глубине души он считал их все одинаково неподходящими и неудобными и вздыхал в сожалении, вспоминая глубокое старомодное кресло, которое укрывало его послеобеденный сон в ранний палисандровый период. До сих пор он был как глина в руках своей любимой жены, но анемичные дамы и стол для причастия — это последняя капля, которая переполняет его чашу. Он восстает и начинает брать дела в свои руки, в результате чего хозяйство вступает в свое пятое воплощение под его руководством, во время которого все выкрашено в белый цвет, а все обои — ярко-алые. Семья сидит на фальшивом Чиппендейле и ест с сине-белого фарфора.

Со строительством своего грандиозного нового дома возле парка пара вместе поднимается в шестой цикл своего развития. Путешествуя и изучая эпохи к этому времени, они могут отличить комнату Людовика XIV от Людовика XV и распознать, что красное дерево и латунные сфинксы обозначают мебель Империи. Это вновь обретенное знание, однако, смутно и туманно. У них нет уверенности в себе, поэтому они передают отделку своих главных этажей нью-йоркскому филиалу великого французского дома. Теперь мало говорят о чем-то, кроме периодов, планов и фасадов. Под руководством французской фирмы они приобретают за огромные деньги поддельные репродукции в качестве исторической мебели.

Просторные комнаты липкие от новой позолоты, а цветочные парчовые драпировки и мебель потрескивают при прикосновении. Комнаты не были спроектированы архитектором для получения какого-либо особого вида «обработки». Огромные складные двери объединяют салоны, а окна открываются где угодно. Украшения стен были наложены как припарка, независимо от пропорций комнат и распределения пространств.

Строительство и декорирование, однако, являются лучшим из образований. Муж, наконец освобожденный от своих деловых занятий, находит в этом новом изучении интерес и очарование, неизвестные ему ранее. Он и его жена оба смутно разочарованы, когда их великолепный особняк закончен, уже переросши его, и признают, что, несмотря на правильные детали, их дорогостоящие квартиры не более похожи на величественные и простые салоны, виденные за границей, чем каюта лодки Фолл-Ривер похожа на Зеркальную галерею в Версале. Унизительное знание того, что они все делают не так, обрушивается на них, как и на сотни других, в то же время, что и желание узнать больше и лучше оценить совершенные произведения этого искусства.

Седьмой и последний шаг перед ними, но они не знают, как его сделать. Более надежный проводник, чем обойщик, они знают, необходим, но их библиотека не содержит ничего, чтобы помочь им. Другие обладают информацией, в которой они нуждаются, но они не знают, куда обратиться за тем, что им требуется.

С исключительной уместностью том, трактующий об этом восхитительном «искусстве», в этом сезоне появился в издательстве Scribner’s. «Украшение домов» — это результат безупречного вкуса женщины, сотрудничающей с техническими знаниями мужчины. Его миссия — открыть сотням тех, кто продвинулся ровно настолько, чтобы обнаружить, что они не могут идти дальше в одиночку, истины, скрытые под поверхностью. Он учит, что совершенный вкус удовлетворяется только совершенной простотой; что фасады дома должны быть оболочкой комнат внутри и адаптированы к ним, как комнаты — к привычкам и требованиям тех, «кто живет в них»; что пропорция — это основа искусства декоратора и что высшая элегантность — это уместность и умеренность; и, прежде всего, что внимание к архитектурным принципам может только привести украшение к совершенному развитию.

№ 13 — Наша элита и общественная жизнь

Так часто слышится жалоба, и она кажется столь обоснованной, что существует растущая склонность не только среди людей социального положения, но и среди наших лучших и умнейших граждан держаться в стороне от общественной жизни, и эта неохота с их стороны настолько прискорбна, что чувствуешь побуждение искать причины там, где они должны лежать, под поверхностью. На первый взгляд они не очевидны. Почему бы честь представлять свой город или местность не искать так же страстно у нас, как это делают английские или французские люди положения? Что это не так, однако, очевидно.

Говоря об этом на днях, за послеобеденным кофе, с высокомыслящим и общественно активным джентльменом, который не так давно представлял нашу страну при европейском дворе, он выдвинул две теории, которые показались мне вполне стоящими повторения и которые, казалось, в некоторой степени объясняли это любопытное воздержание.

В качестве первой и самой важной причины он назвал тот факт, что ни наша национальная, ни (здесь, в Нью-Йорке) наша столица штата не совпадает с нашим мегаполисом. В этом мы отличаемся от Англии и всех континентальных стран. Результат нетрудно заметить. В Лондоне человек света, деловой человек или великий юрист, представляющий местность в парламенте, может выполнить свой мандат и в то же время вести свою обычную жизнь среди своего круга. Юрист или деловой человек может следовать в течение дня своей профессии или тем делам, от которых он зависит, чтобы поддерживать свою семью и свое положение в мире. Затем, после обеда (из-за особых часов, принятых для заседаний парламента), он может занять свое место как законодатель. Если он лондонец по рождению, он никоим образом не меняет свой образ жизни или образ жизни своей семьи. Если, напротив, он графский магнат, изменение, которое он делает, — все к лучшему, так как это переносит его, его жену и дочерей в Лондон, гавань их стремлений и центр всякого рода социальных диссипаций и продвижения.

У нас все в точности наоборот. Поскольку округ Колумбия никого не избирает, каждый, кто живет в Вашингтоне официально, более или менее экспатриирован, и социальная жизнь, которую он предлагает, — плохая замена кругу, который большинство семей покидает, чтобы отправиться туда.

Это, однако, не самая важная сторона вопроса. Пойдите к любому великому юристу Нью-Йорка или Чикаго и предложите отправить его в Конгресс или Сенат. Его ответ наверняка будет: «Я не могу себе этого позволить. Я знаю, что это честь, но что заменит сто тысяч долларов в год, которые приносит мне моя профессия, не говоря уже о том, что вся моя практика развалится во время моего отсутствия?». Или снова: «Как я посмею предложить своей семье покинуть один из великих центров страны, чтобы поехать и прозябать в маленьком провинциальном городе, таком как Вашингтон? Нет, действительно! Общественная жизнь для меня исключена!».

Кто-нибудь предполагает, что Англия имела бы класс людей, которых она получает в парламенте, если бы этот орган заседал в Бристоле?

До недавнего времени человек, занимавший должность лорда-канцлера, зарабатывал тридцать тысяч фунтов в год своей профессией, не вмешиваясь никоим образом в свои общественные обязанности, и в настоящий момент должность рекордера в Лондоне никоим образом не препятствует частной практике. Будь эти джентльмены американцами, они были бы вынуждены отказаться от всякой надежды на профессиональный доход, чтобы служить своей стране в ее столице.

Давайте на мгновение взглянем на другую причину. Благодаря нашим законам (несомненно, вполне разумным, и которые я не намерен критиковать) человек должен проживать в месте, которое он представляет. Здесь мы снова отличаемся от всех других конституционных стран. К сожалению, наши умные молодые люди покидают маленькие города своего рождения и стекаются в великие центры, предлагающие более широкие поля для их продвижения. В результате местный избиратель находит свой выбор ограниченным тем, что осталось, — интеллектуальным снятым молоком, сливки из которого были перенесены в Нью-Йорк или другие большие города. Ни одна страна не может существовать без мегаполиса, и поскольку такой центр по естественному закону ассимиляции поглощает лучшие умы страны, в других нациях было признано в интересах всех сторон отправлять блестящих молодых людей в «провинции», чтобы они в свое время были возвращены ими в национальные собрания.

Поскольку это не политическая статья, простого указания этих двух причин будет достаточно, не вдаваясь в вопрос об их разумности или справедливости. Социальное значение такого состояния здесь — единственная сторона вопроса, обсуждаемая под дискуссией; трудно переоценить влияние, которое семья человека оказывает на его решения.

Политические амбиции чрезвычайно редки среди наших женщин положения; когда американский муж заражен ими, жена скорее подчиняется, чем потворствует его наклонностям. В большинстве случаев наши женщины недостаточно космополитичны, чтобы наслаждаться тем, что их пересаживают далеко от друзей и родственников, даже чтобы занять должности важности и чести. Нью-йоркская женщина большой откровенности и интеллекта, которая оказалась недавно в западном городе при этих обстоятельствах, сказала в ответ на лестный комментарий, что «дамы этого места ожидали, что она станет их социальным лидером»: «Я не вижу ничего, чем можно было бы руководить», — таким образом очень ясно выразив свое мнение о ситуации. Вряд ли справедливо ожидать, что женщина, привыкшая к жизни Нью-Йорка или иностранных столиц, будет с энтузиазмом ожидать срока лет, проведенных в Олбани или Вашингтоне.

Во Франции очень похожее положение дел было достигнуто совершенно другим путем. Аристократия ненавидит нынешнее правительство, и ими не считается «хорошим тоном» заседать в Палате депутатов или принимать какие-либо, кроме дипломатических, должности. Они снисходят до того, чтобы заполнять последние, потому что это влечет за собой жизнь вдали от своей страны, так как они чувствуют себя более непринужденно при иностранных дворах, чем на республиканских приемах в Елисейском дворце.

Существует прискорбная тенденция среди нашей самопровозглашенной аристократии смотреть на свой круг как на класс в стороне. Они отделяют себя с каждым годом от жизни страны и делают вид, что улыбаются любому из своего числа, кто честно желает быть полезным нации. Они, как и французская аристократия, вполне готовы, даже стремятся заполнить приятные дипломатические посты в первоклассных иностранных столицах и наивно удивлены, когда их предложения о службе не принимаются с благодарностью властями в Вашингтоне. Но пусть муж предложит своей второй половине какую-нибудь скромную должность в механизме нашего правительства, и посмотрите, каким будет ответ леди.

Мнение преобладает среди большого класса наших богатых и культурных людей, что идти в общественную жизнь — значит опуститься до обязанностей ниже их достоинства. Они судят людей, которые занимают такие должности, с оскорбительной строгостью, классифицируя их в своих умах как коррумпированных и корыстных, чем ничего не может быть более детским или более имбецильным. Любой наблюдатель, который жил в разных слоях общества, быстро откажется от пуэрильной идеи, что спортивные или интеллектуальные занятия — единственные, достойные внимания джентльмена. Эта самая политическая жизнь, которая кажется недостойной их внимания столь многим людям, в реальности — великое поле, где нации мира сражаются за свои различия, где сеется семя, которое созреет позже в огромные урожаи правды и справедливости. Это (если правильно рассматривается и честно следует) поле битвы, где высшие качества человека ставятся на их благороднейшее использование — работу для счастья других.

№ 14. Маленький летний отель

Мы, безусловно, самая эксцентричная нация на земном шаре и должны быть настоящим подарком для души любого исследователя, настолько наша цивилизация полна противоречий, необъяснимых привычек и любопытных обычаев. Любознательным джентльменам, которые проводят время, вынюхивая чужие дела, а затем возвращаются домой, чтобы писать книги о своих открытиях, совершенно незачем рисковать жизнью и здоровьем в долгих путешествиях по Центральной Африке или полярным зонам, когда столько богатого материала лежит прямо у них под носом в нашей собственной стране. Одни лишь привычки «туземцев» в Новой Англии могли бы надолго занять пытливый ум, предлагая задачи столь же интересные, как и те, что приходится решать при проникновении в Центральную Азию или посещении племен людоедов в Австралии.

Возможно, кто-то из наших знаменитых ученых перед своим следующим долгим путешествием найдет время провести наблюдения у себя на родине и собрать достаточно данных, чтобы ответить на вопросы, которые давно озадачивают мой ненаучный мозг. Это была бы полезная работа. Слава и почести ждут того, кто сможет объяснить, почему, например, здравомыслящие американцы высшего класса, имеющие достаточно средств, чтобы выбирать себе окружение, проводят так много времени в отелях и пансионах. Должна быть причина популярности этих прибежищ — у каждого действия есть причина, какой бы отдаленной она ни была. Я буду с глубочайшим интересом ждать статьи на эту тему от одного из наших великих исследователей, поскольку неблагоприятные обстоятельства некоторое время назад вынудили меня провести несколько дней в популярном заведении подобного рода.

Во время своего визита я развлекался тем, что наблюдал за постояльцами и пытался понять, зачем они сюда приехали. Насколько я смог выяснить, большая часть из них принадлежала к нашему состоятельному классу и дома, несомненно, жила в роскошных особняках, где их обслуживали вышколенные слуги. В маленьком летнем отеле, где я их встретил, они ютились в унылых комнатушках размером десять на двенадцать футов, содержащих лишь самое необходимое для существования: умывальник, комод, два стула и кровать. И какая кровать! Один матрас толщиной около четырех дюймов на скрипучих рейках, хлопчатобумажные простыни, так точно подогнанные под размер кровати, что малейшее движение спящего сдергивало их с места и сводило на нет работу горничной; две вялые, унылые подушки, которые, очевидно, сидели на диете, и пара полотенец длиной в фут с поверхностью, напоминающей наждачную бумагу, — вот и вся обстановка комнаты. Ванные были неизвестны, а горячая вода была роскошью, которую скупо распределяла капризная служанка. Справедливости ради стоит добавить, что все в комнате было идеально чистым, как и грубое столовое белье в обеденном зале.

Еда соответствовала комнатам и мебели: состояла только из самого необходимого, приготовленного со спартанским пренебрежением к таким сибаритским причудам, как приправы или соусы. Полагаю, где-то в ранние утренние часы подавали основательный завтрак, но мне ни разу не удалось спуститься вовремя, чтобы его застать. Путем успешного подкупа я уговорил одну из деревенских красавиц, прислуживавших за столом, приносить чашку кофе в мой номер. В первое утро он появился уже налитым в чашку, с сахаром и холодным молоком, добавленными по ее усмотрению. В час дня подавали обед, состоявший из супа (изредка), одного мясного блюда с гарниром из овощей, скудного десерта и больше ничего. В половине седьмого был такой же примитивный прием пищи, называемый «чаем», после чего никакой еды постояльцам больше не предлагали, хотя все они, казалось, были вполне довольны таким положением дел. На самом деле, они, по-видимому, рассматривали процесс еды как неприятную обязанность, с которой нужно поскорее покончить, чтобы вернуться к своему бесцельному раскачиванию в креслах и болтовне.

Вместо того чтобы обеденный час был главным событием дня, объединяющим людей за привлекательным столом, сопровождаемым беседой и длящимся достаточно долго, чтобы еда была съедена как положено, его проглатывали наспех, словно мы все пытались успеть на поезд. Затем, когда трапеза заканчивалась, постояльцы снова погружались в апатию.

Никто никогда не называл этот гостеприимный дом пансионом, ибо владелец приходил в ярость, если его так называли. Он также с презрением относился к мысли о содержании отеля. Так что я никогда до конца не понимал, в каких отношениях он состоял с нами. Он, безусловно, считал себя нашим хозяином и сурово игнорировал финансовую сторону вопроса. Чтобы не ранить его чувства разговорами о деньгах, мы были вынуждены получать счета с помощью стратегии через подчиненного мужского пола. Хозяин и его семья, по-видимому, не подозревали, что под их крышей живут люди, которые платят им за стол и кров. На всех нас смотрели как на гостей и «развлекали», а нашими правами беспристрастно пренебрегали.

Ничто, как я обнаружил, не является столь характерным для Новой Англии, как это изящное вуалирование практической стороны жизни. Хозяйка всегда напоминала мне своим поведением описание жены расклейщика афиш у Барри, которая «не узнавала» своего мужа, если случайно встречала его за «профессиональным» занятием. В результате такой крайней отстраненности от материальных вещей дом управлял сам собой или же им заправляла некомпетентная ирландская и негритянская «прислуга». В комнатах не было звонков, что упрощало обслуживание, и ничего нельзя было заказать вне часов приема пищи.

Материальные недостатки в еде и жилье, однако, меркнут перед моральными и социальными неудобствами заведения подобного рода. Все возрасты, все условия и все вероисповедания беспорядочно свалены в кучу. Невозможно выбрать, с кем общаться, а кого избегать. Создается ужасная пародия на семейную жизнь со всеми ее неудобствами и без капли ее святости. Ожидается, что люди из разных городов, с разными интересами и стандартами будут «приятельствовать» в близости, которая начинается с восьмичасового завтрака и заканчивается только тогда, когда все расходятся по комнатам на ночь. Никакой приватности, никакой изоляции не допускается. Если вы возьмете книгу и начнете читать в отдаленном углу гостиной или на веранде, какая-нибудь праздная матрона или идиотская девица безмятежно вторгнется в ваш маленький островок уединения и начнет болтать о своих делах и дневных сплетнях. Спасения нет, если только вы не подниметесь в свою келью десять на двенадцать футов и не сядете (как премьер-министры Англии, когда посещают Балморал) на кровать, чтобы писать, за неимением других удобств. Даже такое уединение вызывает недовольство постояльцев. Вас сочтут высокомерным и воображалой, если вы не будете сидеть по двенадцать часов подряд каждый день в бесконечных разговорах с ними.

Когда задумываешься о том, что тысячи наших соотечественников проводят по меньшей мере половину своей жизни в этих приютах, и что еще тысячи в Америке не знают других домов, а переезжают из одного отеля в другой, в то время как те же затраты могли бы обеспечить им уютные, жизнерадостные жилища, кажется, что эти современные арабы, «складные бедуины» Холмса, постепенно возвращаются к доисторическим привычкам и в конце концов начнут беспорядочно питаться кореньями в пещерах.

Противоречие кажется тем более заметным, чем дольше размышляешь о любви к независимости и нетерпимости ко всяким ограничениям, которые характеризуют нашу расу. Если бы такое учреждение было придумано людьми Старого Света, привыкшими к моральному рабству и тысяче мелких тираний, это было бы не так примечательно, но то, что мы, из всех народов земли, создали форму пытки, неизвестную Людовику XI или испанским инквизиторам, действительно необъяснимо! За пределами этой счастливой земли такое учреждение неизвестно. Пансион, когда он существует за границей, — это лишь экзотический нарост для американского рынка. Среди европейских народов о таком и не слышали; беднейшие из них, путешествуя, снимают меблированные комнаты, где их обслуживают в частном порядке, или ходят в рестораны или за «общий стол» для приема пищи. В строго континентальном отеле общественной гостиной не существует. Люди путешествуют не для того, чтобы заводить знакомства, а ради здоровья, отдыха или для обогащения ума. Вынужденная близость нашего американского семейного дома с сопутствующими ей ссорами и злословием — это наказание, о котором европейцы пребывают в счастливом неведении.

Мне приходит на ум только одно объяснение: среди жителей Новой Англии, по большей части потомков пуритан, все еще теплится какой-то слепый импульс к самобичеванию, наследственная склонность делать эту жизнь как можно более неприятной путем самопожертвования. Их предки, как говорит нам Маколей, запретили травлю быков не потому, что это причиняло боль быку, а потому, что это доставляло удовольствие людям. Здесь, в Новой Англии, они отвергли римский догмат о Чистилище, а затем, с полным отсутствием логики, изобрели пансион, несомненно, для того, чтобы лишить эту жизнь как можно большего количества радостей в качестве подготовки к бесконечному блаженству в следующей.

№ 15. Ложный старт

Имея за время своей скитальческой жизни много возможностей наблюдать за своими соотечественниками вдали от дома и привычного окружения в различных кругах космополитического общества, при иностранных дворах, на дипломатической службе или в неофициальных качествах, я вынужден признать, что в то время как моя соотечественница неизменно принимала свое новое положение с грацией и достоинством, мой соотечественник в большинстве случаев выглядел невыгодно.

Мне доставляет особое удовольствие отдать должное такту и остроумию моих «сестер», поскольку меня обвиняли в том, что я «суров» к американским женщинам, а некоторые полушутливые критические замечания были восприняты всерьез чрезмерно впечатлительными дамами — несомненно, мучимыми нечистой совестью, ибо нет ничего точнее старой французской пословицы: «Только правда ранит».

Тем не менее остается ясным фактом, что американские мужчины в том, что касается лоска, легкости выражения мыслей на иностранных языках, искусства нравиться и развлекать — короче говоря, тысячи и одной мелочи, составляющей приятное целое, культурного члена общества, — уступают своим женщинам. Я уверен, что все американцы, которые путешествовали и видели своих соотечественников в их социальных отношениях с иностранцами, согласятся с этим, как бы мне ни было неприятно это признавать.

То, что сестра и брат, воспитанные вместе, под одним влиянием, впоследствии настолько различаются, кажется невероятным. Именно это убеждает меня в том, что мы сделали ложный старт в отношении образования и амбиций наших молодых людей.

Чтобы найти причины, достаточно взглянуть на наше прошлое. После борьбы, обеспечившей наше существование как единой нации, наступил период великого процветания. Когда и то, и другое казалось обеспеченным, мы не остановились и не перевели дух, так сказать, перед вступлением в новую эпоху развития, а помчались вперед по старым рельсам. Именно здесь мы свернули не на ту дорогу. И вполне естественно, ибо наше особое положение на этом континенте, вдали от центров культуры и искусства, окруженные лишь менее успешными государствами, с которыми мы себя сравнивали, привело нас к формированию ошибочных представлений о пропорциях вещей, заставив преувеличивать значение материального процветания и недооценивать вопросы бесконечно более важные, которыми вследствие этого пренебрегли.

Человек, который после участия в нашей недавней войне преуспел в накоплении состояния, естественно, хотел, чтобы его сын последовал за ним по единственной дороге, на которой, как ему казалось, успех имел хоть какое-то значение. Поэтому, помимо получения мальчиком университетского образования, которого он сам не имел, его амбиции редко заходили дальше; его идея заключалась в том, чтобы сделать из него практичного делового человека или юриста, чтобы он мог более разумно управлять состоянием. В тысячах случаев, конечно, индивидуальный вкус и склонности перевешивали это влияние, и выбиралась карьера в науке или искусстве; но в массе американского народа прочно укоренилось мнение, что погоня за богатством — единственное занятие, которому может посвятить себя разумное человеческое существо. Молодой человек, который каким-либо образом не был занят увеличением своего дохода, рассматривался как крайне нежелательный член общества, который рано или поздно обязательно попадет в беду.

Миллионеры отказывались посылать своих сыновей в колледж, говоря, что они наберутся там идей, которые сделают их непригодными для бизнеса — единственной цели жизни для отца семейства. Под таким покровительственным влиянием амбиции в нашей стране постепенно уступили место денежным стандартам, и ложный старт был сделан! Оставляя в стороне вопрос о деньгах в их отношении к нашей политике (хотя это была бы плодотворная тема для морализаторства) и ограничиваясь строго социальной стороной жизни, мы вскоре увидим результаты этого поклонения мамоне.

В Англии (хотя англичан презрительно называли лавочниками мира) расширение и поддержание их огромной империи является главной пружиной, которая приводит в движение великую машину. И видишь десятки тысяч людей благородного происхождения и утонченного воспитания, с радостью вступающих на многие поприща государственной службы, где надежда на богатство никогда не может появиться, и уходящих на пенсию или на половинное жалованье в расцвете среднего возраста, по-видимому, без сожалений или мыслей, выходящих за рамки благополучия своей страны.

Во Франции, где страстная любовь к своей собственной земле сделала колониальное расширение невозможным, современного образованного француза больше интересует ежегодная выставка в Салоне или успешная пьеса в «Французской комедии», чем мировые фондовые рынки.

Хотелось бы, чтобы у наших молодых людей были хоть какие-то из этих склонностей! Они скопировали у Англии определенную любовь к спорту, не имея английского климата или спокойствия сельской и гарнизонной жизни, чтобы сделать эти виды спорта логичными и необходимыми. Поскольку молодой американский миллионер думает, что должен продолжать увеличивать свое состояние, мы видим аномалию: человек работает весь летний день на Уолл-стрит, затем мчится на поезде в какой-нибудь пригородный клуб и полчаса спустя появляется на поле для поло. Вслед за богатством спорт стал амбицией богатых классов и так глубоко проник в нашу университетскую жизнь, что количество студентов на первом курсе наших великих университетов серьезно зависит от побед или поражений этого учебного заведения в футболе.

Каков результат всего этого? Молодой человек начинает жизнь с твердым намерением заработать много денег. Если у него остается время от этого занятия, он посвятит его спорту. Позже, когда у него появляется досуг и он путешествует или иным образом оказывается в кругу культурных незнакомцев, он, естественно, оказывается в невыгодном положении. О «деле» он говорить не может; он знает, что это вульгарно. Музыка, искусство, театр и литература — закрытые для него книги, несмотря на то, что у него может быть ложа в бельэтаже в опере и пара дюжин дорогостоящих «шедевров», развешанных по его гостиным. Если он сделан из более тонкого теста, чем обычные представители его класса, он смутно осознает, что каким-то образом цель в его жизненной гонке была упущена. Его погоня за материальным оставила ему так мало времени для развития идеального, что он подготовил себе печальную и бесцельную старость; если только он не сможет найти удовольствие в том, чтобы поступать так же, как один человек, о котором мне рассказывали: получив несколько миллионов из наследства отца, он задумал благородную идею увеличить их так, чтобы оставить каждому из своих четырех детей столько же, сколько получил сам. При строжайшей экономии и исключив из своей жизни и жизни своих детей все развлечения и лишние расходы, он уже много лет успешно живет на проценты от своих процентов. Время никогда не будет тяготить этого Гарпагона. Он совершенно счастливый человек, но его беседа вряд ли может привлечь, и можно усомниться, стоит ли завидовать остальным членам семьи.

Художник, проживший много лет в Париже и Лондоне, на днях рассказывал о любопытной фазе, которую он заметил в нашей американской жизни. Там он привык, что его студия была местом встреч друзей, которые заходили покурить и провести час, болтая, пока он работал. К его изумлению, он говорит мне, что с тех пор, как он в Нью-Йорке, никто из многих знакомых ему мужчин ни разу не провел и часа в его комнатах. Разве это не показательный факт? Другое замечание, которое само по себе является уроком, было недавно повторено мне. Иностранец, посещающий нас, которому американские друзья показывали достопримечательности нашего города, воскликнул наконец: «Вы не показали мне ни одной знаменитости, кроме миллионеров. "Видите того человека? Он стоит десять миллионов. Посмотрите на тот дом! Он стоил один миллион долларов, и в нем есть картины стоимостью более трех миллионов долларов. Тот рысак стоил сто тысяч долларов" и т. д.» Разве он не был прав? И не заставляет ли моего читателя содрогнуться то, что фразы, которые, тем не менее, так часто срываются с наших уст, написаны черным по белому?

Это приравнивание всего к денежной стоимости настолько укоренилось в нас, что мы не осознаем этого, как не осознаем использования сленга или местных выражений, пока нам на них не укажут. Я однажды присутствовал на фарсе в лондонском театре, где публика разражалась хохотом каждый раз, когда сценический американец говорил: «Ну, конечно». Я возмутился и начал объяснять своему английскому другу, что мы никогда не используем такую абсурдную фразу. «Вы уверены?» — спросил он. «Ну, конечно», — сказал я и осекся, поймав блеск в его глазах.

То же самое происходит и с деньгами. Мы не замечаем, как часто они проскальзывают в разговор. «От избытка сердца говорят уста». Поговорите с американцем о художнике и прелести его работ. Он обязательно спросит: «Хорошо ли продаются его картины?» — и потеряет всякий интерес, если вы скажете, что он вообще не может их продать. Как будто это имеет хоть какое-то отношение к делу!

Вспоминая известный анекдот о Шопенгауэре и золотой монете, которую он имел обыкновение класть рядом со своей тарелкой за общим столом, где он ел в окружении молодых офицеров немецкой армии, и которую нужно было отдать бедным, как только он услышит хоть какой-то разговор, не касающийся продвижения по службе или женщин, я был искушен попробовать этот эксперимент в наших клубах, изменив темы на акции и спорт, и уверен, что мои пожертвования на благотворительность не разорили бы меня.

Все это привело к тому, что наши мужчины стали скучными собеседниками; после обеда или в загородном доме, если их любимая тема под запретом, они не говорят ни о чем! Печально для богатого человека (если его ум не остался полностью между страниц его бухгалтерской книги) осознавать, что деньги на самом деле покупают очень мало, и сверх определенной суммы не могут дать удовлетворения, соразмерного их объему, кроме того удовольствия, которое приходит от чувства обладания. Крез часто обнаруживает, старея, что забыл обеспечить себя единственной вещью, которая «радует вечно» — культурным интеллектом, — чтобы накопить состояние, которое превращается в пепел, когда у него появляется время спросить у него о каких-либо удовольствиях и ресурсах, которые, как он наивно полагал, оно ему даст. Подобно молодому человеку Талейрана, который не хотел учиться играть в вист, он обнаруживает, что подготовил себе ужасную старость!

№ 16. Святая земля

Не так давно мне попалась статья с описанием окрестностей гробницы Гранта и спокойствия, которое приносит туда середина лета, в шутку называемых «Святой землей».

Как небрежные пальцы, блуждающие по струнам скрипки, могут непреднамеренно взять аккорд, так и автор этих строк, совершенно неосознанно, шуткой заставил вибрировать целый мир нежных воспоминаний и ассоциаций; ибо упомянутый край для меня поистине святая земля, игровая площадка моей юности, связанная с самыми сладкими узами, которые могут привязать мысли к прошлому.

Эрнест Ренан в своих «Воспоминаниях детства» рассказывает бретонскую легенду, в которую твердо верят в том диком краю, об исчезнувшем городе «Ис», который много веков назад ушел под волны. Крестьяне до сих пор указывают в определенном месте на побережье на местонахождение легендарного города, а рыбаки рассказывают, как во время сильных штормов они ловили проблески его колоколен и крепостных валов глубоко под волнами; и утверждают, что в тихие летние ночи они могут слышать звон колоколов, доносящийся из тех глубин. У меня тоже есть исчезнувший «Ис» в сердце, и по мере того, как я становлюсь старше, я люблю слушать ропот, доносящийся из прошлого. Он кажется исходящим из бесконечного расстояния, почти как эхо из другой жизни.

В то волшебное время мы жили летом в старом деревянном доме, который мой отец переделал в довольно комфортное жилище. Предание, которое никто никогда не утруждал себя проверкой, гласило, что Вашингтон когда-то жил там, что делало этого героя очень реальным для нас. Живописный старый дом стоял высоко на склоне, где земля круто поднимается; с восхитительным видом на далекие горы, реку и противоположные Палисады.

Новая Риверсайд-драйв (которая, кстати, должна сделать нас очень снисходительными к людям, которые грабили наш город двадцать лет назад, ибо они оставили нам эту грандиозную работу в искупление) так изменила окрестности, что теперь благочестивым ногам невозможно совершить паломничество к тем детским святыням. Один дом, однако, все еще стоит так же, как когда он был нашим ближайшим соседом. В нем укрывался генерал Гейдж, земля на много акров вокруг принадлежала ему. Он был увлеченным садовником и завез, среди сотни других фруктов и растений, сливу «Королева Клод» из Франции, которая успешно акклиматизировалась на его ферме. В Нью-Йорке слива такого сорта до сих пор называется «грин-гейдж». Дом много раз переходил из рук в руки с тех пор, как мы играли вокруг греческих колонн его портика. Недавний владелец, недовольный, несомненно, его классической простотой, выкрасил его в жизнерадостный горчичный цвет и увенчал прекрасной новой мансардной крышей. Так обезображенный и лишенный окружающих его деревьев, бедный старый дом пусто смотрит на дорогу, напоминая греческую статую из «Раскрашенной Венеры» Энсти после того, как лондонский парикмахер украсил ее на свой вкус. Проезжая там сейчас, я закрываю глаза.

Другой дом, куда нас водили играть, был домом Одюбона, в одноименном парке. Много дождливых дней я провел с его детьми, выбирая наших любимых птиц в стеклянных витринах, которые заполняли каждый уголок этого ветхого старого дома, или перелистывая страницы огромных томов, которые он так любезно снимал со своих мест для нашего развлечения. Я часто задаюсь вопросом, что стало с этими огромными фолиантами и открывает ли их кто-нибудь сейчас и восхищается ли, как мы, яркими цветными пластинами, которыми так гордился старый орнитолог. Есть что-то бесконечно печальное в идее коллекции книг, медленно собранных ценой лишений и жертв, лелеемых, ласкаемых, с любовью прочитанных, а затем, после смерти владельца, холодно отправленных прочь, чтобы вечно стоять нераскрытыми на полках какой-нибудь публичной библиотеки. Это как пренебрежение к бедным немым детям!

Событие, которое произвело глубокое впечатление на мое детское воображение, произошло, когда мой отец, который никогда не уставал улучшать наше маленькое владение, прокладывал дорожку вниз по крутому склону к реке. Большая плита, сдвинутая киркой рабочего, упала, открыв могилу индейского вождя. В низкой арке или неглубокой пещере сидел скелет вождя, его луки и стрелы были разложены вокруг него на земле, вперемешку с фрагментами сложного костюма, от которого мало что осталось, кроме бисера. То, что это была гробница человека, великого среди своего народа, было очевидно по той заботе, с которой могила была подготовлена, а затем скрыта, доказывая, как за сотни лет до нашей цивилизации другая раса выбрала этот благородный утес и величественный речной пейзаж в качестве подходящего обрамления для гробницы великого воина.

Это открытие вызвало немалый переполох в научном мире того времени. Сотни людей приходили посмотреть на него, и, поскольку фотография тогда еще не появилась на свет, было сделано много рисунков и сняты слепки, и, наконец, все это было перевезено в помещения Исторического общества. С того дня одинокая маленькая тропинка приобрела для нас жуткое очарование. Наши детские чтения Купера развили в нас ту любовь к индейцам и их дикой жизни, которая была так характерна для мальчишества тридцать лет назад. В тихие летние дни это место обладало первобытным спокойствием, которое леденило кровь в наших жилах. Хотя мы гордились своими качествами «храбрецов» и втайне мечтали быть предводителями на тропе войны, мы стеснялись ходить в тех местах при дневном свете, и никакая сила на земле, даже предложение томагавка или снегоступов, о которых тосковали наши души, не заставила бы нас пойти туда ночью.

Место, связанное в моей памяти с трагической ассоциацией, находилось на другой стороне реки, на последнем южном склоне Палисад. Здесь мы стояли, затаив дыхание, пока отец рассказывал краткую историю дуэли между Берром и Гамильтоном и показывал нам скалу, окрашенную кровью младшего из них. В те дни вокруг места, где скончался Гамильтон, была простая железная ограда, но в последние годы я не смог найти никаких следов этого места. Волна иммиграции принесла такой глубокий осадок из «салунов» и пригородных «балов», что сам облик земли изменился, старые любители того берега больше его не узнают. Никогда еще окрестности города не подвергались столь бессмысленному и безрассудному унижению. Муниципалитеты соревновались с миллионерами в загрязнении и осквернении изысканных берегов нашей реки, которые тридцать лет назад не имели себе равных во всем мире.

Очарование прошлого все еще лежит для меня на этом пейзаже, несмотря на его многочисленные обезображивания. Река шепчет о мальчишеских лодочных прогулках, а леса напоминают о тысяче детских надежд и страхов, решительных уходах, чтобы присоединиться к пиратам или краснокожим в их твердынях — путешествиях, смело осуществляемых до тех пор, пока сумерки не охлаждали наш пыл, а час ужина не оказывался более сильным искушением, чем война и резня.

Когда я сел этим летним вечером написать несколько строк о счастливых днях на берегах Гудзона, я едва ли осознавал, насколько дороги мне эти воспоминания. Переписывание старых имен вызвало из их долгого сна так много любимых лиц. Руки, кажется, тянутся ко мне из прошлого. В доме сегодня очень тихо. Я, кажется, ближе к своим любимым умершим, чем к живым. Колокола моего потерянного «Иса» ясно звенят в тишине.

№ 17. Королевские особы на отдыхе

Мало найдется более забавных зрелищ в наши дни, чем то, как коронованные особы бегут от своих скучных старых дворов и церемоний, живут в отелях и на виллах, играют в азартные игры, ходят под парусом и притворяются богатыми никем. С большим умом они все выбрали одну и ту же республиканскую игровую площадку, где визиты никак нельзя истолковать как означающие какую-либо новую «комбинацию» или политический ход, тем самым обеспечивая себе свободу от забот или ответственности, что, по-видимому, является целью их существования. Наряду с состоятельными королевскими особами на хорошо оплачиваемых должностях есть и те, кто остался без работы и ищет себе «место». Нельзя совершить послеобеденную прогулку где-нибудь между Каннами и Ментоной, не встретив полдюжины этих магнатов.

На днях, за одну короткую прогулку, я столкнулся с тремя императрицами, двумя королевами и наследником престола, а затем бежал в свой отель, опасаясь стать непригодным для Америки, если продолжу «водить такую компанию». Они достаточно осведомлены, эти странствующие великие люди, и, попробовав много мест, остановились на этом очаровательном побережье как предлагающем больше, чем любое другое, для их комфорта и удовольствия. Мода на эти солнечные берега берет начало с момента их присоединения к Франции — цена, которую Виктор Эммануил неохотно заплатил за французскую помощь в своей войне с Австрией. Требование Наполеона III о Савойе и этом побережье было впервые доведено до сведения Виктора Эммануила на государственном балу в Генуе. Савойя была его родиной и домом! Король пришел в дикую ярость, проклиная французского императора и делая оскорбительные намеки на его происхождение, говоря, что в его жилах нет ни капли крови Бонапарта. Испуганные придворные короля пытались остановить этот взрыв, указывая ему на французского посла, стоявшего у него под локтем. С нечеловеческим усилием Виктор Эммануил взял себя в руки и, повернувшись к послу, сказал:

«Боюсь, мой язык меня опередил!» С улыбкой и поклоном великий французский дипломат заметил:

«Сир, я настолько глух, что не расслышал ни слова из того, что говорило Ваше Величество!»

Мода приезжать на Ривьеру ради здоровья или развлечения берет начало с шестидесятых годов, когда императрица России провела зиму в Ницце, как последняя попытка продлить существование умирающего цесаревича, ее сына. Там же в следующем сезоне герцог Эдинбургский ухаживал и завоевал ее дочь (тогда самую богатую наследницу в Европе) в качестве своей невесты. Мир движется быстро, и путешествие, на которое тогда требовалось решиться как на вопрос жизни и смерти, теперь весело предпринимается, чтобы принц мог погоняться на яхте или принцесса попытать счастья за игорными столами. Когда задумываешься о том, что «королевская каста» только в Европе насчитывает около восьмисот человек, и что Восток начинает посылать своих более предприимчивых коронованных особ, чтобы получить вкус веселья, и что, кроме получения жалованья, этим добрым людям абсолютно нечего делать, кроме как развлекаться, неудивительно, что эта счастливая земля переполнена королевскими искателями удовольствий.

После попыток во Флоренции и Экс-ле-Бене «Королева» осталась верна Симье, очаровательному месту за Ниццей. Этот веселый город всегда «празднует» в день ее прибытия, когда ее кареты проезжают в окружении французской кавалерии, можно мельком увидеть ее крупное лицо и неряшливую маленькую фигурку, которую, тем не менее, она может сделать такой величественной, когда того требует случай. Пребывание здесь — это, действительно, праздник для этой рекордной государыни, которая по утрам копошится в своих частных владениях в кресле-каталке, греясь на солнце и наблюдая за игрой своих внуков Баттенбергов. Во второй половине дня она катается пару часов в открытой карете — только один верховой в черной ливрее отличает ее выезд от других.

Принц Уэльский обосновался в Каннах, где ему не везет в управлении яхтой «Бриттания», что он компенсирует веселыми обедами в Монте-Карло. Вы можете увидеть его почти каждый вечер в «Ресторане де Пари» в окружении своей особой компании — герцогини Девонширской (которая начинала как дочь безденежного немецкого офицера и стала дважды герцогиней); леди де Грей и леди Вулвертон, обе демонстрирующие почти шестифутовую стройную английскую красоту; рядом с ними, и прекраснее обеих, графиня Эссекская. Мужья этих «веселых жен» отсутствуют, но, кажется, их не хватает, так как дамы сидят, курят и смеются над кофе, и компания расходится только около одиннадцати часов, чтобы попытать счастья в «тридцать и сорок», пока «специальный» поезд не отвезет их обратно в Канны.

Он становится печально старым и толстым, наследник Англии, сходство с мамой становится все более заметным с каждым годом. Его голос тоже странно похож на ее, глубокий и гортанный, более приспособленный к отцовскому немецкому (на котором вся эта семья говорит, когда они одни), чем к его родному английскому. Волос у него нет, кроме небольшой бахромы на затылке, прямо над прекрасным большим валиком жира, который краснеет над его воротником рубашки. Жаль, что это открытие микроба облысения пришло для него довольно поздно! У него приятный блеск в маленьких глазах и полное отсутствие позерства, что во многом объясняет его огромную и непреходящую популярность.

Но отель «Кап-Мартен» укрывает более тихих коронованных особ. Император и императрица Австрии, которые бродят по холмистым дорогам, король и королева Саксонии и толстая эрцгерцогиня Стефания. Императрица Австрии выглядит печально изменившейся и больной, как и другая дама, которую иногда можно мельком увидеть, мучительно идущую с тростью в тени деревьев возле ее виллы. Трудно поверить, что эта беловолосая, согбенная старуха была когда-то имперской красавицей, которая из салонов Тюильри диктовала моду всему миру! Немногие так дорого заплатили за свой короткий час великолепия!

Канны с их отличной гаванью являются центром интереса во время гоночного сезона, когда цесаревич прибывает на своей яхте «Царица». На Битве цветов почти наверняка можно увидеть герцога Кембриджского, его императорское высочество великого князя Михаила, принца Кристиана Датского, Е.К.В. герцога Нассауского, Е.И.В. эрцгерцога Фердинанда д’Эсте, их светлейших высочеств Мекленбург-Шверинских и Саксен-Кобург-Готских, а также Е.И.В. Марию Валерию и Шлезвиг-Гольштейнских, осыпающих друг друга и публику конфетти и цветами. Действительно, половина «Альманаха Готского», этого континентального «списка общества», кажется, греется здесь на солнце и забывает о своих заботах на велосипедах или на борту яхт. Говорят, что наследная принцесса Гонолулу (кто бы она ни была) удостаивает Ментону своим присутствием, а недавно свергнутая королева «Ранавало» с Мадагаскара находится в пути, чтобы присоединиться к веселью.

Эта толпа королевских особ напоминает мне историю, которую любят рассказывать старые морские волки, собирающиеся в «адмиральском уголке» Метрополитен-клуба в Вашингтоне. Американский боцман, ослепленный двойным королевским визитом со свитами на борту старой «Конституции», подошел к своему командиру и, коснувшись фуражки, сказал:

«Прошу прощения, адмирал, но один из этих королей свалился с трапа и сломал ногу».

Носить корону стало гораздо более забавным делом, чем раньше. Времена действительно изменились с тех пор, как Мария Лещинская прожила пятьдесят одиноких лет своей супружеской жизни и родила своих многочисленных детей в одной спальне в Версале — монотонность, нарушаемая лишь визитами в Фонтенбло или Марли. Строка Шекспира больше не подходит к случаю.

Помимо обеспечения богатых партий для своих детей и внимательного слежения за тем, чтобы радикалы на родине чрезмерно не урезали их гражданские списки, этим великим людям мало что остается, кроме развлечений, чтобы занять себя. Задумываются ли они когда-нибудь, когда мчатся, навещая друг друга и споря о старшинстве при встрече, что однажды прекрасным утром налогоплательщики могут проснуться и спросить друг друга, почему они раздавлены такими тяжелыми нагрузками, чтобы восемьсот или более совершенно бесполезных людей могли проводить свою жизнь на иностранных курортах, вдали от своих домов и своих обязанностей? Это будет плохой день для них, когда многострадальные подданные скажут им: «Поскольку мы так прекрасно справляемся во время ваших многочисленных визитов за границу, мы думаем, что попробуем, как это будет работать без вас вовсе!»

Принц маленького Монако, кажется, единственный, кто понимает ситуацию, ибо он, по крайней мере, остается дома и в сотрудничестве с двумя другими джентльменами управляет чрезвычайно хорошим отелем и несколькими ресторанами в своих владениях, делая все возможное, чтобы привлечь деньги в это место, в то же время принимая строжайшие законы, чтобы предотвратить азартные игры своих подданных за знаменитыми столами. Если бы другие королевские особы вместо того, чтобы развлекаться круглый год, занялись чем-то практическим, подобным этому, они могли бы стать полезными членами общества. Эта идея принца Монако кажется мне самой своевременной и открывающей карьеру для других неимущих коронованных особ. Отели становятся такими хорошими и многочисленными, что без особого «аттракциона» новый вряд ли сможет преуспеть; но «Гогенцоллерн-хаус», хорошо расположенный в Берлине, с Вильгельмом II, встречающим туристов у дверей, и его толстой женой за стойкой, наверняка процветал бы. Конечно, ему было бы приятнее тратить деньги, заработанные так честно, чем миллионы, вырванные у полуголодных крестьян, которые составляют его нынешний доход. К тому же на ливрее гостиничного служащего почти столько же золотого шитья, сколько на придворном костюме!

Многочисленные коронованные особы, которых встречаешь блуждающими повсюду, вряд ли могут убаюкивать себя над своими «играми» лестной мыслью, что они приносят пользу, ибо разве перед ними не Франция (которая им так по вкусу), более сильная, богатая, более уважаемая, чем когда-либо с тех пор, как она освободилась от таких обременений? Не говоря уже о нашей собственной демократической стране, которой удалось удержать свои позиции, несмотря на их многочисленные радостные предсказания об обратном.

№ 18. Риф впереди

Имея несколько раз в течение этого прошедшего сезона возможность проходить мимо крупных магазинов в районе Двадцать третьей улицы, я был поражен больше, чем когда-либо, бесконечным потоком женщин, который бьется о двери этих заведений. Если бы это были храмы, где благодетельное божество раздавало здоровье, знания и все блага существования, наплыв вряд ли был бы больше. Меня опечалило осознание того, что каждая из этих жаждущих женщин, напротив, расстается с частью своих сил и ума, а также с трудом заработанной стипендией мужчин своей семьи (если не со своей собственной), ради того, что может принести ей мало пользы.

Мне пришло в голову, что если бы люди, которые так быстро говорят о возвышающем и облагораживающем влиянии женщин, могли потратить час или два и осмотреть упомянутые центры, они, возможно, не были бы так тверды в своих убеждениях. Ибо, как бы мне ни было неприятно это признавать, одна большая беда в этой стране — это неестественное положение, которое было (из-за какого-то ошибочного представления о рыцарстве) предоставлено здесь женщинам. Результатом помещения их на этот пьедестал и отношения к ним как к чему-то отдельному стало то, что женщины в Америке стали худшими помощницами своим мужьям, чем в любой другой стране на земном шаре, цивилизованной или нецивилизованной.

Как ни странно это может показаться, это не ограничивается богатыми, а пронизывает все классы, становясь тем более вредным, чем ниже спускаешься по социальной лестнице, и это приведет к дезинтеграции нашего общества быстрее, чем можно было бы поверить. Поговорка, на которой мы все выросли, а именно, что можно судить о степени цивилизации, достигнутой нацией, по положению, которое она отводит женщине, была вполне верна до тех пор, пока женщина считалась низшим существом по сравнению с мужчиной. Сделать ее равной ему было совершенно справедливо; все беды начинаются, когда вы пытаетесь сделать ее выше мужчины, чем-то отдельным от его трудовой жизни, а не спутницей его невзгод и забот, как она была задумана.

Когда мелкий лавочник в Европе женится, на следующий день вы увидите его молодую жену, занимающую свое место за конторкой в его лавке. Пока он обслуживает клиентов, его улыбающаяся супруга ведет книги, дает сдачу и присматривает за сотрудниками. В полдень они обедают вместе; вечером, после того как лавка закрыта, радуются или огорчаются вместе результатам дня. Приданое жены почти всегда идет в дело, так что их объединяет общность интересов, и их жизни проходят вместе. В этой стране что происходит? Муж помещает свою новую жену в маленький дом или в две-три меблированные комнаты, обычно так далеко, что всякая мысль об обеде с ней невозможна. В результате он «быстро обедает» в центре города и не видит свою жену между восемью часами утра и семью часами вечера. Его бизнес — закрытая для нее книга, в которой она не может иметь интереса, ибо утомленный муж, естественно, противится разговорам о «деле», даже если она в состоянии его понять.

Его ложное чувство защиты ее от грубого мира заставляет его держать свои проблемы при себе, поэтому она редко знает его финансовое положение и дуется на его «скупость» по отношению к ней в плане карманных денег; а будучи совершенно праздным человеком, она проводит свои дни так, как это особенно придумано сатаной для незанятых рук. Она не научилась готовить у своей матери; «поход на рынок» стал делом прошлого. Поэтому она становится жертвой соблазнов распродаж; возвращаясь домой после часов бесцельных блужданий, раздраженная и обиженная, потому что не может обладать красивыми вещами, которые видела. Она проводит вечер, пытаясь добиться согласия мужа на покупку, которую, как он знает, не может себе позволить, в то время как ему разбивает сердце отказать ей — какой-то предмет, который, будь она действительно его спутницей, у нее не было бы времени увидеть или глупости попросить.

Дворник в нашем здании — настоящий труженик. Он редко покидает свои мрачные помещения под тротуаром, но «Мадам» ходит по улицам, одетая в тюленью кожу и шелк, с «Гейнсборо», венчающим ее фальшивую «челку». Я всегда вспоминаю умное высказывание Макса О’Релля, когда вижу ее: «Пот американского мужа кристаллизуется в бриллиантовые серьги для американской женщины». Моя дворничиха щеголяет миниатюрной парой таких драгоценностей и надеется на большие! Вместо того чтобы «обслуживать» комнаты холостяков в здании как помощница своего мужа, она «обслуживает» своего супруга, а за нее работает приходящая уборщица. Она — одна из капель в приливе, который течет по Двадцать третьей улице — недовольная женщина, поставленная в ложное положение нашими абсурдными обычаями.