«Биография Генри Клея, сенатора от Кентукки»

Но, господин Президент, из всех его способностей способность заводить друзей и привязывать их к себе была самой замечательной и необычайной. В этом отношении он, казалось, обладал своего рода обаянием, благодаря которому все, кто входил в его присутствие, притягивались к нему и связывались с ним узами, которые ни время, ни обстоятельства не имели силы растворить или ослабить. В восхищении его друзей было признание божественности интеллекта; в их привязанности к нему — признание его великодушных личных качеств и социальных добродетелей.

Об общественных услугах г-на Клея настоящий случай не дает места для очерка более обширного, чем тот, который представил его уважаемый коллега [г-н Андервуд]. Однако достаточно сказать, что более сорока лет он был видным актером в драме американских дел. Во время последней войны с Англией его голос был более мощным, чем любой другой, в пробуждении духа страны, вселении уверенности в людей и предоставлении доступных ресурсов для ведения борьбы. В наших внутренних спорах, угрожающих миру страны и целостности Союза, он всегда первым замечал опасность, а также предлагал средства для ее предотвращения. Когда воды великой политической пучины были вздыблены бурей раздора, а ковчег Союза, нагруженный надеждами и судьбами свободы, метался на бушующих волнах и дрейфовал с каждым мгновением ближе к воронке, которая грозила поглотить его, именно его трубный голос, поднимаясь над штормом, увещевал экипаж о надвигающейся опасности и советовал путь к безопасности.

Но, господин Президент, как бы преданно он ни любил свою страну, его стремления не ограничивались только ее благополучием. Где бы у свободы ни был почитатель, у этого почитателя был друг в лице Генри Клея; и в борьбе испанских колоний за независимость он произносил слова ободрения, которые стали девизами на знаменах свободы в каждой стране. Но ни услуги, которые он оказал своей собственной стране, ни его пожелания благополучия другим, ни его гений, ни привязанность друзей не могли отвратить разрушителя. Никакая цена не могла купить освобождение от общей участи человечества. Генри Клей, мудрый, великий, одаренный, должен был умереть; и его история подытожена в биографии, которую русский поэт подготовил для всех, королей и крепостных:

«Рождаясь, живя, умирая,

Покидая тихий берег ради неспокойной волны,

Борясь с грозовыми тучами, пролетая над кораблекрушениями,

И бросая якорь в безмолвной могиле».

Но хотя время не пощадило его, есть еще утешение: он умер мирно и счастливо, зрелый в славе, полный лет и почестей, и богатый привязанностями своей страны. Он также имел невыразимое удовлетворение закрыть глаза, в то время как страна, которую он так любил и которой так хорошо служил, все еще наслаждалась миром, счастьем, союзом и процветанием — все еще продвигаясь во всех элементах богатства, величия и силы.

Я знаю, господин Президент, насколько я был неспособен к этой, по-видимому, добровольно взятой на себя задаче представить подобающим образом заслуги прославленного покойного. Но если бы я остался молчалив по такому случаю, когда сердца моих избирателей переполнены горем, я был бы ими отвергнут. Именно по этой причине — причине выражения их чувств, а также моих собственных — я нарушил время сената. Я хотел бы, чтобы я мог произнести более подходящие слова; но такие, какие они есть, они были произнесены языком в ответ на побуждения сердца.

Г-н СЬЮАРД. — Господин Президент: Пятьдесят лет назад Генри Клей из Виргинии, уже принятый Кентукки, тогда столь же юной, как и он сам, поступил на службу своей стране, представителем в непритязательном законодательном органе этого растущего штата; и с тех пор, с пылом и постоянством преследуя постепенные пути честолюбивых перемен через залы конгресса, иностранные дворы и исполнительные советы, он теперь, с бодростью патриота и безмятежностью христианина, подобающим образом завершил свою долгую и трудную карьеру здесь, в сенате, в полном присутствии республики, глядящей вниз на эту сцену с тревогой и трепетом, не просто сенатор, подобно одному из нас, кто еще остается в сенатском доме, но исполняющий ту роль, которая, хотя и не имела авторитета закона и была назначена без голосования, Август Цезарь, тем не менее, провозгласил, была выше титула Императора, Primus inter Illustres — Принц Сената.

Генералов судят, господин Президент, изучая кампании, которые они проиграли или выиграли, а государственных деятелей — пересматривая сделки, в которых они участвовали. Гамильтон был бы неизвестен нам, если бы не было конституции, которую нужно было создать; как Брут умер бы в безвестности, если бы не было Цезаря, которого нужно было убить.

Колонизация, Революция и Организация — три великих акта в драме нашего Национального Прогресса — уже прошли, когда Западный Патриот появился на общественной сцене. Он вошел в тот следующий раздел величественных сцен, который был отмечен неизбежной реакцией политических сил, дикой борьбой фракций и разрушительными затруднениями в наших иностранных отношениях. Эта переходная стадия всегда более опасна, чем любая другая в карьере наций, и особенно в карьере Республик. Она оказалась фатальной для Содружества в Англии. Почти ни одно из испано-американских государств еще не вышло из нее; и не раз она была печально отмечена крахом республиканского дела во Франции.

Непрерывная администрация Вашингтона и Джона Адамса завершилась под облаком, которое отбросило широкую, темную тень на будущее; нация была глубоко в долгах дома и за рубежом, и ее кредит был повержен. Революционные фракции уступили место двум закоренелым партиям, разделенным пропастью, которая была прорыта конфликтом, в котором была принята Конституция, и сделана шире и глубже войной предрассудков относительно достоинств воюющих сторон в великой европейской борьбе, которая тогда потрясала цивилизованный мир. Наша необычайная политическая система была немногим более чем остроумной теорией, еще практически не установленной. Союз штатов был пока лишь союзом по договору; ибо политические, социальные и коммерческие необходимости, к которым он был так чудесно приспособлен и которые, густо сгруппировавшись вокруг него, теперь делают его нерасторжимым, тогда еще не были широко раскрыты, и привычки согласия и чувства лояльности, всегда медленно растущие, не полностью созрели. Барка, вышедшая в море, таким образом, не оснащенная и не испытанная, казалась вполне уверенной в том, что пойдет ко дну из-за своей собственной присущей хрупкости, даже если бы она избежала вреда в великом конфликте наций, которые не признавали никаких претензий справедливости и не терпели никаких претензий нейтралитета. Более того, территория, которой обладала нация, была неадекватна коммерческим потребностям и необходимому социальному расширению; и все же не было сделано никаких положений для увеличения, ни для распространения политической системы на отдаленные регионы, населенные или иные, которые неизбежно должны были быть приобретены. И никакое такое приобретение не могло быть сделано, не нарушая тщательно сбалансированного баланса сил между членами конфедерации.

Эти трудности, господин Президент, хотя они уменьшались со временем и медленными степенями, продолжались на протяжении всей жизни государственного деятеля, чьи похороны мы празднуем. Да будет известно тогда, и я уверен, что история подтвердит это наставление, что консерватизм был интересом нации и ответственностью ее правителей в период, в который он процветал. Он был пылким, смелым, великодушным и даже амбициозным; и все же, с глубоким убеждением в истинных потребностях страны, подобно Александру Гамильтону, он дисциплинировал себя и приучал беспокойную нацию, которая знала только самоконтроль, к строгой практике того часто унизительного консерватизма, которого ее благополучие и безопасность в том конкретном кризисе так властно требовали.

Не могло случиться, сэр, чтобы какой-либо гражданин действовал в одиночку, или даже чтобы он всегда играл самую заметную роль в трудный период, столь долго затянувшийся. Генри Клей, следовательно, делил ответственность правительства не только со своими надлежащими современниками, но и с выжившими в Революции, а также со многими, кто последует за ним самим. Деликатность запрещает называть тех, кто сохраняет свои места здесь, но мы можем без непристойности вспомнить среди его сверстников сенатора с огромными ресурсами и непреклонной решимостью, который недавно удалился из этой палаты, но, я верю, не совсем из общественной жизни (г-н Бентон); и другого, который, превосходя всех своих современников в своей стране и даже во всем мире в подобающем красноречии форума, теперь в осенние годы во второй раз украшает и возвеличивает высшее место в исполнительном совете (г-н Уэбстер). Проходя мимо этих выдающихся и благородных людей, тени Кэлхуна, Джона Куинси Адамса, Джексона, Монро и Джефферсона встают перед нами — государственных деятелей, чья живая и местная слава уже созрела в историческую и всемирную известность.

Среди гениев, столь возвышенных, как эти, Генри Клей принимал участие в регулировании конституционной свободы политических дебатов; установлении той долго оспариваемой и важнейшей линии, которая отделяет суверенитет отдельных штатов от суверенитета конфедеративных штатов; утверждении права на нейтралитет и оправдании его войной против Великобритании, когда эта справедливая, но крайняя мера стала необходимой; урегулировании условий, на которых эта опасная, но почетная борьба была доведена до мирного завершения; совершенствовании армии и флота и национальных укреплений; урегулировании фискальной и финансовой политики правительства в более чем одном кризисе, по-видимому, угрожавшем революцией; утверждении и приведении в действие полномочий правительства для создания и улучшения внутренних коммуникаций между штатами; пробуждении и поощрении испано-американских колоний на этом континенте сбросить иностранное иго и организовать правительства на принципах, близких нашим собственным, и тем самым создавая внешние оплоты для нашей собственной национальной обороны; установлении равного и беспристрастного мира и дружбы со всеми существующими морскими державами; и распространении конституционной организации правительства на все обширные регионы, обеспеченные в его жизни покупкой или завоеванием, благодаря чему столпы республики были перенесены с берегов реки Сент-Мэри к границам Рио-Гранде и от края Миссисипи до побережья Тихого океана. Мы, возможно, не можем еще обсуждать здесь мудрость нескольких мер, которые таким образом прошли в обзоре перед нами, ни позиций, которые покойный государственный деятель занимал в отношении них, но мы можем без обиды остановиться на всеобъемлющих результатах их всех.

Союз существует в абсолютной целостности, и республиканская система находится в полном и триумфальном развитии. Не отказавшись ни от какой части своей индивидуальности, штаты уже более чем удвоились и увеличиваются в численности, политической силе и расширении быстрее, чем когда-либо прежде. Не поглотив ни одного штата и даже не посягнув ни на один штат, Конфедерация открылась так, чтобы охватить всех новых членов, которые пришли, и теперь, обладая способностью к дальнейшим и неопределенным расширениям, стала фиксированной, долговечной и вечной. Хотя всего полвека назад сомневались, может ли наша политическая система вообще поддерживаться и может ли она, если поддерживается, гарантировать мир и счастье общества, она теперь признана миром как форма правления, наиболее приспособленная не только к Империи, но и наиболее близкая к конституции Человеческой Природы.

Когда мы рассматриваем, что нация была проведена к этой гавани не только через штормовые моря, но и полностью, также, без курса и без звезды; и когда мы рассматриваем, более того, сумму счастья, которой уже наслаждался американский народ, и еще больше влияние, которое великое достижение оказывает на продвижение и улучшение условий человечества, мы сразу видим, что это могло удовлетворить высшие амбиции — быть, как бы скромно, причастным к столь великой сделке.

Конечно, сэр, никто не будет утверждать, что Генри Клей в этой сделке сыграл неясную или даже обычную роль. Напротив, со дня, когда он поступил на государственную службу, до того дня, когда он прошел врата смерти, он никогда не был последователем, а всегда лидером; и он выстраивал либо партию, которая поддерживала, либо ту, которая сопротивлялась каждой великой мере, одинаково в сенате и среди людей. Он вел туда, куда долг, казалось ему, указывал, не заботясь, столкнулся ли он с одним президентом или двадцатью президентами, противостояли ли ему фракции или даже весь народ. Отсюда случилось, что, хотя этот народ еще не согласен между собой относительно мудрости всех или, возможно, даже каких-либо из его великих мер, все же они, тем не менее, единодушны в признании того, что он был одновременно величайшим, самым верным и самым надежным из их государственных деятелей. Здесь попытка дискриминационной похвалы Генри Клея в отношении его государственной политики должна остановиться в этом месте, даже по этому печальному случаю, который пробуждает пылкую либеральность его великодушных выживших.

Но его личные качества могут обсуждаться без опасений. Каковы были элементы успеха этого необычайного человека? Вы, сэр, знали его дольше и лучше, чем я, и я предпочел бы услышать, как вы говорите о них. Он был действительно красноречив — весь мир знает это. Он держал ключи к сердцам своих соотечественников, и он поворачивал засовы в них с мастерством, достигнутым ни одним другим мастером.

Но красноречие было тем не менее только инструментом, и одним из многих, которые он использовал. Его разговор, его жест, сам его взгляд был убедительным, соблазнительным, неотразимым. И его применение всего этого было вежливым, терпеливым и неутомимым. Поражение только вдохновляло его новой решимостью. Он разделял оппозицию своим усердием в обращении, в то время как он сплачивал и укреплял свои собственные отряды сторонников уверенностью в успехе, которую, чувствуя сам, он легко внушал среди своих последователей. Его привязанности были высокими, чистыми и великодушными, и главной среди них была та, которую великий итальянский поэт обозначил как милосердие родной земли. И в нем это милосердие было долговечным и подавляющим энтузиазмом, и оно влияло на все его чувства и поведение, делая его более беспристрастным между конфликтующими интересами и секциями, чем любой другой государственный деятель, который жил со времен Революции. Таким образом, с очень большой универсальностью таланта и самым католическим равенством благосклонности, он отождествлял каждый вопрос, будь то внутренней администрации или внешней политики, со своим собственным великим именем и так стал вечным Трибуном народа. Ему нужно было только высказаться в пользу меры или против нее, здесь, и немедленно народный энтузиазм, возбужденный как по волшебству, ощущался, преодолевая всякое сопротивление в сенатской палате.

Таким образом, он произвел перемену в нашей политической системе, которая, я думаю, не была предвидела ее основателями. Он превратил эту ветвь законодательной власти из негативной позиции, или позиции равновесия между исполнительной властью и палатой представителей, в активную правящую силу республики. Только время может раскрыть, будет ли это великое новшество благотворным или даже постоянным.

Конечно, сэр, великие светила сената закатились. Затмение не менее ощутимо для страны, чем для нас, которые оставлены пробираться своим неопределенным путем здесь, как в лабиринте, подавленные неуверенностью в себе. Времена также представляют новые затруднения. Мы поднимаемся к другой и более возвышенной стадии естественного прогресса — стадии расширяющегося богатства и быстрого территориального возвеличивания. Наши институты отбрасывают широкую тень через реку Святого Лаврентия, и, простираясь за долину Мексики, она достигает даже равнин Центральной Америки; в то время как Сандвичевы острова и берега Китая признают ее обновляющее влияние. Где бы ни ощущалось это влияние, пробуждается желание защиты под этими институтами. Расширение, кажется, регулируется не какими-либо трудностями сопротивления, а умеренностью, которая проистекает из нашей собственной внутренней конституции. Никто не знает, как быстро это ограничение может уступить. Кто может сказать, как далеко или как быстро оно должно уступить? Торговля приблизила к нам древние континенты и создала потребности в новых позициях — возможно, связях или колониях там — и вместе с торговлей и дружбой старших наций их конфликты и столкновения приносятся к нашим дверям и к нашим сердцам. Наше сочувствие разгорается, наше безразличие гасит огонь свободы в чужих землях. Прежде чем мы полностью осознаем, что перемена происходит в Европе, мы можем обнаружить, что снова разделены той вечной линией разделения, которая оставляет на одной стороне тех наших граждан, которые подчиняются импульсам сочувствия, в то время как на другой находятся те, кто подчиняется только советам благоразумия. Даже благоразумие скоро потребуется, чтобы решить, должны ли отдаленные регионы, Восток и Запад, перейти под нашу собственную защиту или быть оставлены для возвеличивания быстро распространяющегося и враждебного домена деспотизма.

Сэр, кто среди нас равен этим могучим вопросам? Я боюсь, что никого нет. Тем не менее, пример Генри Клея остается для нашего наставления. Его гений перешел в царства света, но его добродетели все еще живут здесь для нашего подражания. С ними останется также защита и благосклонность Всевышнего, если практикой справедливости и поддержанием свободы мы заслужим это. Пусть же носилки проходят дальше. С печалью, но не без надежды, мы последуем за почитаемой формой, которую они несут к месту его последнего упокоения; и затем, когда эта могила откроется у наших ног, чтобы принять такое бесценное сокровище, мы призовем Бога наших отцов послать нам новых проводников, подобных тому, кто теперь отозван, и дать нам мудрость повиноваться их наставлениям.

Г-н ДЖОНС, от Айовы. — Господин Президент: Из огромного числа тех, кто оплакивает уход великого человека, чей голос так часто был слышен в этом зале, у меня есть особая причина сожалеть о том провидении, которое удалило его из нашей среды. Он был опекуном и наставником моих студенческих дней; четверо его сыновей были моими сокурсниками и моими близкими друзьями. Мое общение с отцом было общением юноши и дружелюбного советника. Я никогда не перестану чувствовать благодарность ему — его теперь пораженной горем и осиротевшей вдове и детям за их многие доброты ко мне в течение четырех или пяти лет моей жизни. Я имел удовольствие возобновить свое знакомство с ним, сначала как делегат в конгрессе, в то время как он был членом этого органа с 1835 по 1839 год, и снова в 1848 году, как член этой ветви конгресса; и в течение всего этого периода, около восьми лет, между нами существовали только самые добрые чувства.

Как скромному и неважному сенатору, мне выпало счастье сотрудничать с ним на протяжении всей захватывающей сессии 1849–50 годов — труд и волнение которой, как говорят, ускорили его кончину. Это сотрудничество не закончилось согласным голосованием в этом зале, но, вследствие непреклонной оппозиции серии мер, известных как «компромисс», распространилось на многие частные встречи, проводимые его друзьями, на всех из которых г-н Клей присутствовал. И будь то в общественной или частной жизни, он везде продолжал внушать мне самую высокую оценку его патриотизма и государственного деятеля. Никогда не забуду многие пылкие призывы, которые он делал к сенаторам, в сенате и вне его, в пользу урегулирования наших тогдашних несчастных секционных разногласий.

Сразу после окончания той памятной сессии конгресса, во время которой нация была свидетелем его великих и почти сверхчеловеческих усилий в этом зале по поддержке мудрых советов «Отца своей Страны», я сопровождал его домой в Ашленд, по его приглашению, чтобы вновь посетить место, где прошли мои самые счастливые дни, с друзьями, которые продолжали там жить. Во время того, для меня, самого приятного и поучительного путешествия, во многих разговорах он проявлял крайнюю заботу о благополучии и чести республики, все это склонялось к тому, чтобы показать, что он верил, что счастье людей и дело свободы во всем мире зависят от продолжения нашего славного Союза и избегания тех секционных разногласий, которые могли только отчуждать привязанности одной части людей от другой. С искренностью и пылом истинного патриота он предостерегал своих спутников в том путешествии воздерживаться от всякой помощи людям, которые трудились, и от всякого дела, которое имело тенденцию сеять семена разъединения в стране; и противостоять таким, он объявил себя готовым отказаться от всех уз и ассоциаций просто партии.

В последующий период, сэр, этот друг моей юности, по моим настойчивым и неоднократным просьбам, согласился совершить морское путешествие из Нью-Йорка в Гавану. Он оставался в последнем месте две недели, а затем вернулся через Новый Орлеан в Ашленд. Эта экскурсия по морю, как он заверил меня, способствовала значительному облегчению его страданий, вызванных болезнью, которая только что завершила его полную событий и славную жизнь. О, если бы Небеса могли убедить его оставить свои обязанности сенатора и остаться в течение прошлой зимы и весны на том острове Куба! Страна, возможно, не была бы призвана теперь оплакивать его потерю.

В некоторых вопросах политики, связанных с администрацией нашего общего правительства, я не соглашался с ним, однако чистоту и искренность его мотивов я никогда не подвергал сомнению; и как истинный любитель своей страны, как почетный и честный человек, я верю, что его пример будет почитаться и за ним будут следовать люди этого и последующих поколений.

Г-н БРУК. — Господин Президент: Как пылкий личный поклонник и политический друг прославленного покойного, я заявляю право добавить свою скромную дань уважения к его памяти и присоединиться к общему выражению скорби, которое вышло из этой палаты. Смерть во все времена является поучительным наставником, а также скорбным вестником; но когда ее роковой удар поразил великих в интеллекте и славе, как вдвойне впечатляющ урок, который она приносит домой в сердце, что могила — это общая участь всех — великий уравнитель всех земных различий! Но в то же время нас учат, что в одном смысле добрые и великие никогда не могут умереть; ибо память об их добродетелях и их яркий пример будут жить во все грядущие времена в бессмертии, которое цветет за пределами могилы. Утешение этой мысли может успокоить нашу скорбь; и, на языке одного из наших собственных поэтов, можно спросить:

«Зачем же плачете вы о нем, кто, пробежав

Границу назначенных человеку лет, наконец,

Насладившись всеми благословениями жизни, завершив жизненные труды,

Безмятежно отошел к своему последнему покою;

В то время как мягкая память о его добродетелях еще

Задерживается, подобно сумеречным оттенкам, когда яркое солнце зашло?»

Это не будет несправедливостью, сэр, по отношению к живым или мертвым сказать, что лучшего образца истинного американского характера нельзя найти в нашей истории, чем характер г-на Клея. Не имея случайных преимуществ рождения или состояния, он проложил свой путь усилиями своего собственного гения к высшему отличию и чести. Пылко привязанный к принципам гражданской и религиозной свободы, патриотизм был для него одновременно страстью и чувством — страстью, которая придавала энергию его амбициям, и чувством, которое пронизывало все его мысли и действия, концентрируя их на его стране как на идоле его сердца. Смелая и мужественная откровенность в выражении его мнений, которая всегда характеризовала его, часто была предметом замечаний; и во всех его победах можно с полным правом сказать, что он никогда не «склонялся, чтобы победить». В его долгой и блестящей политической карьере личные соображения ни на одно мгновение не заставляли его отклониться от строгой линии долга, и никто никогда не сомневался в его глубокой искренности в том памятном выражении г-ну Престону: «Сэр, я предпочел бы быть правым, чем быть Президентом».

Это не время и не повод, сэр, вдаваться в подробности государственной деятельности г-на Клея, неразрывно связанной с историей страны на протяжении полувека; но я не могу не упомянуть последний, венчающий акт его славной жизни — его великое усилие в тридцать первом созыве Конгресса ради сохранения мира и целостности этой великой республики, ибо именно это усилие сокрушило его телесные силы и приблизило кончину. Союз штатов, как нечто существенное для нашего процветания и счастья, был главным положением его политического кредо, и малейший признак угрозы его незыблемости наполнял его тревогой и вызывал к жизни всю энергию его тела и разума. В молодости он уже сталкивался с этой опасностью и преодолел ее. В конфликте противоборствующих фракций она возникла вновь; и, выйдя из покоя частной жизни, куда его привели возраст и немощь, с неиссякаемой силой интеллекта он снова вступил на арену политической борьбы, и вновь успех увенчал его усилия, а мир и согласие были возвращены встревоженному народу. Но, не выдержав этого мощного напряжения, его телесные силы иссякли, и он удалился с поля своей славы, чтобы отдать свою жизнь как священную жертву своей любимой стране. Справедливо было сказано, что у мира есть свои победы, не менее славные, чем у войны; и как ярко на страницах истории будет сиять летопись этой великой победы интеллекта, разума и морального убеждения над духом раздора и междоусобной вражды!

В этот день, г-н Президент, мы вверяем память о нем уважению и любви его восхищающихся соотечественников. Для них и для нас утешительно знать, что он скончался, сохранив в полной мере свой блистательный интеллект, и, что еще важнее, наслаждаясь тем «миром, который мир не может ни дать, ни отнять». Он отошел ко сну, подобно полноликому царю дня, не утратившему ни единого луча, или, скорее, подобно утренней звезде, чье сияние было лишь затмлено открытием для него более полного и совершенного дня —

«Ни угасания огня, ни бледности лучей,

Но восхождение, вечное восхождение, даже в момент ухода.

Прощай, доблестный орел, ты погребен в свете —

Бог да направит тебя на небеса, угасшая звезда нашей ночи».

Резолюции, представленные г-ном Андервудом, были затем единогласно приняты.

Постановлено: секретарю довести эти резолюции до сведения Палаты представителей.

По предложению г-на Андервуда,

Решено: в качестве дополнительного знака уважения к памяти усопшего Сенат сейчас объявляет перерыв в заседании.

ПАЛАТА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ, 30 ИЮНЯ 1852 Г.

После прочтения журнала вчерашнего заседания было получено послание из Сената, доставленное его секретарем Эсбери Дикинсом, эсквайром, с известием о кончине Генри Клея, бывшего сенатора от штата Кентукки, и о принятых в связи с этим решениях Сената. После того как резолюции Сената были зачитаны,

Г-н БРЕКИНРИДЖ затем поднялся и сказал: Г-н Спикер, я встаю, чтобы исполнить печальный долг и объявить этому собранию о кончине Генри Клея, бывшего сенатора Конгресса от Содружества Кентукки.

Г-н Клей скончался вчера утром в своих апартаментах в этом городе, в одиннадцать часов семнадцать минут, на семьдесят шестом году жизни. Его благородный интеллект оставался ясным до самого конца. После продолжительных страданий он ушел без боли; и дух покинул его тело так тихо, что момент ухода не был замечен друзьями, дежурившими у его постели. Его последние часы были скрашены присутствием любящего сына; и он умер в окружении друзей, которые во время его долгой болезни делали все, что могла подсказать любовь, чтобы облегчить его страдания.

Хотя этого печального события ожидали многие недели, потрясение, которое оно вызвало, и бесчисленные знаки уважения к его памяти, проявленные повсюду и во всех формах, доказывают глубину всенародной скорби и масштаб общественной утраты.

Поскольку его имя на протяжении пятидесяти лет было неразрывно связано с каждым великим событием, влиявшим на судьбу нашей страны, трудно осознать, что он действительно ушел навсегда. Трудно смириться с тем, что мы больше не увидим его благородную фигуру в этих стенах, что мы больше не услышим его патриотических призывов, то воодушевляющих соотечественников на защиту своих прав от иностранных врагов, то умоляющих их сохранить согласие между собой. Мы больше не увидим его. Нам остались лишь память о нем и плоды его трудов. Среди всеобщего уныния сам Капитолий выглядит опустевшим, словно дух этого места покинул его. Известие уже достигло почти каждого уголка республики, и сегодня великий народ скорбит вместе с нами о кончине своего самого прославленного гражданина. Глубоко сочувствуя его семье и друзьям, мы видим, что личное горе поглощается всеобщей скорбью. Зрелище целого общества, оплакивающего потерю великого человека, гораздо более трогательно, чем любое проявление частной печали. Говоря об утрате, которая является национальной, я не стану пытаться описать всеобщий взрыв горя, с которым Кентукки воспримет это известие. Было бы тщетно пытаться изобразить мрак, который покроет ее народ, когда они узнают, что угас столп огненный, направлявший их стопы на протяжении жизни целого поколения.

Стране известно, что начиная с памятной сессии 1849–1850 годов здоровье г-на Клея постепенно ухудшалось. Хотя до истечения его сенаторского срока оставалось еще несколько лет, он не планировал оставаться на государственной службе дольше текущей сессии. Он прибыл в Вашингтон главным образом для того, чтобы защитить, если возникнет необходимость, меры по урегулированию, в принятии которых он сыграл столь значительную роль; однако состояние здоровья не позволило ему в какой-либо момент участвовать в дискуссиях Сената. Всю зиму он был почти полностью прикован к своей комнате, с незначительными изменениями в состоянии, но постепенно теряя остатки сил. В течение долгой и унылой зимы он много и оживленно беседовал со своими друзьями и выражал глубокий интерес к общественным делам. Хотя он не ожидал восстановления здоровья, он лелеял надежду, что мягкая весенняя пора придаст ему достаточно сил, чтобы вернуться в Ашленд и умереть в кругу семьи. Но, увы! Весна, приносящая жизнь всей природе, не принесла ему ни жизни, ни надежды. После марта его жизненные силы быстро угасали, и неделями он лежал, терпеливо ожидая удара смерти. Но приближение разрушителя не внушало ему ужаса. Никакие тучи не омрачали его будущее. Он встретил конец с самообладанием, и его путь к могиле был озарен бессмертными надеждами, исходящими из христианской веры.

Незадолго до смерти, только что вернувшись из Кентукки, я привез ему знак привязанности от его замечательной супруги. Я никогда не забуду его облик, его манеры и его слова. Поговорив о своей семье, друзьях и стране, он перевел разговор на свое собственное будущее; и, глядя на меня своими прекрасными, не потускневшими глазами, голосом, полным прежнего диапазона и мелодичности, он сказал: «Я не боюсь умирать, сэр. У меня есть надежда, вера и некоторая уверенность. Я не думаю, что кто-либо может быть полностью уверен в отношении своего будущего состояния, но у меня есть непреходящее упование на заслуги и заступничество нашего Спасителя». Семье будет утешительно узнать, что он с надеждой смотрел за пределы могилы, и христианский народ возрадуется, услышав, что такой человек в свои последние часы с простотой и уверенностью полагался на обетования Евангелия.

Принято, по случаям подобного рода, говорить о происхождении и детстве усопшего и следовать за ним шаг за шагом по жизненному пути. Я не стану пытаться пересказать даже все великие события жизни г-на Клея, поскольку они известны всей стране, и было бы излишне перечислять длинный список государственных заслуг, которые составляют часть американской истории.

Начав жизнь как одинокий юноша, не имевший иных преимуществ, кроме дарованных природой, будучи еще несовершеннолетним, он покинул Виргинию, штат своего рождения, и начал адвокатскую практику в Лексингтоне, в Кентукки. В коллегии адвокатов, примечательной своей численностью и талантами, г-н Клей вскоре поднялся до первого ранга. В очень раннем возрасте он был избран от округа Фейет в Генеральную ассамблею Кентукки и стал спикером этого органа. Впервые войдя в Сенат Соединенных Штатов в 1806 году, он начал парламентскую карьеру, самую блестящую и успешную в наших анналах. С того времени он постоянно оставался на виду у общественности. Как сенатор, как член этой Палаты и ее спикер, как представитель своей страны за рубежом и как высокопоставленный чиновник в исполнительной власти правительства, он был на протяжении пятидесяти лет тесно связан с каждой великой мерой американской политики. О чисто партийных мерах этого периода я не намерен говорить. Многие из них ушли в прошлое и помнятся лишь как поводы для великих интеллектуальных усилий, которыми сопровождалось их обсуждение. Относительно других мнения до сих пор разделены. Они войдут в историю вместе с доводами обеих сторон, представленными величайшими умами того времени.

Как лидер в совещательном органе г-н Клей не имел равных в Америке. В нем интеллект, внешность, красноречие и мужество соединились, чтобы сформировать характер, способный повелевать. Он зажигал своим собственным энтузиазмом и управлял, благодаря своей поразительной воле, как отдельными людьми, так и массами. Никакие неудачи не могли сломить его дух, ни поражения — ввергнуть в отчаяние. Одинаково прямой и бесстрашный в процветании и невзгодах, в случае успеха он двигался к достижению своих целей с суровой решимостью; потерпев поражение, он сплачивал вокруг себя свои разбитые отряды, и из его орлиного взора по их рядам передавалась заразительная сила его собственного мужества. Рожденный для лидерства, он повсюду утверждал свое предназначение. В своей долгой и полной событий жизни он вступал в контакт с людьми всех рангов и профессий, но никогда не чувствовал, что находится в присутствии человека, превосходящего его самого. На народных собраниях, в суде, в Сенате — везде, где бы он ни находился, он занимал и удерживал положение превосходства.

Но верховенство г-на Клея как партийного лидера не было его единственным или высшим титулом на славу. Этот титул следует искать в чисто патриотическом духе, который в великие моменты всегда отличал его поведение. У нас не было государственного деятеля, который в периоды реальной и неминуемой общественной опасности проявил бы более искренний и широкий патриотизм, чем Генри Клей. Всякий раз, когда возникал вопрос, реально угрожавший существованию Союза, г-н Клей, возвышаясь над страстями момента, всегда направлял свои силы на то, чтобы разрешить его мирно и достойно. Хотя он был более склонен, чем большинство людей, в силу своей порывистой и пылкой натуры, остро чувствовать страсти, присущие нам всем, его редким даром была способность подавлять их в великий кризис и обращаться ко всем частям конфедерации на языке согласия и братства.

Сэр, для каждого истинно американского сердца будет гордой радостью вспоминать великие моменты, когда г-н Клей проявлял возвышенный патриотизм — когда дурное настроение, порожденное временем, и жалкая ревность дня, казалось, изгонялись из его груди вытесняющей силой более благородных чувств — когда каждый удар его сердца отдавался стране, каждое усилие его интеллекта было посвящено ее служению. Кто не помнит три периода, когда Американская система правления подвергалась суровейшим испытаниям; и кто не знает, что когда история расскажет о борьбе, предшествовавшей Миссурийскому компромиссу, тарифному компромиссу 1832 года и урегулированию 1850 года, и о опасностях, которые были предотвращены, те же страницы запечатлеют гений, красноречие и патриотизм Генри Клея?

Не в характере г-на Клея было отставать, пока меры по урегулированию не созреют, а затем выходить вперед, чтобы увеличить большинство. Напротив, как смелый и настоящий государственный деятель, он всегда был в числе первых, кто встречал опасность и рисковал своей славой ради спасения. У всех нас свежо в памяти, что, когда недавно ярость междоусобного раздора угрожала расколоть конфедерацию, г-н Клей, хотя и отошедший от общественной жизни и обремененный годами, вернулся в Сенат — театр своей славы — и посвятил остаток своих сил священному долгу сохранения Союза штатов.

С характерным мужеством он взял на себя инициативу в предложении плана урегулирования. Но, будучи готовым взять на себя ответственность за предложение плана, он не настаивал с мелочными амбициями на его принятии в ущерб другим способам; напротив, взяв свой собственный план за отправную точку для дискуссии и практических действий, он благородно трудился вместе со своими соотечественниками, чтобы изменить и улучшить его в такой форме, которая сделала бы его приемлемым урегулированием. На протяжении всей долгой и трудной борьбы любовь к стране изгоняла из его груди дух эгоизма, и г-н Клей в третий раз доказал, что, хотя он был честолюбив и любил славу, у него не было амбиций взойти к известности на руинах своей страны. И это убеждение укоренилось в сердцах людей; партийные меры и партийные страсти прошлых времен уже несколько лет не вставали между г-ном Клеем и массами его соотечественников. После 1850 года он, казалось, почувствовал, что его миссия выполнена; и в течение того же периода внимание и привязанность американского народа были привлечены к нему в замечательной степени. В течение многих месяцев самые теплые чувства, глубочайшие тревоги всех партий были сосредоточены на умирающем государственном деятеле; слава его великих дел проливала мягкий свет на его закатные годы; и, чтобы наполнить меру его славы, соотечественники, сплетая для него лавровый венок общими руками, возложили его на его почтенное чело и отправили его, увенчанного, в историю.

Жизнь г-на Клея, сэр, является ярким примером непреходящей славы, которая несомненно ожидает прямого и искреннего государственного деятеля. Полное отсутствие двусмысленности или притворства во всех его действиях было его главным ключом к сердцам народа; ибо, хотя люди простят ошибки смелой и открытой натуре, тот, кто намеренно обманывает их, совершает грех, не заслуживающий прощения. Поэтому г-н Клей, хотя часто терпел поражения в своих политических мерах, всегда обеспечивал уважение своих оппонентов, не теряя доверия своих друзей. Он никогда не лукавил. Страна никогда не сомневалась в его мнениях или целях. Во всех спорах своего времени его позиция по великим общественным вопросам была ясна, как солнце в безоблачном небе. Сэр, стоя у могилы этого великого человека и размышляя об этом, как презренно выглядит простое политическое шулерство! Каким упреком является его жизнь той ложной политике, которая хотела бы играть великим и честным народом! Если бы я писал его эпитафию, я бы начертал как высшую похвалу на камне, который отметит место его упокоения: «Здесь лежит человек, который был на государственной службе пятьдесят лет и никогда не пытался обмануть своих соотечественников».

В то время как молодежь Америки должна подражать его благородным качествам, они могут почерпнуть мужество из его карьеры и отметить высокое доказательство того, что при наших равных институтах пути к почестям открыты для всех. Г-н Клей поднялся силой собственного гения, не пользуясь помощью власти, покровительства или богатства. В возрасте, когда наши молодые люди обычно переходят в высшие учебные заведения, обладая лишь основами английского образования, он направил свои стопы на запад и среди грубых столкновений пограничной жизни сформировал характер, высшие проявления которого были призваны отметить эпохи в истории его страны. Начав на рубежах американской цивилизации, мальчик-сирота, поддерживаемый лишь сознанием собственных сил и доверием народа, преодолел все барьеры неблагоприятной судьбы и завоевал славное имя в анналах своей страны. Пусть великодушный юноша, охваченный благородными амбициями, помнит, что Американская система правления предлагает на каждом шагу награды за заслуги. Если, подобно Клею, сиротство, безвестность, бедность будут угнетать его; но если, подобно Клею, он чувствует в себе прометеевскую искру, пусть помнит, что его страна, как великодушная мать, простирает свои объятия, чтобы приветствовать и лелеять каждого из своих детей, чей гений и достоинство могут способствовать ее процветанию или приумножить ее славу.

Г-н Спикер, знаки скорби вокруг нас и всеобщий голос возвещают, что пал еще один великий человек. Наше утешение в том, что он был взят не в расцвете своих мужских сил, а отошел в могилу в конце долгой и блистательной карьеры. Великие государственные деятели, занимавшие самое большое место в поле зрения общественности, один за другим уходят. Из трех великих лидеров Сената остался лишь один, и он должен последовать вскоре. Мы больше не увидим их интеллектуальных сражений на американском форуме; но памятники их гения будут лелеяться как общее достояние народа, и их имена будут продолжать придавать достоинство и славу своей стране.

Не менее блистательным, чем величайшие из них, будет имя Клея — имя, произносимое с гордостью американцами в каждом уголке земного шара; имя, которое будут помнить, пока история будет записывать борьбу современной Греции за свободу или дух свободы будет гореть в южноамериканской груди; живое и бессмертное имя — имя, которое перешло бы к потомкам без помощи письменности, передаваемое традицией из поколения в поколение. Каждый памятник такому человеку будет обладать смыслом и ценностью для его соотечественников. Его гробница станет священным местом. Великие воспоминания будут собираться там, и его соотечественники, посещая ее, могут воскликнуть —

«Такие могилы, как его, — места паломничества,

Святилища, не ограниченные ни вероучением, ни кодексом;

Дельфийские долины, Палестины,

Мекки разума».

Г-н Спикер, я предлагаю следующие резолюции:

Решено: Палата представителей Соединенных Штатов с глубочайшим чувством приняла известие о кончине Генри Клея.

Решено: должностные лица и члены Палаты представителей будут носить обычный траурный знак в течение тридцати дней в знак глубокого уважения, которое эта Палата питает к памяти усопшего.

Решено: должностные лица и члены Палаты представителей в полном составе посетят похороны Генри Клея в день, назначенный для этой цели Сенатом Соединенных Штатов.

Решено: о действиях этой Палаты в связи с кончиной Генри Клея сообщить семье усопшего через клерка.

Решено: в качестве дальнейшего знака уважения к памяти усопшего эта Палата сейчас объявляет перерыв в заседании.

Г-н ЮИНГ поднялся и сказал: Благородное сердце перестало биться навсегда. Долгая жизнь блистательной и самоотверженной государственной службы завершена. Мы стоим сейчас у ее финала, оглядываясь через изменчивую историю этой жизни к ее началу, современному самому рождению республики, и ее разнообразные события смешиваются в наших сердцах и нашей памяти с триумфами и бедствиями, слабостью и силой, невзгодами и процветанием страны, которую мы так любим. Когда мы созерцаем это печальное событие здесь, тени прошлого собираются над нами; воспоминания о давно ушедших событиях теснятся в нас, и тени ушедших патриотов, кажется, парят вокруг нас и ждут, чтобы принять в свою среду дух того, кто был достоин быть их соратником в общем деле и разделить награду за их добродетели. Отныне он должен быть для нас одним из них.

Говорят, он был честолюбив. Если так, то это был тяжкий грех, и тяжко он за него ответил. Он нашел в нем лишь разочарование. Это лишь послужило усилению горечи его поражений и придало дополнительный блеск триумфу его врагов. Те, кто придет после нас, могут — да, они будут — спрашивать, почему его статуя не стоит среди статуй тех, кого люди считали самыми способными и достойными управлять.

Но его честолюбие было высоким и святым чувством, бескорыстным, великодушным. Его стремления были направлены на благо его страны, и его триумфом было процветание его страны. Будь то в чести или в позоре, в триумфе или поражении, его сердце никогда не билось ни единым пульсом, кроме как ради ее чести и ее благополучия. Обратитесь к нему в том последнем, лучшем деянии и венчающей славе жизни, столь полной государственной службы и чести, когда его карьера личных амбиций была завершена навсегда. Отвергнутый снова и снова своими соотечественниками; только что покинутый партией, которая вряд ли существовала бы без его гения, его мужества и его трудов, это великое сердце, всегда твердое и вызывающее перед лицом нападок врагов, но беззащитное перед неблагодарностью друзей, несомненно, терзалось самой горькой обидой его жизни — тогда-то, и при таких обстоятельствах, над его страной поднялась собирающаяся буря. Все взоры обратились к нему; все голоса призывали к тем услугам, которые в час процветания и безопасности они так небрежно отвергли. Без мизантропической досады; без угрюмого, эгоистичного негодования он забыл обо всем, кроме своей страны, и этой страны, находящейся в опасности. Он возвращается на сцену своих трудов и своей славы, которую, как он думал, покинул навсегда. Сцена — этот зал американского Сената — не украшенная великолепными драпировками, не окутанная суеверным трепетом или древним почтением к наследственной власти, но для мыслящего американского ума более полная интереса, достоинства и величия, чем любое место на этой широкой земле, не освященное религиозной печатью. Видьте его, как он входит туда, дрожа, но с надеждой, в последний, самый важный, возможно, самый сомнительный конфликт своей жизни. Сэр, многие веселые турниры были более ослепительны для глаза воображения, более великолепны и внушительны в демонстрации драгоценностей и золотой парчи, в звуке труб герольдов, в грандиозном параде княжеской красоты и королевской гордости. Многие поля сражений дрожали под более показным парадом человеческой силы, и их победители были увенчаны лаврами, почтены триумфами и «обожествлены» среди полубогов истории; но для вдумчивого, исполненного надежд, филантропического исследователя анналов своего рода никогда не было конфликта, в котором угрожали бы такие опасности, подвергались бы риску такие надежды, или герой которого заслуживал бы более теплой благодарности, более благородного триумфа или более гордого памятника.

Сэр, из того долгого, тревожного и изнурительного конфликта он больше не поднялся. В той последней битве за честь своей страны и безопасность своей страны он получил смертельную рану, которая повергла его, и мы сейчас скорбим о кончине патриота-мученика.

Но никогда, во всей грандиозной драме, которую разворачивает история его жизни, никогда он не представлял более возвышенного или более трогательного зрелища, чем в те последние дни своего упадка и смерти. Сломленный бурями государства, раненный и опаленный во многих огненных конфликтах, это старое, изношенное и разрушающееся тело, в таком печальном контрасте с никогда не угасающей силой его гигантского духа, казалось гордым и священным, хотя и разрушающимся памятником былой славы. Стоя среди нас, как какая-то древняя колоссальная руина среди выродившихся и более миниатюрных сооружений современности, чьи огромные пропорции увеличивались контрастом, он напоминал нам о тех днях, когда на земле были гиганты, и мы помнили, что даже тогда не было никого, чья доблесть могла бы противостоять его руке. Наблюдать за ним в этом медленном упадке, уступающим с достоинством, и, так сказать, дюйм за дюймом, этому последнему врагу, как герой уступает побеждающему врагу, когда блистательный свет его интеллекта пылал все еще во всем своем обычном блеске и бросал вызов тучам, которые тщетно пытались его затмить, — это было более полно интереса, чем в день его славы и его силы. Есть люди, чьи самые яркие интеллектуальные эманации поднимаются так мало над инстинктами животного, что мы вынуждены со страхом сомневаться в той заветной истине о бессмертии души, которую даже в отчаянии люди прижимают к своим сомневающимся сердцам. Но именно в смерти такого человека, как он, мы вновь обретаем уверенность при созерцании родственного, хотя и превосходящего духа, души, которая, бессмертная, подобно его славе, не знает ни старости, ни распада, ни смерти.

Дивный свет его несравненного интеллекта, возможно, ослепил мир; красноречие этого вдохновенного языка, возможно, очаровало миллионы, но мало кто постиг глубины этого благородного сердца. Видеть его в болезни и в здравии, в радости и в печали, в тихие часы ночи и в суетное дневное время — это значило знать и любить его. Видеть порывистый поток этой непреодолимой воли; ураган этих страстей, утихший в мире, дышащий спокойно и нежно, как летний зефир; чувствовать нежное пожатие этой руки в рукопожатии дружбы, которая в ярости огненного конфликта метала презрение и вызов своему врагу; видеть этот орлиный взор, который часто горел патриотическим пылом или сверкал молнией его гнева, сияющий самыми добрыми выражениями нежности и привязанности — тогда-то, и только тогда, мы могли научиться знать и чувствовать, что это сердце согрето тем же священным огнем свыше, который зажег свет его блистательного интеллекта. В смерти такого человека даже сам патриотизм мог бы остановиться и на мгновение отойти в сторону, пока дружба проливала слезу скорби на его гроб.

«Его жизнь была мягкой; и элементы

Так смешались в нем, что Природа могла бы встать

И сказать всему миру: Это был человек!»

Но кто может оценить потерю его страны? Какой язык опишет опустошение, которое в этот час по всей этой широкой земле висит, как мрачный покров, над его сраженными горем соотечественниками? Как бедно слова, подобные моим, могут передать красноречие горя целого народа о смерти патриота. О потере нации пусть скорбит нация. О том колоссальном бедствии для нашей страны и человечества пусть небеса будут завешены черным; пусть рыдающие стихии поют его заупокойную песнь, а всеобщее сердце человека бьется в едином порыве горя и тоски.

Г-н КАСКИ сказал: Г-н Спикер, нездоров, как я есть, я должен попытаться положить единственный лавровый лист в тот открытый гроб, который уже увенчан красноречивыми данями памяти прославленного усопшего, прозвучавшими в этом ныне торжественном зале; ибо я пришел, сэр, из округа его рождения. Я представляю в этой Палате тот старый Ганновер, столь гордящийся своими Генри — своим Патриком Генри и своим Генри Клеем. Я говорю от имени народа, среди которого он всегда имел таких же искренних и преданных друзей, какими когда-либо были украшение и слава патриота и государственного деятеля.

Я не стану пытаться набросать его жизнь. Это вы получили из других и более способных рук, чем мои. До вчерашнего дня эта жизнь была, по его собственному свободному дару, собственностью его страны; сегодня она принадлежит ее истории. Она известна всем и не будет забыта. Будучи постоянным, суровым противником его политической школы, как и мой штат, я скажу за нее, что нигде на этой широкой земле его великие качества не ценятся больше, или его смерть не оплакивается сильнее, чем в Виргинии. И это справедливо; ибо она — его мать, а он был ее сыном.

Г-н Спикер, когда я вспоминаю партийные распри, в которых он был так сильно замешан и через которые мы все в той или иной степени прошли, а затем оглядываю эту сцену и думаю о том, как далеко, по мере того как молния разнесла весть о том, что он ушел, приспущены флаги и звонят церковные колокола, и люди скорбят, я не могу не чувствовать, что человеку хорошо умереть. Ибо когда входит смерть, о! как исчезают недоброжелательность, ревность и соперничество жизни, и как, подобно благовониям с алтаря, мир, дружба и все сладкие милосердия нашей природы поднимаются вокруг трупа, который когда-то был человеком! И по правде говоря, г-н Спикер, никогда больше истинного благородного мужества не было заключено в смертную оболочку, чем было найдено в том, чьей памяти приносится эта краткая и скромная, но истинная и сердечная дань. Но его красноречивый голос умолк, его высокое сердце затихло. «Подобно снопу пшеницы, полностью созревшему, он был собран к своим отцам». С более чем семьюдесятью годами за плечами и почестями, густо собранными вокруг него, в полном обладании ясным интеллектом и всеми утешениями христианства, он встретил судьбу, которой никто не может избежать. Оплакиваемый всеми своими соотечественниками, его имя ярко сияет в бессмертном списке славы. Он закончил свой путь, и у него есть свой венец. Какие еще плоды может принести жизнь? Что она может дать такого, чего не обрел Генри Клей?

Тогда, г-н Спикер, вокруг его гробницы должна звучать не только заупокойная песнь, оплакивающая его потерю, но и ликующий гимн, возвещающий о том, что на мировом поле битвы одержана еще одна победа — достигнуто еще одно неоспоримое величие.

Г-н ЧЕНДЛЕР из Пенсильвании сказал: Г-н Спикер, казалось бы, что торжественный призыв достопочтенного джентльмена из Кентукки (г-на ЮИНГА) получает скорый ответ, и что небеса завешены черным, а рыдающие стихии поют заупокойную песнь Генри Клея. Среди этого стихийного мрака и бедствия, которое охватывает нацию в связи с кончиной Генри Клея, личное горе не должно навязываться вниманию, а личная тоска не должна искать выражения. Молчание — лучший показатель индивидуальной скорби, и сердце, знающее свою горечь, уклоняется от изложения своей печали.

Если бы я мог посоветоваться со своими собственными чувствами по поводу события, которое занимает внимание Палаты в настоящий момент, я бы даже воздержался от присутствия здесь и в уединении и тишине своей комнаты размышлял бы над тем страшным уроком, который был преподан народу и нации. Но я представляю избирателей, которые справедливо гордятся непоколебимой привязанностью, которую они всегда чувствовали и проявляли к Генри Клею — постоянной, всепроникающей, наследственной любовью. Сын перенял привязанность отца, и среди всех заявлений о политических симпатиях к другим, кого случайности партии сделали заметными, а успех партии сделал могущественными, верный своим собственным инстинктам и верный освященному наследию своего отца, он поставил имя Генри Клея вперед и выше всех как показатель того, что является величайшим в государственном управлении и чистейшим в патриотизме. И даже, сэр, когда партийная верность заставляла заявлять о других привязанностях для партийных нужд, предпочтение ограничивалось занятием должности, а превосходство Клея признавалось во всем, что считается выше партийной оценки.

Не должен я умолчать и о том, что, как старший член делегации, представляющей мое Содружество, я прошу выразить чувства народа Пенсильвании в целом, который не уступает ни одной части этого великого Союза в своей оценке талантов, своем почтении к высокому патриотизму, своем восхищении государственным деятелем и, впредь, своей любви к памяти Генри Клея.

Я не могу, следовательно, молчать по этому случаю без несправедливости к чувствам моих избирателей, даже если я болезненно чувствую, насколько неадекватным почтению и любви, которые мой народ питает к этому государственному деятелю, должно быть все то, что я должен высказать по этому печальному случаю.

Я не знаю, г-н Председатель, где теперь нация найдет людей, которые ей нужны в опасности; либо другие призывы, нежели призывы политики, удерживают в ожидании таланты, которые могут понадобиться нации, либо поколение должно пройти, не отмеченное величием наших государственных деятелей. Из благородных умов, которые направляли Сенат, один еще выживает в зрелости мощного интеллекта, тщательно дисциплинированного и благородно упражняемого. Да пощадит Тот, кто до сих пор благословлял нашу нацию, для нее и для мира то, обладанию чем мир всегда должен завидовать нашей стране! Но мое дело — с мертвыми.

Биография Генри Клея, с самого детства, слишком хорошо знакома каждому американцу, чтобы я мог злоупотреблять временем этой Палаты, ссылаясь непосредственно на нее; и достопочтенные джентльмены, которые предшествовали мне, с любящей рукой и подобающей деликатностью смели пыль, которую почти восемьдесят лет рассеяли над частью этой летописи, и сделали нашу гордость его жизнью больше, а наше горе при его смерти — острее, показав некоторые из тех отрывков, которые привлекают уважение к нашим республиканским институтам, чьей способной поддержкой и самой успешной иллюстрацией была вся жизнь г-на Клея.