«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах»

Хлеб остается очень дефицитным, а парижский народ, как обычно, очень беспокоен; так что соседние департаменты лишены пропитания, чтобы удовлетворить нужды метрополии, которая не имеет права на освобождение от общего бедствия, кроме того, что проистекает из страхов Конвента. Насколько у меня есть возможность узнавать или наблюдать, эта часть Франции находится в том состоянии спокойствия, которое является следствием не довольства, а апатии; люди не любят свое правительство, но подчиняются ему, и их величайшие усилия сводятся лишь к небольшому случайному упрямству, которое несколько драгун всегда сводят к покорности. Мы иногда встревожены сообщениями о том, что отряды врага приближаются к городу, когда ворота закрываются и звонит большой колокол; но я не замечаю, чтобы люди были сильно встревожены этим делом. Их страхи, я полагаю, по большей части скорее личные, чем политические — они боятся не подчинения австрийцам, а военной распущенности.

Я читала сегодня днем определение лорда Оррери мужского чичисбея, и это напоминает мне, что я еще не упоминала вам об очень важном классе женщин во Франции, которых можно не без оснований назвать женскими чичисбеями. При старой системе, когда ранг светской дамы позволял ей сохранить степень репутации и влияния, несмотря на галантность ее юности и увядание ее прелестей, она принимала двусмысленный характер, о котором я здесь упоминаю, и, отказываясь от обожания, требуемого красотой, и уважения, причитающегося возрасту, благотворительно посвящала себя обучению и продвижению какого-нибудь молодого человека с личными качествами и неопределенным состоянием. Она представляла его миру, панегиризировала его в моду и обеспечивала его значимость в одном кругу женщин, намекая на его успехи в другом. Благодаря ее усилиям он продвигался по службе в армии или выделялся при дворе, и карьера, начатая под такими ауспициями, часто заканчивалась блестящим устройством. В менее возвышенном кругу женский чичисбей обычно определенного возраста, активного нрава и большой говорливости, и ее функции более многочисленны и менее достойны. Здесь главные цели — не осаждать министров и не задавать тон протеже в модном салоне, а получить для него твердые преимущества того, что она называет «хорошей партией». Для этой цели она посещает дома вдов и наследниц, хвастается покладистостью его характера и величием его ожиданий, распространяется об одиночестве вдовства или зависимости и незначительности девицы; и эти вводные восхваления обычно заканчиваются согласованным представлением платонического «друга».

Но помимо этих главных и важных забот, у «женского чичизбео» среднего сословия есть множество второстепенных — например, покупка полотна, выбор цвета сюртука или узора жилета, а также все мелочи, касающиеся гардероба фаворита, в отношении которых с ней всегда советуются, если только она не распоряжается всем единолично.

Эти полезные дамы в изобилии водятся не только в высших или средних слоях общества; они столь же обычны и в более скромных обстоятельствах, различаясь лишь родом занятий, а не принципами. Женщину во Франции, каково бы ни было ее положение, невозможно убедить отказаться от своего влияния вместе с молодостью; и буржуазка, не имеющая претензий на придворную милость или распоряжение богатыми наследницами, привязывает к себе своего «питомца», вяжет ему чулки, пичкает его деликатесами до несварения желудка и потчует кофе и ликерами.

Вы не должны делать из всего этого вывод, будто здесь подразумевается какая-то галантность или возникает какой-то скандал — платой за все эти услуги служит лишь легкая лесть, философское терпение за карточным столом да некоторое знание болезней комнатных собачек. Я знаю, что в Англии, как и во Франции, есть много почтенных дам определенного возраста, которые находят удовольствие в том, что они называют «управлением», и которые ревностно способствуют бракам среди молодых людей из своего окружения; но на одну такую даму, которую вы встретите в Англии, здесь приходится пятьдесят.

Я сильно сомневаюсь, что в целом нравственность английских женщин выше, чем у французских; но как бы ни решался вопрос о нравственности, я считаю, что их превосходство в приличии манер неоспоримо — и это превосходство, пожалуй, более заметно у женщин определенного возраста, чем у более молодой части пола. У нас есть своего рода национальное уважение к благопристойности, которое удерживает женщину от того, чтобы задерживаться на границах галантности, когда возраст предупредил ее о необходимости отступить; и пожилая женщина, которая проявляла бы страстный и исключительный интерес к молодому человеку, не являющемуся ее родственником, стала бы по меньшей мере объектом насмешек, если не осуждения, — однако во Франции нет ничего более обычного; каждая старуха присваивает себе какого-нибудь юного поклонника, и, что удивительно, его внимание ничем не отличается от того, которое он оказывал бы более молодому объекту. Впрочем, в качестве некоторого оправдания для этих юных галантных кавалеров замечу, что во Франции очень мало тех, кого мы называем «табби» — то есть женщин строгих принципов с суровыми чертами лица, в чьем наряде каждая булавка имеет свое назначение с математической точностью, которые являются настоящими дозорными в округе и поднимают тревогу при первом же появлении признаков слабости. Здесь же антикварные вдовы и увядшие старые девы — все веселы, смеются, нарумянены и снисходительны, так что, если не считать отсутствия зубов и прибавления морщин, разница между двадцатью четырьмя годами и ими не так уж велика:

«Веселый шелк радужных цветов окутывает их мягкое очарование, в этих красотах старо лишь то, что они сами».

Я знаю, что если рискну добавить хоть слово в защиту «таббизма», то вступлю в войну с вами и всеми нашими молодыми знакомыми; и все же в наш век, который так щедро «смягчает, смешивает, ослабляет и разбавляет» все различия, признаюсь, я не лишена некоторой приверженности к четким разграничительным линиям; и, возможно, когда пятидесятилетние регрессируют в пятнадцатилетних, это вносит в общество большую путаницу, чем когда нога крестьянина наступает на пятку придворного. Но прощайте: я не весела, хотя и предаюсь пустякам. Я кое-чему научилась за время своего пребывания во Франции и могу, как видите, быть легкомысленной в обстоятельствах, которые должны были бы сделать меня серьезной. Ваша.

Перонн, 29 августа 1793 года.

Политический горизонт Франции не сулит ничего, кроме бурь. Если мы здесь еще спокойны, то лишь потому, что буря задерживается, и, отнюдь не считая себя в безопасности от ее ярости, мы страдаем от предчувствий почти так же сильно, как в других местах страдают на самом деле. Сто пятьдесят человек были арестованы в Амьене за одну ночь, и многие дворяне в соседних городах разделили ту же участь. Эта мера, которая, как я понимаю, является общей для всей республики, вызвала большую тревогу и воспринимается самой массой народа с сожалением. В некоторых городах буржуа подавали петиции представителям на миссии в защиту своих дворян, таким образом заключенных в тюрьму: но, вместо успеха, все подписавшие такие петиции подверглись угрозам и запугиванию, и ужас настолько возрос, что я сомневаюсь, будет ли эта слабая попытка повторена где-либо еще.

Массовый призыв, или «levee en masse», который был декретирован некоторое время назад, еще не состоялся. Есть очень немногие, я полагаю, кто понимает его, и еще меньше тех, кто склонен подчиниться. Было проведено много совещаний, предложено много планов; но поскольку результат всех этих совещаний и планов состоит в том, чтобы отправить определенное число людей на границы, голоса никогда не были единогласными, кроме как при выражении несогласия. Подобно войскам Фальстафа, у каждого есть веская причина для освобождения; и если бы вы присутствовали на собрании, где обсуждается это дело, вы бы решили, что французы физически более несчастны, чем любой другой народ на земном шаре. Юноши, на вид вполне здоровые, имеют внутренние расстройства или скрытые недуги — одни близоруки, другие страдают эпилепсией, один нервный и не может держать мушкет, другой страдает ревматизмом и не может его нести. Короче говоря, по их словам, они представляют собой собрание хромых, увечных и слепых, более пригодных для отправки в госпиталь, чем для выхода в поле. Но, несмотря на все эти расстройства и неспособность, должен быть произведен значительный набор, и драгуны, смею сказать, совершат весьма чудесные исцеления.

Сдача Дюнкерка англичанам считается неизбежной. Я не настолько политик, чтобы предвидеть последствия такого события, но надежды и тревоги всех сторон, кажется, направлены туда, как будто от этого зависит судьба войны. Что касается моих собственных пожеланий на этот счет, то они не национальны, и если я тайно взываю к Богу Воинств об успехе моих соотечественников, то лишь потому, что считаю, что все, что ведет к уничтожению нынешнего французского правительства, может быть полезно для человечества. В самом деле, успехи войны никогда не могут доставить удовольствие мыслящему уму, кроме как в той мере, в какой они ведут к установлению мира.

После нескольких дней пародии, которую называли судом, хотя свидетели боялись явиться, а адвокаты — защищать его, Кюстин погиб на гильотине. Я не могу судить о его военном поведении, и только Небеса могут судить о его намерениях. Однако ни одно из обвинений не было доказано, а многие из них были абсурдны или легкомысленны. Скорее всего, он был принесен в жертву клике, и его уничтожение является частью той системы политики, которая, взбудораживая умы людей подозрениями во всеобщей измене и непостижимых заговорах, не оставляет им иного выбора, кроме как слепого подчинения своим популярным лидерам.

Смерть Кюстина, кажется, скорее подстегнула, чем утолила варварство парижской черни. При каждом поражении своих армий они требуют казней, и многие из тех, на кого пал жребий идти против врага, обусловили на трибуне якобинцев головы, которые они требуют в качестве условия своего отъезда, или в качестве награды за свои труды. Лавр не имеет привлекательности для таких героев, которые облачаются в пагубный тис и зловещий кипарис и идут на поле чести с кинжалом убийцы, еще обагренным кровью.

Многие настаивали, что не отправятся в путь до смерти Королевы — некоторые требовали смерти одного Генерала, другие — другого, и все — жизни или изгнания дворян и духовенства.

«Прекрасные кони, веселые щиты, яркое оружие» — вымышленное божество, венок славы и все то, что поэты вообразили для украшения ужасов войны, не нужны, чтобы искушать грубое варварство парижанина: он ищет не славы, а резни — его стимул — стоны беззащитных жертв — он записывается под знамя гильотины и признает палача своим покровителем Марсом.

Отмечая трудности, возникшие при осуществлении «levee en masse», я забыла сообщить вам, что главным двигателем всех этих махинаций является ваш всемогущий мистер Питт — именно он разжег строптивость городов и встревожил робость деревень — он убедил одних, что неприятно оставлять свои лавки и семьи, и внушил другим, что смерть или раны — не самое желанное — он, в конце концов, настолько эффективно достиг своей цели, что Конвент издает декрет за декретом, члены его разглагольствуют без особого толку, а немногие уже набранные рекруты, подобно тем, что были набраны весной, отправляются из многих мест в армию под усиленным конвоем. Я хотела бы иметь более мирные и приятные темы для вашего развлечения, но они не представляются, и «вы должны винить времена, а не меня». Я хотела бы сказать вам, что законодатели честны, что якобинцы гуманны, а народ — патриоты; но вы знаете, что у меня нет таланта к вымыслу, а если бы и был, мое положение не благоприятствует никаким усилиям воображения. Ваша.

Перонн, 7 сентября 1793 года.

Успехи врага со всех сторон, восстание в Лионе и Марселе, а также растущая сила повстанцев в Вандее возродили нашу жажду новостей, и если равнодушие французского характера освобождает их от более патриотических чувств, оно не изгоняет любопытство; однако важный кризис, который в Англии сплотил бы людей, здесь держит их врозь. Когда приходит важное известие, наши провинциальные политики запираются со своими газетами, избегают общества и стараются не высказывать мнения, пока не будут уверены в силе партии или успехе попытки. В нынешнем состоянии общественных дел вы можете поэтому представить, что у нас очень мало общения — мы выражаем свои чувства больше взглядами и жестами, чем словами, и Лафатер (если признать его систему) был бы полезнее для незнакомца, чем Буайе или Шамбо. Если англичане возьмут Дюнкерк, возможно, мы станем немного более общительными и решительными.

Мадам де ____ имеет обширный круг знакомств, и, поскольку мы находимся на одной из дорог из Парижа к северной армии, несмотря на осторожную политику момента, мы довольно хорошо осведомлены о том, что происходит в большинстве частей Франции; и я не могу не удивляться, когда сопоставляю все, что слышу, тому, что правительство способно поддерживать себя. Нужда, раздор и мятеж осаждают его изнутри — поражения и потери извне. Возможно, решение этой политической проблемы можно найти только в эгоизме французского характера и отсутствии связи между различными департаментами. Таким образом, одна часть страны покоряется средствами другой: жители Юга берутся за оружие в защиту своей свободы и торговли, в то время как жители Севера отказываются поддерживать или помогать им и ждут в эгоистичном спокойствии, пока то же угнетение не распространится на них самих. У большинства людей нет точки единения или способа общения, в то время как якобинцы, чье число сравнительно незначительно, сильны благодаря своей общей переписке, своему общему центру в Париже и исключительному руководству всеми общественными изданиями. Но, каковы бы ни были причины, несомненно, что правительство одновременно могущественно и ненавистно — почти без видимой поддержки, но трудно свергаемо; и подчинение Рима дряхлым старикам и мальчишкам больше не может вызывать удивления у того, кто размышляет о том, что происходит во Франции.

После различных декретов об осуществлении «levee en masse» Конвент обнаружил, что этот возвышенный и неопределенный проект не был рассчитан на нынешнее истощенное состояние воинственного пыла. Поэтому они больше не полагаются на какое-либо движение энтузиазма, а сделали позитивную и конкретную реквизицию всех мужчин-жителей Франции в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Это, как и следовало ожидать, было более эффективно, потому что это заинтересовывает тех, кто освобожден, принуждать к подчинению тех, кто нет. Наши молодые люди здесь были как дети с лекарством — они предлагали сначала одну форму принятия этого военного зелья, потом другую, и, находя их все одинаково неприятными, не решились бы ни на что, если бы не небольшое спасительное принуждение.

Был принят новый закон об аресте всех англичан, которые не могут представить двух свидетелей своего «civism» (гражданской лояльности), а те, чье поведение таким образом гарантировано, должны получить билеты гостеприимства, которые они должны носить как защиту. Этот декрет еще не был приведен в исполнение в Перонне, и я не сильно обеспокоена этим. Немногие из наших соотечественников сочтут это дело очень трудным для улаживания, и я верю, что у всех них есть лучшая защита в расположении народа к ним, чем любая, которая может быть обеспечена им декретами Конвента.

11 сентября. Известие о том, что лорд Худ завладел Тулоном, которое правительство несколько дней делало вид, что не верит, теперь подтвердилось; и Конвент, в пароксизме ярости, одновременно трусливой и беспринципной, постановил, что все англичане, не проживавшие во Франции до 1789 года, должны быть заключены в тюрьму в качестве заложников и отвечать своими жизнями за поведение своих соотечественников и тулонцев по отношению к Байлю и Бове, двум депутатам, которые, как говорят, были задержаны в городе во время его сдачи. Мои первые эмоции ужаса и негодования утихли, и я, упаковав свои вещи, распорядившись своими бумагами и обеспечив себя деньгами, приготовилась к худшему. Мои друзья, правда, убеждают меня (как и в прошлый раз), что декрет слишком чудовищен, чтобы быть приведенным в исполнение; но мои опасения основаны на принципе, который вряд ли обманет меня — а именно, что те, кто завладел французским правительством, способны на все. Я живу в постоянном страхе, наблюдая весь день и прислушиваясь всю ночь, и никогда не ложусь спать без ожидания того, что меня разбудят, и не встаю без предчувствия несчастья. У меня нет сил и спокойствия писать, и я прекращу свои письма, пока не избавлюсь от неизвестности, если не от беспокойства. Я многим рискую, сохраняя эти бумаги, и, возможно, никогда не смогу добавить к ним что-либо; но на что бы я ни была обречена, пока у меня есть надежда, что они могут дойти до вас, они не будут уничтожены. Я прощаюсь с вами в состоянии духа, которое обстоятельства, в которых я нахожусь, опишут лучше, чем слова. Ваша.

Дом заключения, Аррас, 15 октября 1793 года.

Дорогой брат,

Страхи робкого ума обычно преувеличивают ожидаемое зло, и предвкушаемое страдание часто уменьшает эффект от ожидаемого удара; однако мое воображение предполагало меньше, чем я испытала, и я не нахожу, что подготовительное состояние тревоги сделало страдание более терпимым. Последний месяц моей жизни был сборником страданий; и моя память, которая по любому другому предмету, кажется, подводит меня, в этом слишком верна и позволит мне рассказать о событиях, которые заинтересуют вас не только потому, что они лично касаются меня, но и потому, что они представляют картину варварства и деспотизма, которым подвержена вся эта страна и жертвами которых в тот же момент стали многие тысячи, помимо меня.

Через несколько вечеров после того, как я закончила свое последнее письмо, пушечная стрельба и звон большого колокола возвестили о прибытии Дюмона (все еще представителя на миссии в нашем департаменте). Город был немедленно встревожен, все ворота были закрыты, а подступы к крепостным валам охранялись драгунами. Поскольку наш дом находился на отдаленной и нелюдимой улице, прежде чем мы смогли узнать причину всей этой путаницы, прибыл отряд Национальной гвардии с муниципальным офицером во главе, чтобы сопроводить мадам де ____ и меня в церковь, где представитель в то время допрашивал доставленных к нему заключенных. Почти столь же удивленные, сколь и напуганные, мы попытались получить некоторую информацию от наших конвоиров о том, каков будет результат этой меры; но они ничего не знали, и было легко заметить, что они считают поручение, которое выполняют, неприятным. Улицы, по которым мы проходили, были заполнены людьми, чье молчаливое оцепенение и испуганные лица усиливали наши предчувствия и подавляли то немногое мужество, которое мы еще сохранили. Церковь по нашему прибытии была почти пуста, и Дюмон готовился к отъезду, когда муниципальный офицер представил нас ему. Как только он узнал, что мадам де ____ — сестра эмигранта, а я — уроженка Англии, он сказал нам, что мы проведем ночь в церкви, назначенной для этой цели, и что завтра нас перевезут в Аррас. На мгновение все мои способности приостановились, и только почти конвульсивным усилием я смогла спросить, как долго, вероятно, мы будем лишены свободы. Он сказал, что не знает — «но что снятие осады Дюнкерка и потеря шести тысяч солдат, которых французы взяли в плен, несомненно, вызовут восстание в Англии, следовательно, мир, и наше освобождение из плена!»

Вы можете быть уверены, что я не чувствовала никакого желания свободы на таких условиях, и восприняла бы это невежественное и злобное предположение лишь с презрением, если бы не подразумеваемое им то, что наше задержание не закончится, пока не закончится война, что подавило всякую другую мысль. Мадам де ____ затем подала прошение о том, чтобы нам, по состоянию здоровья (ибо мы обе были действительно нездоровы), разрешили пойти домой на ночь, в сопровождении охраны, если это будет сочтено необходимым. Но представитель был непреклонен и грубым, деспотичным тоном приказал нам уйти. Когда мы достигли церкви, которая должна была стать нашей тюрьмой до утра, мы обнаружили около ста пятидесяти человек, в основном стариков, женщин и детей, рассеянных печальными группами, оплакивающих свое положение и делящихся друг с другом своими страхами. Мрачность здания усиливалась темнотой ночи; а шум стражи, многие из которых были пьяны, запах табака и жара в помещении делали наше положение почти невыносимым. Мы вскоре обнаружили нескольких наших знакомых, но это объединение в беде было далеко не утешительным, и мы проводили время, бродя вместе и советуясь о том, что будет наиболее полезно для нас в нашем заключении. Нам, правда, мало на что приходилось надеяться от завтрашнего дня, но часы тянулись тяжело, и я не знаю, видела ли я когда-нибудь возвращение света с большим удовольствием. Я не была лишена опасений за нашу личную безопасность. Я вспоминала резню в церквях Парижа и частые предложения, которые вносились об истреблении дворянства и духовенства. Мадам де ____ с тех пор призналась, что у нее были те же мысли.

Наконец наступило утро, и нашим слугам разрешили войти с завтраком. Они выглядели печальными и охваченными ужасом, но с большой готовностью предложили сопровождать нас, куда бы нас ни отправили. После печального рода дискуссии было решено, что мы возьмем наших горничных, а остальные останутся для безопасности дома и будут присылать нам то, что нам может понадобиться. Это решив, они вернулись с такими указаниями, какие мы смогли им дать (Бог знает, не очень связными), чтобы подготовиться к нашему путешествию: и поскольку наши приказы, как бы они ни были запутаны, не были очень объемными, они были быстро выполнены, и до полудня все было готово к нашему отъезду. Люди, нанятые нашими спутниками, были столь же усердны, и мы вполне могли бы отправиться в путь к часу дня, если бы наше дело было хоть сколько-нибудь принято во внимание; но, не знаю почему, вместо того чтобы обеспечить, чтобы мы могли достичь места назначения в течение дня, казалось, было намеренно подстроено, чтобы мы были всю ночь в дороге, хотя мы уже провели одну ночь без отдыха и были истощены бдением и усталостью.

В этом неопределенном и неприятном состоянии мы ждали почти до шести часов; затем было доставлено несколько небольших крытых повозок в сопровождении отряда драгун, которые должны были быть нашим эскортом. Прошло некоторое время, как вы можете предположить, прежде чем мы все смогли устроиться в экипажах и такой кортеж пришел в движение; но толпа людей, заполнившая улицы, вид войск и шум, вызванный таким количеством лошадей и экипажей, подавили мой дух, и я мало помню из того, что происходило, пока не обнаружила, что мы на пути в Аррас. Горничная мадам де ____ теперь сообщила нам, что Дюмон прибыл накануне в крайне дурном настроении, поспешно созвал муниципалитет, спросил, сколько людей они арестовали и какие доносы им еще предстоит сделать. Весь корпоративный орган дрожал, они никого не арестовали и, что еще хуже, им некого было обвинить; и могли лишь заявить в свое оправдание, что город находится в полном спокойствии, а народ настолько хорошо расположен, что всякое насилие излишне. Представитель пришел в ярость, выкрикивая tout grossierement a la Francaise (вульгарным французским манером), что он знает, что в Перонне пять тысяч аристократов, и что если ему не приведут по крайней мере пятьсот человек до утра, он объявит город в состоянии восстания.

Встревоженные этой угрозой, они начали арестовывать со всей возможной скоростью и были более озабочены тем, чтобы набрать свое число, чем делать различия. Их усердие, однако, было недостаточным, чтобы успокоить вспыльчивого законодателя, и мэр, муниципальные офицеры и все администраторы округа были утром отправлены в Замок, откуда они должны быть доставлены вместе с некоторыми из своих собственных заключенных в Амьен.

Помимо этого известия, мы узнали, что прежде чем наши слуги закончили упаковывать наши сундуки, прибыли некоторые комиссары секции, чтобы наложить печати на все, что нам принадлежит, и не без больших пререканий они согласились на то, чтобы нас снабдили предметами первой необходимости — что они не только опечатали весь дом, но и поставили там охрану, каждому из которых мадам де ____ должна платить по два шиллинга в день.

Мы были слишком большой группой, чтобы ехать быстро, и к тому времени, как мы достигли Бапома (хотя это всего пятнадцать миль), было после двенадцати; лил ужасный дождь, ночь была чрезвычайно темной, дороги были плохими, а лошади устали; так что офицер, который сопровождал нас, подумал, что будет трудно продолжать путь до утра. Мы были поэтому снова загнаны в церковь, в нашей мокрой одежде (ибо покрытие повозки было недостаточно толстым, чтобы не пропускать дождь), было роздано несколько связок сырой соломы, и нас заперли, чтобы мы отдыхали, как могли. Все мои меланхолические опасения предыдущей ночи вернулись с удвоенной силой, особенно потому, что мы теперь были в месте, где нас не знали, и нас охраняли некоторые из недавно набранных драгун, к которым мы все питали очень неблагоприятные подозрения.

Мы, как вы можете себе представить, не пытались спать — постель из мокрой соломы, разостланная на мостовой церкви, грязной, как большинство французских церквей, и страх быть убитыми сопротивлялись всякому усилию самой природы, и мы были очень рады, когда на рассвете нас позвали продолжать наше путешествие. Около одиннадцати мы въехали в Аррас: улицы были заполнены праздными людьми, извещенными о нашем прибытии; но никто не предложил нам никакого оскорбления, кроме некоторых солдат (я полагаю, по их форме, беженцев из Нидерландов), которые кричали: «a la Guillotine! — a la Guillotine!»

Место, куда нас приказали доставить, было домом эмигранта, теперь превращенным в дом заключения, который, хотя и был большим, был чрезмерно полон. Смотритель, когда нас доставили ему, заявил, что у него нет места для нас, и мы оставались с нашим багажом во дворе несколько часов, прежде чем он, выселив и уплотнив других обитателей, придумал, куда нас поместить. Наконец, когда мы были полумертвы от холода и усталости, нас проводили в наши помещения. Те, что были отведены для моей подруги, меня и наших слуг, были углом чердака без потолка, достаточно холодным сам по себе, но сделанным гораздо более теплым, чем хотелось бы, испарениями двадцати живых тел, которые, казалось, не считали, что неприятность их положения хоть сколько-нибудь увеличивается грязью и зловонием. Усталые, как мы были, было невозможно пытаться отдохнуть, пока не была проведена очистка: мы поэтому принялись разбрызгивать уксус и жечь духи; и было любопытно наблюдать, что люди (all gens comme il faut — люди из высшего общества), которых мы нашли вдыхающими атмосферу кафрской хижины, заявили, что их нервы раздражены эссенцией роз и «vinaigre des quatre voleurs» (уксусом четырех воров).

Поскольку часть комнаты была занята мужчинами, нашим следующим делом было отделить наш угол занавеской, которую мы, к счастью, привезли с нашей постелью; и сделав это, мы расстелили наши матрасы и легли, в то время как слуги были заняты тем, чтобы принести нам чай. Как только мы немного освежились, а в комнате стало тихо на ночь, мы устроили наши постели, как могли, и попытались уснуть. Мадам де ____ и две горничные вскоре забыли свои заботы; но, хотя я была измучена усталостью, волнение моего ума победило расположение моего тела. Я, казалось, потеряла саму способность спать и провела эту ночь почти с таким же малым отдыхом, как и две предыдущие. К утру я обнаружила, что пребывание так долго в мокрой одежде и другие обстоятельства нашего путешествия вызвали у меня простуду, и что у меня все симптомы сильной лихорадки.

Я оставляю вам догадываться, ибо было бы невозможно подробно описать всю нищету болезни в такой ситуации; и я лишь добавлю, что благодаря заботе мадам де ____, чье здоровье было, к счастью, менее затронуто, и вниманию моей горничной, я смогла покинуть комнату примерно через три недели. — Я должна теперь спрятать это на несколько дней, но в дальнейшем возобновлю свой маленький рассказ и объясню, как я рискнула написать так много даже в самом соседстве гильотины. — Прощайте.

Дом заключения, Аррас, 17 октября 1793 года.

В ночь, когда я закончила свое последнее письмо, слух о том, что комиссары посетят дом на следующее утро, заставил меня избавиться от моих бумаг, чтобы их невозможно было найти. Тревога теперь прошла, и я продолжаю. — После чуть более трех недель нездоровья я начала ходить во двор и знакомиться с нашими сокамерниками. Мадам де ____ уже обнаружила нескольких знакомых ей, и я теперь обнаружила, к большому сожалению, что многие из моих друзей из Арраса тоже были здесь. Будучи арестованными за несколько дней до нас, они были устроены несколько удобнее, и, приняв во внимание нищету нашего чердака, было решено, что мадам де ____ переедет в комнату, менее переполненную, чем наша, а темный чулан, в который как раз помещались мои матрасы, был уступлен мне. Это, действительно, очень жалкая квартира, но поскольку она обещает мне убежище, где я могу иногда читать или писать в покое, я заняла ее с большой благодарностью. Замок на двери — не самое последнее из ее достоинств, и чтобы обезопасить себя от всякой неожиданности, я придумала дополнительное крепление с помощью большого гвоздя и цепи от чемодана — я также, под предлогом защиты от ветра, заклеила бумагой щели в двери и снабдила себя мешком с песком, так что никто не может заметить, когда у меня горит свет позже обычного. — С этими предосторожностями я могу развлекать себя, записывая на бумаге любые мелкие происшествия, которые считаю достойными сохранения, без особого риска, и, возможно, детали ситуации, столь новой и столь странной, могут быть небезынтересны для вас.

Нас сейчас около трехсот человек обоих полов, всех возрастов и состояний — «ci-devant noblesse» (бывшие дворяне), родители, жены, сестры и другие родственники эмигрантов — священники, не принесшие присягу, купцы и лавочники, обвиненные в монополии, монахини, фермеры, которые, как говорят, скрывали свое зерно, несчастные женщины, едва имеющие одежду, чтобы прикрыться, за то, что не ходили на конституционную мессу, и многие только потому, что они случайно оказались в гостинице или в гостях не в своем городе, когда произошел общий арест всех, кто является тем, что называется «etrangers», то есть не только иностранцы, но и не жители города, где они найдены. — Есть, кроме того, различные описания людей, отправленных сюда по секретным доносам, которые сами не знают точной причины своего заключения. Я полагаю, что мы подчиняемся почти тем же правилам, что и обычные тюрьмы: никому не разрешается входить или говорить с «detenu» (заключенным), кроме как у ворот и в присутствии охраны; и все письма, посылки, корзины и т. д. проверяются перед тем, как быть отправленными отсюда или полученными. Это, однако, сильно зависит от политических принципов тех, кто оказывается в карауле: аристократ или конституционалист прочитает письмо с полузакрытыми глазами и осмотрит постельные принадлежности и сундуки весьма поверхностно; в то время как убежденный республиканец прочитывает по слогам каждое слово самого длинного послания и открывает всех жареных поросят или пироги с уткой, прежде чем разрешить их пронос. — Никому из слуг не разрешается выходить, так что те, у кого нет друзей в городе, чтобы достать им необходимое, вынуждены полностью зависеть от смотрителя и, конечно, платить чрезвычайно дорого за все; но мы настолько находимся во власти этих людей, что благоразумно подчиняться таким поборам без ропота.

Я не читала газет во время своей болезни и сегодня развлекалась большим пакетом. Генерал Ушар, как я обнаружила, арестован за то, что не загнал, как говорят, мог бы, всю английскую армию в море после снятия осады Дюнкерка; хотя еще несколько недель назад их величайшие надежды едва ли доходили до освобождения города: но их страхи утихли, и теперь у них есть досуг, чтобы быть ревнивыми; и я не знаю ситуации, которой меньше стоит завидовать при нынешнем правительстве, чем положение успешного Генерала. — Среди всех своих важных занятий Конвент нашел время принять декрет, обязывающий женщин носить национальную кокарду под страхом тюремного заключения; а муниципалитет великолепного Парижа приказал, чтобы семья Короля в будущем пользовалась оловянными ложками и ела черный хлеб!

18 октября.

Я начинаю очень беспокоиться о господине и госпоже Д____. Я писала им несколько раз, но до сих пор не получила ответа. Боюсь, что они находятся в заключении более суровом, чем мое, или же наши письма пропадают. Сегодня утром здесь был слуга мадам де ____, и в Перонн не приходило никаких писем, если только, как пытается убедить меня мой друг, человек не побоялся передать их в присутствии стражника, который, по стечению обстоятельств, оказался ярым якобинцем. Мы были огорчены известием о том, что очень элегантный экипаж мадам де ____ был реквизирован и взят для перевозки жестянщика и двух кузнецов, направлявшихся в Париж с поручением; что две лучшие лошади ее арендатора пали от непосильной работы при доставке провизии в армию, и что сейчас на ее поместье вырубают молодой лес для изготовления пик. Печати все еще наложены на наше имущество, а стража остается на месте, что вынудило нас тратить средства на покупку множества вещей, без которых мы не могли обойтись: при осмотре багажа после нашего прибытия мы обнаружили, что он значительно уменьшился; это случилось почти со всеми, кто был арестован. Наши подозрения естественно падают на драгун, и неудивительно, что они пытаются воровать у тех, кто, как они уверены, не посмеет подать жалобу.

Многие из наших товарищей по заключению смущены тем, что их слуги покинули их. Некий Колло д'Эрбуа, член Комитета общественного спасения, предложил Конвенту собрать всех дворян, священников и подозрительных лиц в различных зданиях, которые должны быть предварительно заминированы, и при малейшем признаке восстания взорвать их всех вместе. Вы, возможно, решите, что такой проект был встречен с ужасом, а его автор — как чудовище. Однако наш гуманный законодательный орган весьма хладнокровно отправил его в комитет на обсуждение, не обращая внимания на ужас и опасения, которые одна лишь мысль о подобном предложении должна внушать тем, кто является назначенными жертвами. Я сама не могу поверить, что этот отвратительный план предназначен для исполнения, но он, тем не менее, вызвал большую тревогу в робких умах и отчасти стал причиной ухода слуг, о которых я только что упоминала. Те, кто был достаточно привязан к своим господам, чтобы вынести заключение и лишения в доме ареста, дрожат при мысли о том, что их постигнет общая гибель от взрыва пороха; и мужчины, кажется, обладают меньшим мужеством, чем женщины, по крайней мере, больше последних согласились остаться здесь. Было чудовищно публиковать такой замысел, хотя, возможно, ничего подобного и не планировалось, поскольку это может лишить многих людей верных слуг в то время, когда они наиболее необходимы.

У нас здесь есть революционный трибунал с его обычным спутником — гильотиной, и казни теперь стали очень частыми. Я не знаю, кто эти страдальцы, и избегаю расспросов из страха услышать имя кого-то из знакомых. Насколько я могу судить, суды проходят слишком поспешно, и требуется мало иных доказательств, кроме состояния, звания и связей обвиняемого. Депутат, являющийся комиссаром в этом департаменте, — некий Ле Бон, бывший священник; насколько я понимаю, он аморален и кровожаден, и именно он в основном направляет вердикты присяжных в соответствии со своей личной ненавистью или личными интересами. Недавно у нас был очень печальный пример ужаса, порождаемого этим трибуналом, а также представлений, которые преобладают о его правосудии. Джентльмен из Кале, состоявший на государственной службе, был обвинен в некоторой небрежности в своих счетах и, как следствие, арестован. Дело приняло серьезный оборот, и его приказали заключить в тюрьму в качестве предварительной меры перед судом. Когда офицеры вошли в его квартиру, чтобы забрать его, он, рассматривая судебную процедуру как простую формальность и решив, что его судьба предрешена, в припадке отчаяния схватил каминные щипцы, бросил их в людей и, пока те спасались бегством, чтобы позвать на помощь, покончил с собой, перерезав артерии. После смерти этого несчастного выяснилось, что обвинение против него было беспочвенным и что ему просто требовалось время, чтобы привести в порядок свои бумаги и полностью оправдаться.

19 октября.

Нас почти каждую ночь тревожит прибытие новых заключенных, и мой первый вопрос утром всегда: «N'est il pas du monde entre la nuit?» [«Не прибыл ли кто-нибудь за ночь?»] — Обычный ответ Анжелики — стон и: «Ah, mon Dieu, oui;» [«О, Боже мой, да;»] «Une dixaine de pretres;» [«Десяток священников;»] или «Une trentaine de nobles:» [«Три десятка дворян:»]. И я замечаю, что глубина стона почти пропорциональна знатности человека, которому она сочувствует. Так, стон по графу, маркизе или священнику гораздо слышнее, чем по простой дворянке или купцу; а прибытие епископа (особенно если он не из числа конституционного духовенства) объявляется в более скорбном ключе, чем любое другое.

Когда я гуляла сегодня утром во дворе, ко мне обратилась женщина, в которой я сразу узнала Виктуар, очень милую швею, которая работала на меня, когда я была в Пантемоне, и которая шила ваши последние голландские рубашки. Я была немало удивлена, увидев ее в такой ситуации, и отвела ее в сторону, чтобы узнать ее историю. Я узнала, что ее мать умерла, а брат, открыв небольшую лавку в Сент-Омере, уговорил ее переехать к нему. Поскольку ему было меньше двадцати пяти лет, последняя реквизиция заставила его отправиться в армию, оставив ее вести дела в одиночку. Через три недели ее арестовали среди ночи, посадили в телегу и привезли сюда. У нее не было времени принять какие-либо меры предосторожности, и их маленькая торговля галантереей, а также работа, которая была у нее на руках, отданы на милость людей, арестовавших ее. У нее есть основания полагать, что ее преступление заключается в том, что она не посещала конституционную мессу; и что ее обвинитель — член одного из городских комитетов, который после отъезда ее брата преследовал ее бесчестными предложениями и, получив отказ, выбрал этот способ отомстить. Ее догадка, скорее всего, верна, так как с момента ее заключения этот человек пытался заключить с ней своего рода сделку в обмен на освобождение.

Я искренне сочувствую этому бедному созданию, которая в настоящее время является очень хорошей девушкой, но если она останется здесь, она не только лишится средств к существованию, но, возможно, ее нравственность будет непоправимо испорчена. Сейчас она живет в комнате с десятью или дюжиной мужчин, и дом настолько переполнен, что я сомневаюсь, хватит ли у меня влияния, чтобы добиться для нее более приличной комнаты.

К чему может привести эта странная политика, которая так подвергает разорению и нужде двадцатиоднолетнюю девушку — не за какое-либо открытое нарушение закона, а просто за ее религиозные убеждения; и это в стране, которая провозглашает терпимость основой своего правительства?

Моя подруга, мадам де ____, ужасно скучает; она не лишена способности развлекать себя, но здесь лишена средств для этого. У нас нет уголка, который мы могли бы назвать своим, чтобы посидеть, и нет уединения, когда мы хотим скрыться от толпы, кроме моего чулана, где мы можем видеть только при свечах. Кроме того, она сожалеет о своих занятиях и планах на зиму. Она начала писать святую Терезу и переводить итальянский роман, и почти завершила обучение дюжины канареек, которые через месяц так восхитительно аккомпанировали бы арфе, что заглушили бы звук инструмента. Полагаю, если бы у нас было еще несколько квадратных дюймов пространства, она была бы искушена, если не привезти весь хор, то хотя бы утешиться двумя особыми любимцами, отличающимися любопытными хохолками и кольцами на шеях.

При всех этих женских склонностях она очень мила, и ее случай действительно необычайно жесток и несправедлив. Оставленная в раннем возрасте на попечение брата, она была помещена им в Пантемон (где я впервые с ней познакомилась) с намерением убедить ее принять постриг; но, обнаружив ее неприязнь к монастырю, она оставалась там лишь как пансионерка, пока очень выгодный брак с маркизом де ____, который годился ей в отцы, не принес ей освобождение. Около двух лет назад он умер и оставил ей весьма значительное состояние, которое революция сократила почти до трети его прежней стоимости. Граф де ____, ее брат, был одним из первых патриотов и с большим жаром принял дело народа; но, едва избежав сентябрьских расправ 1792 года, он сразу же после этого эмигрировал.

Таким образом, моя бедная подруга, запертая братом до двадцатидвухлетнего возраста в монастыре, затем принесшая в жертву три года мужу с неприятным характером и неподходящего возраста, теперь лишена первой свободы, которой когда-либо наслаждалась, и несет ответственность за поведение человека, на которого не имеет никакого влияния. Поэтому неудивительно, что она не может примириться со своим нынешним положением, и я часто искренне беспокоюсь за нее больше, чем за себя. Отрезанная от своих привычных ресурсов, она не имеет иного развлечения, кроме блуждания по дому; и если другие причины ее беспокойства не усиливаются, то они, по крайней мере, становятся более невыносимыми из-за ее неспособности заполнить свое время. Это происходит не от недостатка ума, а от того, что она никогда не была приучена думать. Ее разум напоминает тело, которое слабо не от природы, а от отсутствия упражнений; и количество лет, проведенных в монастыре, придало ей ту смесь ребячества и романтизма, которая, делая пустяки необходимыми, лишает разум способности к усилию или самоподдержке.

20 октября.

Несчастная королева, после нескольких дней суда, в течение которых она, кажется, вела себя с большим достоинством и стойкостью, больше не чувствует сожалений своих друзей или злобы своих врагов. Удивительно, что я до сих пор не слышала упоминания о ее смерти в тюрьме — все выглядят серьезными и делают вид, что молчат. Полагаю, ее смерть не произвела такого всеобщего эффекта, как смерть короля, и каковы бы ни были мнения людей, они боятся их выражать: ибо говорят, хотя я не знаю, насколько это правда, что мы окружены шпионами, и несколько человек, которые выглядят как заключенные, подобные нам, были указаны мне как объекты этого подозрения.

Я не претендую на то, чтобы взять на себя защиту вменяемых королеве вин, однако думаю, что есть некоторые, в которых вполне можно позволить себе усомниться. Сострадание не должно делать меня защитником вины, но я могу, не жертвуя моралью ради жалости, рискнуть заметить, что многие скандальные истории, распространяемые во вред ей, возникли при рождении дофина*, что создало столь непреодолимое препятствие для видов герцога Орлеанского.

* Почти в то же время и по тому же поводу были литературные сторонники герцога Орлеанского, которые пытались убедить народ, что человек в железной маске, так долго возбуждавший любопытство и ускользавший от догадок, был настоящим сыном Людовика XIII, а Людовик XIV, следовательно, подложный и лишь незаконнорожденный отпрыск кардинала Мазарини и Анны Австрийской; что дух амбиций и интриг, который характеризовал этого министра, подсказал эту подмену законному наследнику, и что страхи королевы и неразбериха того времени вынудили ее согласиться: «Это нелепое мнение, абсурдность которого демонстрируют известные исторические даты, имело сторонников во Франции — оно стремилось унизить правящий дом и убедить народ, что трон принадлежит не потомкам Людовика XIV, принца, тайно подмененного, а потомству второго сына Людовика XIII, который является родоначальником Орлеанской ветви и который признан законным и бесспорным потомком короля Людовика XIII». — Новые соображения о Железной маске, Мемуары Ришелье.

Автор вышеупомянутых мемуаров добавляет, что после взятия Бастилии предпринимались новые попытки распространить это мнение, и что он сам опровергал его многим людям, предъявляя подлинные письма и бумаги, достаточно демонстрирующие его абсурдность.

Он мог надеяться, благодаря популярности, вытеснить детей графа д'Артуа, которого ненавидели; но прямого наследника короны можно было устранить, только бросив тень сомнения на его законность. Эти претензии, правда, были настолько абсурдны и даже невероятны, что если бы они были выдвинуты в то время, никакой вывод в пользу королевы из них не был бы допущен; но поскольку существование таких проектов, какими бы абсурдными и нечестивыми они ни были, было с тех пор доказано, можно теперь, с большой долей вероятности, придать им некоторый вес в ее оправдание.

Дело об ожерелье нанесло бесконечный вред репутации королевы; однако примечательно, что самые яростные из якобинцев молчат по этому поводу, насколько это касалось ее, и всегда упоминают кардинала де Рогана в выражениях, предполагающих, что он был виновной стороной: но, «каковы бы ни были ее ошибки, ее горе заслуживает сострадания»; и, возможно, моралист, который не слишком суров, может найти некоторое оправдание для принцессы, которая в возрасте шестнадцати лет, возможно, не имея ни одного настоящего друга или бескорыстного советника, стала безудержным идолом самого распутного двора в Европе. Даже ее враги не делают вид, что ее судьба была в такой степени заслуженным наказанием, как политической мерой: они утверждают, что, пока ее жизнь еще щадили, доблесть их войск сдерживалась возможностью переговоров; и что теперь, когда ее больше нет, ни народ, ни армии не ожидают ничего, кроме проклятий или мести, они будут более готовы пойти на самые отчаянные крайности. Вы сочтете это варварской политикой, и, рассматривая ее как национальную, она кажется не менее абсурдной, чем варварской; но для Конвента, чьи виды, возможно, простираются не дальше, чем спасение своих голов, хищение и получение своих восемнадцати ливров в день, такие меры и такой принцип действия не являются ни неразумными, ни необъяснимыми: «ибо мудрость цивилизованных народов — не их мудрость, и пути цивилизованных людей — не их пути».

* Мне сообщил джентльмен, видевший, как королева проезжала по пути к месту казни, что короткая белая ночная рубашка и чепец, которые она носила, были испачканы дымом, и что весь ее облик, казалось, был задуман, если возможно, чтобы унизить ее в глазах толпы. Благожелательный ум с удовольствием вспомнит, что даже враги королевы признают за ней стойкость и энергию характера, которые должны были противодействовать этой мелочной злобе и сделать ее неспособной вызвать какие-либо эмоции, кроме презрения. После того как ее перевели в Консьержери, она попросила о некоторых предметах первой необходимости; но гуманный муниципалитет Парижа отказал ей под предлогом, что требование противоречит системе la sainte egalite — «святого равенства».

Ходили слухи, что королеве предлагали жизнь и свободу удалиться в Сен-Клу, ее любимую резиденцию, если она убедит врага снять осаду Мобежа и отступить; но она отказалась вмешиваться.

Аррас, 1793 г.

За несколько дней до битвы, в результате которой Мобеж был освобожден, у нас были очень мрачные предчувствия, и если бы французская армия потерпела неудачу и была вынуждена отступить, вполне вероятно, что жизни тех, кто задержан в Maison d'Arret [доме ареста], могли быть принесены в жертву под предлогом успокоения народа и чтобы придать некоторую достоверность подозрениям, так усердно внушаемым, что все их поражения вызваны внутренними врагами. Моей первой заботой, как только я смогла спуститься вниз, было проверить, предлагает ли дом какие-либо средства к бегству в случае опасности, и я полагаю, если бы мы могли сохранить самообладание, это могло бы быть осуществимо; но я так мало могу рассчитывать на свои силы и дух, если возникнет такая необходимость, что, возможно, утешение от знания, что у меня есть ресурс, — единственная польза, которую я когда-либо извлекла бы из этого.

21 октября.

Сегодня я сделала открытие весьма неприятного характера, которое мадам де ____ до сих пор осторожно скрывала от меня. Все англичане и другие иностранцы, находящиеся в подобных обстоятельствах, теперь без исключения арестованы, и конфискация их имущества декретирована. Неясно, распространяется ли закон на одежду, но я обнаружила, что на этом основании Комитет Перонна упорно отказывается снять печати с моего имущества или позволить мне получать какие-либо предметы первой необходимости. В других местах они поставили двух, четырех, а, как мне говорят, даже до шести стражников в домах, принадлежащих англичанам; и эти стражники, помимо того, что им платят по два шиллинга в день каждому, сжигают дрова, пируют вином и грабят в деталях все, что могут найти, в то время как несчастный владелец голодает в Maison d'Arret и не может получить разрешение забрать ни одной вещи для собственного пользования. Оправдание этой мелочной меры заключается в том, что, согласно сообщению дезертира, сбежавшего из Тулона, лорд Худ повесил некоего Бове, члена Конвента. Я не сомневаюсь, что сообщение ложное и, скорее всего, сфабриковано Комитетом общественного спасения, чтобы оправдать акт несправедливости, задуманный заранее.

Нет нужды распространяться об ужасе того, что отдельные лица, живущие здесь под защитой нации, несут ответственность за события войны, и шепчутся, что даже народ немного стыдится этого; однако правительство не удовлетворено тем, что делает нас ответственными за то, что действительно происходит, но они приписывают акты жестокости нашим соотечественникам, чтобы оправдать те, которые совершают сами, и мстят за воображаемые обиды существенной местью. Лежандр, член Конвента, предложил с самой благожелательной изобретательностью, чтобы тени вышеупомянутого Бове были умилостивлены выставлением мистера Латтрелла в железной клетке на подобающее время, а затем повешением его.

Джентльмен из Амьена, недавно арестованный, когда случайно оказался здесь по делам, сообщает мне, что мистер Латтрелл сейчас находится в общей тюрьме этого места, размещенный с тремя другими лицами в жалкой комнате, настолько маленькой, что нет места пройти между их кроватями. Я понимаю, что ему советовали подать прошение Дюмону о переводе в Maison d'Arret, где у него было бы больше внешних удобств; но он отверг этот совет, несомненно, из-за презрения, которое делало ему честь, и предпочел страдать от всего, что может причинить низкая злоба этих негодяев, чем просить о каком-либо размещении в качестве одолжения. Выделение мистера Латтрелла из числа других английских джентльменов — это такое же доказательство невежества, как и низости; но в этом, как и во всем остальном, нынешнее французское правительство еще более порочно, чем абсурдно, и наша насмешка подавляется нашим отвращением.

22 октября.

Homme d'affaires [агент] мадам де ____ был здесь сегодня, но новостей из Амьена нет. Не знаю, что и предположить. Мое терпение почти иссякло, а дух утомлен. Если бы я не была сейчас утешена отдаленной перспективой некоторых перемен к лучшему, мое положение было бы невыносимым. «О мир! о мир! если бы твои странные мутации не заставляли нас ждать тебя, жизнь не уступила бы старости». Мы умирали бы раньше времени, даже от моральных болезней, без помощи физических; но неопределенность человеческих событий, которая является «червем в почке» счастья, для несчастных — отрадное и утешительное размышление. Так я влачу существование уже несколько недель, откладывая, так сказать, свою жизнь, без всякого ресурса, кроме простой философии «nous verrons demain» [«Посмотрим завтра»].

Наконец, наши надежды и ожидания стали менее общими, и если мы не получим свободу, мы, возможно, сможем по крайней мере получить более подходящую тюрьму. Признаюсь, источник наших надежд и защитник, которого мы нашли, не того достоинства, чтобы быть представленными вашему вниманию цитатами из белых стихов или обрывками сентиментальности; ибо хотя верх лестницы не так уж высок, первые ступени так же низки, как у Бена Боулинга.

Доверенный слуга мадам де ____, который приходил сегодня, случайно узнал, что человек, который раньше работал у портного маркиза, (вследствие, полагаю, политического призвания) бросив торговлю старой одеждой, в которой приобрел некоторую известность, стал ведущим патриотом и является одним из тайных советников Ле Бона, представителя. Флери возобновил знакомство с этим человеком, проконсультировался с ним о нашей ситуации и получил обещание, что он использует свое влияние у Ле Бона от нашего имени. Под этим блестящим покровительством не исключено, что мы можем получить приказ о переводе в Амьен или, возможно, добиться полного освобождения. Мы уже написали Ле Бону по этому поводу, и Флери должен провести конференцию с нашим другом-портным через несколько дней, чтобы узнать об успехе его посредничества; так что, надеюсь, дело не будет долго оставаться в подвешенном состоянии.

У нас сегодня был самый снисходительный стражник, который, позволив слуге войти на несколько шагов внутрь ворот, дал нам возможность услышать это приятное известие; а также, в качестве эпизода, что, поскольку кавалерии требовались сапоги, все сапоги в городе были прошлой ночью реквизированы, и так как Флери, к несчастью, лег спать до того, как был произведен обыск в его гостинице, он обнаружил себя сегодня утром очень бесцеремонно оставленным без сапог. Он когда-то был известным патриотом и оракулом дома мадам де ____; но наше заключение уже пошатнуло его принципы, и этот захват его «превосходных английских сапог» завершил, я полагаю, его отступничество.

25 октября.

Я прервала свой дневник на три дня, чтобы ухаживать за моей подругой, мадам де ____, которая была больна. Беспокойство, недостаток воздуха и движения вызвали небольшую лихорадку, которая из-за принятого в этой стране метода лечения значительно усилилась. Ее болезнь, правда, не слишком встревожила меня, но я не могу сказать того же о ее медицинских помощниках, и мне кажется почти сверхъестественным, что она избежала опасности их предписаний. В своей собственной болезни я полагалась на природу и свои воспоминания о том, что мне прописывали в подобных случаях; но за мадам де ____ я была менее уверена и, желая получить лучший совет, умоляла немедленно послать за врачом. Если бы ее болезнь была апоплексией, она бы неизбежно умерла, ибо поскольку никто, даже факультет, не может войти без приказа муниципального Дивана, прошло полдня, прежде чем этот приказ удалось получить. Наконец, врач и хирург прибыли, и я не знаю, почему ученые профессии должны внушать нам больше доверия одним внешним видом, чем другим; но признаюсь, когда я увидела врача в белом камлотовом сюртуке, подбитом розовым цветом, и хирурга в грязном белье, с золотой пуговицей и петлей на шляпе, я начала дрожать за свою подругу. Мои женские предрассудки, однако, в данном случае не обманули меня. После обычных вопросов пациентка была объявлена в лихорадке и приговорена к слабительным, кровопусканию и «bon bouillons»; то есть жирному говяжьему супу, в котором никогда не экономят лук. Когда они ушли, я не могла не выразить своего удивления тем, что жизни людей доверяют таким рукам, заметив в то же время барону де Л____ (который живет в той же комнате, что и мадам де ____), что французы никогда не должны ожидать, что люди, чье образование соответствовало профессии, станут врачами, пока им продолжают платить по двадцать пенсов за визит. — Тем не менее, ответил барон, если они делают двадцать визитов в день, они получают сорок ливров — «et c'eſt de quoi vivre» [«и это на что жить»]. Это, несомненно, de quoi vivre, но пока простое существование — единственная перспектива врача, французы должны довольствоваться тем, что их лихорадки лечат «сильнодействующими средствами, флеботомией и говяжьим супом».

Мне говорят, что сейчас у нас более пятисот заключенных в одном этом доме. Как столько людей было втиснуто, я едва могу представить, но, кажется, наш смотритель обладает искусством рассчитывать с большой точностью пространство, необходимое для заданного количества тел, а их способность свободно дышать — не его дело. Те, кто может себе это позволить, получают обеды со всеми принадлежностями из гостиниц или от трактирщиков; а бедняки готовят, спят и едят десятками в одной комнате. Я убедила свою подругу ужинать, как я, чаем; но наши соратники, по большей части, находя неудобным приносить ужин на ночь и не желая мириться с теми же лишениями, пируют остатками своего обеда, пережаренными в их комнатах, и так ложатся спать среди испарений perdrix a l'onion, oeufs a la tripe [куропатки с луком, яиц по-трипски] и всех продуктов французской кухни.