«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах»

Это не только, как вы можете себе представить, буржуа и менее знатные заключенные, которые предаются этим сильно приправленным трапезам ценой вдыхания ароматной атмосферы, которую они оставляют после себя: франты и petites maitresses [маленькие кокетки] из числа бывших аристократов имеют не менее требовательные аппетиты и не более нежные нервы; и рагу подается ночью, несмотря на запахи и беспорядок, которые остаются до утра.

Я делаю вывод, вопреки вашим английским предрассудкам, что в грязи нет ничего нездорового, ибо если бы это было иначе, я не могу объяснить, почему мы еще живы. Пятьсот тел в состоянии скопления, даже без предпочтения чистоте, «подумай об этом, мастер Брук». Все утро двор является вместилищем капустных листьев, рыбьей чешуи, лука-порея и т. д. — и так как французская горничная обычно предпочитает прямую дорогу обходной, остатки кухни затем смываются обильными наводнениями из гардеробной — проходы заблокированы грязными тарелками, обломками и костями; если к этому добавить запах, исходящий от припрятанных яблок и сыра грюйер, вы можете составить некоторое представление о страданиях тех, чьи обонятельные нервы не крепки. Но это еще не все — почти каждая женщина в доме, кроме меня, сопровождается даже здесь своей комнатной собачкой, которая спит в ее комнате, а нередко и на ее кровати; и эти Лесбии и Линдамиры увеличивают нездоровость воздуха и колонизируют чулки, ежедневно посылая эмиграции блох. Что касается меня, несколько пасмурных ноябрьских дней сделают меня такой же придирчивой и желчной, как сам Мэтью Брэмбл. Ничто не поддерживает меня в сносном хорошем настроении в настоящее время, кроме ясного морозного утра или сильного ветра.

27 октября.

Я думала, когда писала выше, что дом действительно настолько полон, что не может вместить больше; но я не отдала должное талантам нашего смотрителя. Последние две ночи принесли нам пополнение в виде нескольких возов монахинь, фермеров, лавочников и т. д. из соседних городов, которых он все же умудрился разместить, хотя и так, как он упаковывал бы товары в тюки. Если прибудет еще один конвой, несомненно, нам придется спать вертикально, ибо даже сейчас, когда кровати все расставлены и заняты на ночь, никто не может сделать диагональное движение, не потревожив соседа. Этот весьма общительный способ спать очень далек, уверяю вас, от содействия гармонии дня; и я часто становлюсь свидетельницей упреков и взаимных обвинений, вызванных ночными проступками. Иногда комнатной собачку одной вдовы обвиняют во враждебности к собачке другой, тем самым вызывая общий хор остальных — затем четвероногий любимец сбивается с кровати своей хозяйки и занимает форму генерала — и есть женщины-сомнамбулы, которые тревожат скромность пары епископов, и отстраненные офицеры, которые, подобно Ричарду, воюющему во сне, кричат «к оружию», к большому раздражению тех, кто больше склонен спать в мире. Но, я понимаю, главные нарушители спокойствия в комнате, где спит мадам де ____, — это два каноника, чьи носы настолько звучны и настолько нестройны, что производят своего рода дуэт, абсолютно несовместимый со сном; и один из компании часто назначается прервать серенаду ручным применением, mais tout en badinant et avec politesse [но все в шутку и с вежливостью], к виновным сторонам.

Все это, мой дорогой брат, смешно только в рассказе; однако то, что так много людей сбиты в кучу без различия возраста, пола или положения, поистине прискорбно. Мадам де ____ все еще нездорова, и пока она задыхается от плохого воздуха и отвлекается разнообразными шумами дома, я не вижу перспектив ее выздоровления.

Аррас — общая тюрьма департамента, и, кроме того, в городе есть ряд других домов и монастырей, приспособленных для той же цели, и все одинаково полны. Бог знает, когда эти беззакония закончатся! Так далеко от того, чтобы иметь какие-либо надежды в настоящее время, ярость к арестам, кажется, я думаю, скорее растет, чем утихает. Предполагается, что сейчас во Франции более трехсот тысяч человек заключены под простым обвинением в том, что называется «gens suspect» [«подозрительные люди»]: но так как этот родовой термин нов для вас, я, в качестве объяснения, детализирую несколько видов, как они классифицированы Конвентом, а затем описаны Шометтом, прокурором города Парижа*.

* Декрет о подозрительных лицах: «Ст. I. Сразу после обнародования настоящего декрета все подозрительные лица, находящиеся на территории республики и все еще остающиеся на свободе, должны быть арестованы. II. Подозрительными считаются те, кто своими связями, своими разговорами или своими сочинениями проявляют себя сторонниками тирании или федерализма и врагами свободы; те, кто не доказали свои средства к существованию или выполнение своих гражданских обязанностей в порядке, предписанном законом от марта прошлого года; те, кто, будучи отстраненными от государственных должностей Конвентом или его комиссарами, не были восстановлены в них; те из бывших дворян, кто неизменно не проявляли своей приверженности революции, и, в целом, все отцы, матери, сыновья, дочери, братья, сестры и агенты эмигрантов; все, кто эмигрировал в период с 1 июля 1789 года по 8 апреля 1792 года. III. Исполнение декрета возлагается на Комитеты по надзору. Арестованные лица должны быть доставлены в места заключения, назначенные для их приема. Им разрешается взять с собой только те вещи, которые строго необходимы; охрана, приставленная к ним, должна оплачиваться за их счет, и они должны содержаться под стражей до наступления мира. Комитеты по надзору должны без промедления препроводить в Комитет общественной безопасности список арестованных лиц с указанием причин их ареста. [Если бы это соблюдалось (в чем я сильно сомневаюсь), это было бы лишь насмешкой, ибо немногие когда-либо знали точную причину своего заключения.] Гражданские и уголовные трибуналы уполномочены, когда сочтут это необходимым, задерживать и заключать в тюрьму в качестве подозрительных лиц тех, кто, будучи обвиненным в преступлениях, тем не менее не был предан суду (lieu a accusation), или даже тех, кто был судим и оправдан».

Признаки, которые могут служить для распознавания подозрительных лиц и тех, кому надлежит отказать в выдаче свидетельств о благонадежности:

«I. Те, кто на народных собраниях сдерживают пыл народа искусными речами, яростными восклицаниями или угрозами. II. Те, кто с большей осторожностью говорят таинственным образом об общественных бедствиях, кто, по-видимому, сочувствуют участи народа и всегда готовы распространять дурные вести с притворным беспокойством. III. Те, кто приспосабливают свое поведение и язык к обстоятельствам момента — кто, чтобы прослыть республиканцами, принимают напускную суровость нравов и с негодованием восклицают против малейшей ошибки патриота, но смягчаются, когда предметом жалоб становятся преступления аристократа или умеренного. [Эти «малейшие события» заключались в участии в сентябрьских расправах 1792 года, государственных хищениях, случайных и даже систематических грабежах, подлогах и т. д. Вторая, четвертая, пятая, шестая и седьмая категории были особенно многочисленны, настолько, что я сомневаюсь, не включили бы они девятнадцать двадцатых всего населения Франции, которое было честным или хоть сколько-нибудь способным к размышлению.] IV. Те, кто жалеют алчных фермеров и лавочников, против которых были направлены законы по необходимости. V. Те, у кого слова «свобода», «отечество», «республика» и т. д. постоянно на устах, но кто поддерживают связи с бывшими дворянами, контрреволюционерами, священниками, аристократами, фельянами и т. д. и проявляют интерес к их делам. VI. Те, кто, не принимая активного участия в революции, пытаются оправдаться, ссылаясь на регулярную уплату налогов, патриотические дары и службу в Национальной гвардии через заместителя или иным образом. VII. Те, кто принял республиканскую конституцию с прохладцей или кто выражал свои притворные опасения относительно ее установления и продолжительности. VIII. Те, кто, не сделав ничего против свободы, сделали так же мало для нее. IX. Те, кто не посещают собрания своей секции и оправдываются тем, что они не ораторы или у них нет свободного времени от собственных дел. X. Те, кто с презрением отзываются об установленных властях, о строгости законов, о народных обществах и защитниках свободы. XI. Те, кто подписывали антиреволюционные петиции, или когда-либо посещали непатриотические клубы, или были известны как сторонники Лафайета и сообщники в деле на Марсовом поле».

—и все, кто проживает во Франции в данный момент и способен наблюдать различные формы, под которыми скрывается ненависть к правительству, должны признать, что последнее является шедевром в своем роде.

Теперь, помимо вышеуказанных юридических и моральных признаков подозрительных лиц, существуют также внешние и видимые знаки, которые, как нам говорят с трибуны Конвента и якобинцы, не менее безошибочны — такие как: Gens a bas de soie rayes mouchetes (люди в полосатых или пятнистых шелковых чулках), a chapeau rond (в круглой шляпе), habit carre (в коротком сюртуке), culotte pincee etroite (в узких кюлотах), a bottes cirees (в начищенных сапогах), les muscadins (мускадены), Freloquets (вертопрахи), Robinets (крючкотворы) и т. д. Последствием превращения фасона мужского сюртука или формы шляпы в критерий политических взглядов стало превращение всей страны в республиканцев, по крайней мере, насколько это зависит от костюма; и там, где, как это естественно, существует осознание закоренелой аристократичности, внешность более тщательно «a la Jacobin» (на якобинский манер). Экипировка французского патриота последнего образца действительно так же своеобразна, как и его манеры, и в том и в другом он сильно отличается от жителей любой другой страны: от жителей цивилизованных наций — потому что он груб и свиреп; от жителей варварских — потому что его грубость часто напускная, а свирепость — дело принципа и предпочтения.

Человек, который не хочет прослыть подозрительным, теперь облачается в куртку и брюки (карманьолу) из полосатого хлопка или грубой ткани, шейный платок из яркого хлопка, набитый, как конский хомут, и значительно выступающий за подбородок, шапку из красной и синей ткани, вышитую спереди и сделанную по форме той, что носит Пьеро в пантомиме, с одной или иногда парой серег размером с большое кольцо для занавесок! Наконец, он стрижет волосы и тщательно отращивает огромные бакенбарды, которые не забывает надушить клубами табачного дыма. Тот же, кто жаждет еще большей известности, презирает эти франтовства и придает себе вид грязного оборванца, что он величает суровым республиканизмом и добродетельной бедностью; и таким образом, с помощью потертого сюртука с дырами на локтях, деревянных башмаков и красной шерстяной шапки богатые надеются сохранить свое состояние, а алчные и интриганы — получить доходную должность. Роллан, я полагаю, был основателем этих современных францисканцев, и с помощью этого жалкого притворства он подготовил смерть короля и в течение нескольких месяцев обеспечил себе исключительное руководство правительством.

Все эти патриоты по предписанию и системе также имеют особый и свойственный им диалект — они обращаются ко всем с титулом «гражданин», без разбора говорят «ты», и говорят только об агентах Питта и Кобурга, коалиционных тиранах, королевских людоедах, сателлитах деспотов, рабах-автоматах и антропофагах; и если они возвращаются к своему процветающему состоянию и этой весьма счастливой стране, то это «un peuple libre, un peuple heureux» (свободный народ, счастливый народ) и «par excellence la terre de la liberte» (прежде всего, земля свободы). Следует заметить, что те, кому эти напыщенные выражения наиболее привычны, — это офицеры, занятые воинской службой по изувечиванию деревянных святых в церквях и аресту старух, которых они встречают без национальных кокард; или члены муниципалитетов, ныне низведенные до исполнения обязанностей констеблей, чьи главные функции заключаются в охоте на подозрительных лиц или совершении обысков в поисках спрятанных яиц и масла. Но прежде всего эта демократическая риторика используется портными, сапожниками и т. д. из Комитетов по надзору, которым представители в миссии делегировали свои неограниченные полномочия, которые арестовывают во многом по принципу Джека Кэда и для которых преступлением является умение читать и писать или прилично одеваться.

* В течение нескольких месяцев департаменты были наводнены людьми такого рода — коррумпированными, невежественными и наглыми. Их мотивами для ареста обычно была надежда на грабеж или желание досадить тем, кого они привыкли считать своими господами. В Аррасе было достаточно даже просто не угодить женам этих мерзавцев, чтобы стать объектом преследования. В некоторых местах они арестовывали с самым варварским капризом, даже без тени причины. В Эсдене, небольшом городке в Артуа, Дюмон дал мэру карт-бланш, и за одну ночь двести человек были брошены в тюрьму. Повсюду эти низкие и темные властители правили без контроля, и народ был настолько запуган, что вместо того, чтобы осмелиться жаловаться, они относились к своим новым тиранам с самым раболепным подобострастием. Я видела, как бывшая графиня изо всех сил кокетничала с якобинским портным, а богатейшие купцы города весьма смиренно просили об одолжении у торговца старьем.

Эти нелепые наряды и эта пышная фразеология сами по себе очень безобидны, но влияние, которое приобретает такой класс людей, стало предметом справедливой тревоги. Все управление страной сейчас находится в руках невежественных и нуждающихся распутников, мошенников, людей, уже осужденных законами, которые, если бы революция не дала им «место и должность», были бы на каторге или в тюрьме.

* Один из администраторов департамента Сомма (который, впрочем, был составлен более прилично, чем многие другие) до революции был осужден за взлом, а другой — за подлог; и с тех пор неоднократно доказывалось, особенно на процессе девяноста четырех нантцев, что революционные комитеты по большей части состояли из самого отребья общества — авантюристов, воров и даже убийц; и трудно было бы представить преступление, которое не находило бы там награды и защиты. Тщетно были отменены привилегии дворянства и запрещена религия. Новый привилегированный орден возник среди якобинцев, и вина любого рода, без тени раскаяния, находила убежище в этих комитетах и неприкосновенность, более священную, чем та, что давали разрушенные алтари.

К ним можно добавить несколько людей со слабым характером и неустойчивыми принципами, которые остаются на своих постах, потому что боятся уйти в отставку; и несколько, но лишь очень немногих, невежественных фанатиков, которые действительно воображают, что они свободны, потому что могут безнаказанно притеснять и уничтожать все, что их до сих пор учили уважать, и пить в три раза больше, чем раньше.

30 октября.

Несколько дней охрана была настолько неуступчива, а толпа у дверей настолько велика, что Флёри был вынужден предпринять немало усилий, прежде чем смог сообщить результат своих переговоров. Наконец он нашел способ дать нам знать, что его друг-портной приложил все свое влияние в нашу пользу, но что Дюмон и Лебон (как часто бывает между соседними властителями) находятся в состоянии войны, и их вражда, будучи в некоторой степени подчиненной их взаимным страхам, не позволяет ни одному из них рискнуть освободить любого заключенного, арестованного другим, опасаясь, что такая склонность к милосердию будет использована его соперником как повод для обвинения.

* Но если они не освобождали врагов друг друга, они мстили тем, что бросали в тюрьму всех их общих друзей — ибо нрав того времени был таков, что, хотя эти представители были прямо наделены неограниченными полномочиями, они не решались никого освободить без множества формальностей и долгого ожидания: напротив, они арестовывали без всяких формальностей и позволяли своим приспешникам преследовать и заключать в тюрьму людей и секвестрировать имущество всех, кого они считали нужным. Казалось, элементарным принципом для тех, кто был нанят правительством в то время, было то, что они ничем не рисковали, совершая все зло, которое могли, и что они ошибались, только если делали недостаточно.

—Все, чего можно добиться, — это обещание перевести нас в Амьен в скором времени; и я понимаю, что с заключенными там обращаются с уважением и что никакой революционный трибунал там еще не учрежден.

Мой дух будет значительно спокойнее, если этот перевод удастся осуществить. Возможно, мы не в большей реальной опасности здесь, чем в любом другом месте, но не реальности составляют несчастье жизни; и в нашем положении воображение должно быть поистине флегматичным, чтобы не создавать и не преувеличивать достаточно, чтобы предотвратить возможность покоя. Мы, как я уже отмечала, находимся как бы в юрисдикции гильотины; и сегодня я узнала «тайну нашего тюремного дома», которую мадам де ____ до сих пор скрывала от меня, и которая заставила меня еще больше стремиться покинуть его. Несколько наших товарищей по заключению, которых я считала лишь переведенными в другие дома, были увезены, чтобы пройти церемонию суда, а оттуда — на эшафот. Эти судебные расправы стали теперь обычным делом, и их повторение уничтожило одновременно чувство человечности и чувство справедливости. Привыкнув к казням, бездумный и кровожадный народ с одинаковым безразличием взирает на виновную или невинную жертву; и гильотина не только перестала быть объектом ужаса, но стала почти источником развлечения.

* В Аррасе этот ужасный инструмент смерти был, как они называли, «en permanence» (стационарным), и так мало внимания уделялось морали народа (я говорю «морали», потому что все, что ведет к разрушению их человечности, делает их порочными), что его часто оставляли от одной казни до другой с кровавыми следами последней жертвы, которые были слишком очевидны. Детей учили развлекаться, делая модели гильотины, с помощью которых они уничтожали мух и даже животных. На Пон-Нёф в Париже ежедневно устраивалось нечто вроде кукольного театра, который хвастался тем, что дает очень точную имитацию гильотинирования; и рефреном популярной песни, ходившей несколько месяцев, было «Dansons la Guillotine» («Потанцуем у гильотины»). 21 января 1794 года, в годовщину смерти короля, Конвент был приглашен отпраздновать ее на «Площади Революции», где во время церемонии и в присутствии всего законодательного органа было казнено несколько человек. Правда, Бурдон, один из депутатов, жаловался на эту непристойность, но не столько из-за самого обстоятельства, сколько из-за того, что это дало некоторым людям возможность сказать ему, в своего рода манере, которую он, вероятно, мог счесть пророческой, что одна из жертв была представителем народа. Конвент сделал вид, что приказал провести расследование, почему в такой момент было выбрано такое место; но расследование ни к чему не привело, и я не сомневаюсь, что казни были намеренно задуманы как аналогичные церемонии. Было доказано, что Лебон, в случае, когда он решил быть зрителем некоторых казней, причиной которых он был, приостанавливал операцию, пока читал газету вслух, чтобы, как он говорил, аристократы могли уйти из мира с дополнительным огорчением от известия об успехах республиканского оружия в их последние моменты. Жителям Бреста позволили видеть, я почти сказала — развлекаться (ибо если те, кто заказывает такие зрелища, отвратительны, то народ, который их допускает, не свободен от вины), зрелище двадцати пяти голов, выстроенных в ряд и все еще содрогающихся в предсмертных муках. Кодовым словом для гильотины было «наша святая матушка», а обвинительные приговоры назывались призами в «Sainte Lotterie» («святой лотерее»).

Темный и свирепый характер Лебона проявляется ежечасно: весь департамент дрожит перед ним; и те, кто меньше всего заслуживал преследования, с полным основанием наиболее встревожены. Самая осторожная осмотрительность в поведении, самая неукоснительная прямота у тех, кто по своему состоянию или рангу неприятен тирану, отнюдь не способствуют их безопасности, а лишь отмечают их для более ранней жертвы. Что еще хуже, эти ужасы вряд ли прекратятся, потому что ему позволено оплачивать из казны департамента чернь, которую нанимают для популяризации и аплодисментов им. Надеюсь, через несколько дней мы получим разрешение на отъезд. Мое нетерпение — это болезнь, и почти впервые в жизни я чувствую скуку; не ту скуку, вызванную отсутствием развлечений, а ту, которая является следствием беспокойного ожидания и которая делает и ум, и тело неугомонными и неспособными сосредоточиться на чем-либо. Меня непрестанно преследует мысль, что сегодняшний спутник завтра может испустить дух под гильотиной, что обычные акты социального общения могут быть истолкованы как близость, близость — как участие в приписываемых изменах, и судьба тех, с кем мы связаны, станет нашей собственной. Кажется и бесполезным, и жестоким, что нас привезли сюда, и я до сих пор не знаю никакой причины, почему нас всех не перевели в Амьен, если только не для того, чтобы избежать демонстрации глазам народа в местах, через которые мы должны проехать, слишком большого числа жертв сразу. Причина нашего перевода из Перонна действительно признана, так как в настоящее время существует правило не содержать людей в месте их проживания, чтобы у них не было слишком много возможностей для общения или помощи со стороны их друзей.

* В некоторых департаментах арестованных дворян и священников переводили на расстояние от десяти до двадцати лье от их домов; и если случалось, что у них были родственники, живущие в местах, где они были заключены, последним запрещалось проживать там или даже проезжать через них.

Мы, несомненно, остались бы в Аррасе до тех пор, пока какие-либо перемены в общественных делах не принесли бы нам освобождение, если бы не счастливое обнаружение человека, о котором я упоминала; и незначительная услуга перевода из одной тюрьмы в другую была получена только благодаря определенным договоренностям, которые Флёри заключил с этим подчиненным агентом тирании, и в которых справедливость или внимание к нам не играли никакой роли. Увы! Разве мы не несчастны? Разве страна не несчастна, когда наш единственный ресурс — в пороках тех, кто правит? Неизвестно, когда нам прикажут отсюда уехать — это может случиться, когда мы меньше всего этого ожидаем, даже ночью, так что я не буду пытаться писать снова, пока мы не изменим наше положение. Риск в настоящее время слишком серьезен, и вы должны позволить моему желанию развлечь вас уступить место моей заботе о собственном сохранении.

Бисетр в Амьене, 18 ноября 1793 г.

«Nous voila donc encore, logees a la nation» (Вот мы снова размещены на счет нации); то есть в общей тюрьме департамента, среди воров, бродяг, маньяков и т. д., заключенных старой полицией, и «gens suspects» (подозрительных лиц), недавно арестованных новой. Я пишу из конца своего рода возвышенного сарая длиной шестьдесят или семьдесят футов, где щели в черепице пропускают ветер со всех сторон и едва ли защищают от дождя, и где старая ширма и несколько занавесок отделяют мадам де ____, меня и наших слуг от шестидесяти священников, большинство из которых стары, больны и несчастны, насколько могут быть несчастны люди, которые благочестивы и покорны. И все же даже здесь я чувствую себя сравнительно спокойно, и избавление от юрисдикции Лебона и его безжалостного трибунала кажется дешево купленным ценой нашего личного комфорта. Я не претендую на то, чтобы философствовать или стоически относиться к чему-либо, что подразумевает презрение к жизни — у меня, напротив, самая негероическая забота о своем существовании, и я считаю мой перевод в место, где, как я думаю, мы в безопасности, очень счастливой эрой нашего плена.

После многих задержек и разочарований Флёри наконец получил приказ, подписанный представителем, о нашем переводе в Амьен под присмотром двух «Gardes Nationalaux» (национальных гвардейцев) и, конечно, за наш счет. Все в этой стране носит аспект деспотизма. В двенадцать часов ночи нас разбудил офицер караула и сообщил, что мы должны отправиться на следующее утро; и, несмотря на трудности с поиском лошадей и экипажей, было указано, что если мы не отправимся в назначенный день, то не отправимся вовсе. Конечно, было уже поздно, прежде чем мы смогли преодолеть различные препятствия для нашего путешествия и достать два разбитых кабриолета и телегу для охраны, нас самих и багажа. Дни были короткими, мы были вынуждены заночевать в Дурлене; и по прибытии в замок, который сейчас, как и всегда, является государственной тюрьмой, нам сказали, что он так переполнен, что абсолютно невозможно разместить нас, и что нам лучше обратиться к губернатору за разрешением переночевать в гостинице. Затем мы поехали к дому губернатора*, который принял нас очень вежливо и с очень небольшим убеждением согласился на нашу просьбу. В лучшей из жалких гостиниц города нам сообщили, что у них нет мест и что они не могут разместить нас никаким образом, кроме как если больной офицер, находившийся тогда в доме, разрешит нам занять одну из двух кроватей в его комнате.

* Комендант был изначально рядовым солдатом в полку Диллона. Я не знаю, как он получил свое повышение, но, как бы оно ни было получено, оно оказалось для него роковым: очень скоро после того, как я его видела, он был гильотинирован в Аррасе за то, что одолжил денег заключенному. Его настоящим преступлением, вероятно, было обращение с заключенными в целом с излишним вниманием и снисходительностью; и в этот период любое подозрение такого рода было фатальным.

В Англии было бы не очень прилично просить об этом или принимать такое размещение. Во Франции ни то, ни другое не является необычным, и мы в последнее время перенесли так много затруднений такого рода, что мы, если не примирились, то, по крайней мере, привыкли к ним. Прежде, однако, чем мы смогли решиться, джентльмен был проинформирован о нашем положении и пришел предложить свои услуги. Вы можете судить о нашем удивлении, когда мы узнали в незнакомце, у которого голова была перевязана, а рука на перевязи, генерала ____, родственника мадам де ____. Поэтому у нас теперь было меньше колебаний в том, чтобы разделить с ним комнату, хотя мы, тем не менее, договорились лишь отдохнуть несколько часов в нашей одежде.

После того как мы выпили чаю, остаток вечера был посвящен взаимным разговорам самого разного рода; и наша охрана, имея знакомых в городе и зная, что нам невозможно сбежать, даже если бы мы были к этому склонны, очень вежливо оставила нас одних. Мы узнали, что генерал был ранен при Мобёже и теперь находился в отпуске для восстановления здоровья. Он говорил о нынешнем состоянии общественных дел как военный человек, привязанный к своей профессии и считающий своим долгом сражаться при любых обстоятельствах, каковы бы ни были права или достоинства тех, кто его нанимает. Он признался, однако, что они отбивают своих внешних врагов только для того, чтобы укрепить власть тех, кого бесконечно больше следует бояться дома, и что положение генерала в это время более достойно сострадания, чем любое другое: если он потерпит неудачу, его ждут позор и гильотина — если он будет успешным, он получает мало чести, становится объектом зависти и помогает приковывать цепи своей страны. Он сказал, что армии по большей части распущенны и недисциплинированны, но что политическая дисциплина ужасна — солдатам позволено пить, грабить и оскорблять своих офицеров безнаказанно, но любые объединения сурово подавляются, малейший ропот против представителя в миссии — это измена, а неодобрение декрета Конвента — смерть; что каждый человек хоть сколько-нибудь значимый в армии окружен шпионами, и если они покидают лагерь по какому-либо поводу, им необходимо быть начеку против этих мерзавцев больше, чем против засады врага; и он рассказал случай, который произошел с ним самим, как пример того, о чем он упоминал, и который даст вам сносное представление о нынешней системе правления. После освобождения Дюнкерка, будучи расквартированным в окрестностях Сент-Омера, он время от времени ездил в город по своим личным делам. Однажды, ожидая в гостинице, где он намеревался пообедать, двое молодых людей обратились к нему и, после того как некоторое время вовлекали его в общий разговор, начали говорить с большой свободой, хотя и с напускной осторожностью, о государственных мужах и мерах, о бандитах, которые правили, о тирании, которая осуществлялась, и о безразличии народа: короче говоря, обо всех тех слишком острых истинах, которые составляют «leze nation» (оскорбление нации) того дня. Монсеньор де ____ поначалу не был очень внимателен, но, обнаружив, что их дискурс становится все более либеральным, это вызвало его подозрения, и, бросив взгляд в зеркало напротив того места, где они разговаривали, он заметил своего рода взаимопонимание между ними, что немедленно подсказало ему профессию его спутников; и, позвав пару драгун, которые сопровождали его, он приказал им арестовать двух джентльменов как аристократов и без церемоний препроводить их в тюрьму. Они подчинились, казалось, больше удивленные, чем встревоженные, и через два часа генерал получил записку от высшей власти с просьбой освободить их, так как они были агентами республики.

Дюкенуа, один из представителей, находящихся сейчас в Северной армии, невежественен и груб до крайности. Он сделал своего брата (который, как и он сам, торговал хмелем на улицах Сен-Поля) генералом; и чтобы избавить его от соперников и критиков, он увольняет, отстраняет, арестовывает и отправляет на гильотину каждого офицера, имеющего хоть какие-то заслуги, который попадается ему на пути. После битвы при Мобёже он арестовал генерала Барделя [Генералы Бардель и Д'Авен, и несколько других были впоследствии гильотинированы в Париже.] за то, что тот предоставил кровать раненому пленному знатного происхождения (кажется, родственнику принца Кобургского), и собственными руками сорвал эполеты с плеч тех генералов, чьи дивизии выдержали бой не так хорошо, как другие. Его нрав, естественно дикий и вспыльчивый, раздражается до ярости привычкой пить большие количества крепких напитков; и родственник мадам де ____ заверил нас, что он сам видел, как он схватил мэра Авена (почтенного старика, который подавал ему какую-то петицию, касающуюся города) за волосы и бросил его на землю с жестами разъяренного каннибала. Он также заключил одного из своих коллег-депутатов в башню Гиза по весьма легкомысленному предлогу и исключительно по своей собственной власти. На самом деле, я едва помню половину ужасов, рассказанных нам об этом человеке; и я лишь напомню вам, что он имеет неограниченный контроль над гражданским устройством Северной армии и над всем департаментом Севера.

Вы, я полагаю, будете лучше осведомлены о военных событиях, чем мы, и я упоминаю предположение нашего друга, что (помимо огромного числа убитых) раненых при Мобёже было двенадцать или четырнадцать тысяч, только чтобы отметить обман, который все еще практикуется в отношении народа; ибо ни один опубликованный отчет никогда не признавал число более чем в несколько сотен. Помимо этих профессиональных деталей, генерал сообщил нам несколько очень неприятных семейных. Вернувшись в замок своего отца, где он надеялся получить уход, пока его раны заживали, он обнаружил каждую комнату в нем опечатанной, трех охранников во владении, двух своих сестер арестованными в Сент-Омере, где они оказались в гостях, а его отца и мать заключенными в отдельных домах задержания в Аррасе. После посещения их и совершения некоторых безрезультатных обращений за их освобождением, он приехал в окрестности Дурлена, ожидая найти убежище у дяди, который до сих пор избегал общего преследования дворянства. Здесь снова его разочарование и огорчение возобновились: его дядя был увезен в Амьен в утро его прибытия, а дом сделан недоступным с помощью обычного наложения печатей и пары приставленных приспешников, чтобы охранять их от нарушения. Таким образом, исключенный из всех своих семейных жилищ, он поселился на день или два в гостинице, где мы встретили его, намереваясь вернуться в Аррас.

Утром мы попрощались и продолжили наше путешествие; но, дорожа этой относительной свободой и наслаждением чистым воздухом, мы убедили наших сопровождающих позволить нам пообедать в дороге, так что мы медлили с нежеланием прогульщиков и не добирались до Амьена до темноты. Когда мы прибыли в ратушу, один из охранников спросил, как с нами поступить. К несчастью для нас, Дюмон оказался там сам, и, услышав, что мы были отправлены из Арраса по приказу Лебона, заявил весьма яростно (ибо наш представитель подвержен гневу с момента своего восхождения к величию), что он не примет никаких заключенных из Арраса и что мы должны ночевать в Консьержери и быть отправлены обратно на следующее утро. Испугавшись этой угрозы, мы убедили охранника представить Дюмону, что мы были отправлены в Амьен по нашей собственной просьбе и что мы были изначально арестованы им самим, и поэтому желали вернуться в департамент, где он был в миссии и где у нас было больше оснований ожидать справедливости, чем в Аррасе. Смягчившись, возможно, этим подразумеваемым предпочтением его власти, он согласился, чтобы мы пока остались в Амьене, и приказал отвезти нас в Бисетр. Тот, кто привык связывать со словом «Бисетр» идею тюрьмы, так названной в Париже, должен отпрянуть в ужасе, услышав, что они предназначены для такого обиталища. Мадам де ____, еще слабая от последствий своей болезни, схватилась за меня в порыве горя; но, будучи не в состоянии успокоить или утешить ее, мои мысли были настолько сбиты с толку, что я не начала по-настоящему осознавать наше положение, пока мы не вышли у ворот. Ночь была темной и мрачной, и наш первый вход был на кухню, такую, какой мое воображение рисовало подземную кухню разбойников в «Жиль Бласе». Здесь мы прошли церемонию обыска наших карманных книжек на предмет бумаг и писем, а наши сундуки были перерыты в поисках ножей и огнестрельного оружия. После этого нас проводили в жилье, которое я описала, и бедные священники, уже невыносимо стесненные, были вынуждены почти сдвинуть свои кровати, чтобы освободить место для нас. Я не буду причинять вам боль перечислением всех затруднений и бедствий, которые мы должны были преодолеть, прежде чем смогли даже отдохнуть. Мы нуждались во всем, и правила тюрьмы были таковы, что некоторое время было почти невозможно что-либо достать: но человеческий ум более гибок, чем мы часто склонны воображать; и через два дня мы смогли увидеть наше положение в этом лучшем свете (то есть как побег из Арраса), и дело подчинения наших тел нашему разуму должно быть достигнуто со временем. Мы здесь уже неделю. Мы достигли самой глубины унижения, принимали нашу ежедневную порцию хлеба вместе с остальными заключенными и завязали самую дружескую близость с тюремщиком.

После нашего прибытия я обнаружила, что в распоряжении о нашем переводе сюда я была записана как уроженка Нидерландов. Не знаю, как это вышло, но моя подруга настояла на том, чтобы я не исправляла эту ошибку, поскольку французы постоянно говорят о завоевании Брабанта, и она убеждена, что такое событие принесет мне свободу. Я не желаю ни того, ни другого, но, чтобы не расстраивать ее, я не говорю по-английски и избегаю двух или трех своих соотечественников, которые, как мне сказали, находятся здесь. Были здесь и другие английские семьи, которых недавно перевели, но французы так странно произносят наши имена, что я не смогла узнать, кто они такие.

19 ноября 1793 г.

Англичан в целом, особенно в последние годы, приучили питать весьма грозные представления о Бастилии и других государственных тюрьмах старого режима, и они, несомненно, были достаточно ужасны; однако до сих пор я не нашла оснований считать, что тюрьмы новой республики в чем-либо лучше. Единственная разница в том, что огромное число заключенных, которых из-за нехватки места вынуждены держать вместе, делает невозможным изолировать их, как прежде, и вместо того, чтобы содержаться за государственный счет, они теперь с большим трудом добывают пропитание на свои средства. Наше нынешнее пристанище — огромное здание примерно в четверти мили от города, изначально предназначавшееся для общей провинциальной тюрьмы. Место сырое и нездоровое, а вода настолько плохая, что я полагаю, длительное пребывание здесь такого количества заключенных должно привести к возникновению эндемических заболеваний. Каждый подход к дому охраняется, и никому не позволено останавливаться и смотреть на окна под страхом самому стать здешним обитателем. Нам строго запрещено любое внешнее общение, кроме как письменно; и каждый клочок бумаги, даже если это заказ на обед, проходит инквизицию трех разных людей, прежде чем дойдет до адресата, и, конечно, многие письма и записки теряются и вовсе не доходят. Здесь нет двора или сада, где заключенным разрешалось бы гулять, и единственное упражнение, которое они могут себе позволить, — это прогулки по сырым коридорам или небольшому двору (возможно, тридцать футов в квадрате), который часто пахнет так отвратительно, что воздух в самом доме кажется менее зловонным.

Наши товарищи по несчастью представляют собой пеструю компанию жертв природы, правосудия и тирании — безумцев, не осознающих своего положения, воров, которые этого заслуживают, и политических преступников, чья вина заключается в случайности рождения, подозрении в богатстве или сане священнослужителя. Среди последних — епископ Амьенский, о котором, как я помню, упоминала в предыдущем письме. Вы удивитесь, почему конституционный епископ, некогда популярный среди демократической партии, подвергся такому обращению. Истинным мотивом, вероятно, было унизить в его лице служителя религии, а предлогом — спор с Дюмоном в Якобинском клубе. Когда времена стали тревожными, епископ, возможно, счел благоразумным появиться в клубе, и представитель, встретив его там однажды вечером, начал очень грубо допрашивать его относительно его мнения о браках священников. М. Дюбуа ответил, что когда он будет обязан официально объясниться, он это сделает, но не считает клуб местом для подобных дискуссий, или что-то в этом роде. «Tu prevariques donc!—Je t'arrete sur le champ:» [«Как, ты увиливаешь! — Арестовываю тебя немедленно»], — епископ был немедленно арестован и препровожден в Бисетр, даже без возможности зайти домой и взять самое необходимое; а так как на его имущество сразу же наложили печати, он не смог получить ни смены белья, ни одежды, ни чего-либо еще — и это в то время, когда пенсии духовенству выплачиваются плохо, а любой предмет одежды стоит так дорого, что почти недоступен для людей со скромным достатком, и когда те, кто в ином случае был бы склонен помочь или приютить своих друзей, бросают их из страха самим оказаться замешанными в их несчастьях.

Но епископ, еще полный сил, лучше способен переносить эти лишения, чем большинство бедных священников, с которыми он находится в заключении: большинство из них — глубокие старики с почтенными сединами, и их рваные сутаны, скудная еда и жалкие постели причиняют мне сердечную боль. Дай Бог, чтобы постоянный вид такого множества страданий не сделал меня черствой! Несомненно, здесь есть люди, которые, какими бы ни были их чувства поначалу, теперь кажутся мало затронутыми этим. Те, кто слишком привык к сценам нищеты, как и те, кому они неведомы, нечасто бывают восприимчивы; и я иногда склонна спорить с нашей природой, что страдания, которые должны пробуждать в нас сострадание, и процветание, позволяющее нам облегчить их, должны иметь обратный эффект. И все же это настолько верно, что я едва ли когда-либо замечала, чтобы даже бедняки проявляли внимание друг к другу, а богатые, если и бывают часто благотворительны, не всегда сострадательны.*

* Наше положение в Бисетре, хотя и ужасное для людей, не привыкших к лишениям или заточению, и, по сути, жалкое, насколько это возможно, было все же Элизиумом по сравнению с тюрьмами других департаментов. В Сент-Омере заключенных часто беспокоили посреди ночи входом людей, которые с отвратительным знаком своего ордена (красными колпаками) и трубками во рту приходили ради забавы обыскивать их карманы, сундуки и т. д. В Монтрее дома заключения находились под управлением комиссара, чье обращение с женщинами-заключенными было слишком чудовищным для описания — две молодые женщины, в частности, отказавшиеся купить более мягкое обращение, были заперты в комнате на семнадцать дней. Вскоре после того, как я покинула Аррас, каждая тюрьма превратилась в вертеп ужаса. Жалкие обитатели были отданы на милость агентов Ле Бона, чья алчность, жестокость и распущенность превосходили все, что может вообразить гуманный ум. Иногда дома внезапно окружались вооруженным отрядом, заключенных среди зимы на несколько часов выгоняли во двор, пока их грабили, отбирая бумажники, пряжки, серьги или любые другие ценные вещи. В другое время их посещали те же военные отряды и лишали белья и одежды. Их вино и провизию также отбирали подобным образом — жен разлучали с мужьями, родителей с детьми, стариков подвергали самой дикой жестокости, а молодых женщин — еще более отвратительной непристойности. Любое общение, письменно или иным образом, часто запрещалось на многие дни подряд, и однажды был отдан приказ даже не впускать провизию, который не отменяли, пока заключенные не оказывались в состоянии полного истощения. В Отель-Дьё им запрещали набирать более одного кувшина воды в сутки. В «Провиданс» колодец три дня стоял без веревки, а когда несчастные женщины, заключенные там, просили людей выпросить воды у соседей, им отказывали, «потому что это для заключенных, а если Ле Бон узнает, он может рассердиться!» Окна закладывали не для того, чтобы предотвратить побег, а чтобы перекрыть доступ воздуха; и когда из-за всеобщего дефицита заключенные не могли добыть достаточно пищи для поддержания жизни, их скудные порции урезали у ворот под предлогом поиска писем и т. д. Людей, уважаемых как по положению, так и по характеру, заставляли чистить тюрьмы и отхожие места, в то время как их низкие и наглые тираны наблюдали и оскорбляли их. Когда один из домов заключения загорелся, вокруг была выставлена охрана с приказом стрелять по тем, кто попытается бежать. Моя память слишком верно запечатлела эти и еще большие ужасы, но любопытство было бы слишком дорого оплачено этим рассказом. Я добавила эту заметку спустя несколько месяцев после написания письма, к которому она прилагается.

20 ноября.

Помимо дворянства и духовенства этого департамента, нашими спутниками является также ряд жителей Лилля, арестованных при обстоятельствах, необычайно чудовищных, даже там, где чудовищность является характеристикой почти каждого действия. В августе был издан декрет, обязывающий всех дворян, священнослужителей и их слуг, а также всех лиц, состоявших на службе у эмигрантов, покинуть Лилль в течение сорока восьми часов и запрещающий им проживать в пределах двадцати лье от границ. Изгнанные таким образом из своих домов, они нашли убежище в разных городах на предписанном расстоянии, но едва они прибыли и потратились на обустройство, как их арестовали как чужестранцев* и препроводили в тюрьму.

* Полагаю, я уже отмечала, что термин «чужестранец» в то время применялся не только к иностранцам, но и к тем, кто прибыл из одного города в другой, кто находился в гостиницах или в гостях у друзей.

Здесь будет уместно отметить поведение правительства по отношению к городам, которые были осаждены. Тьонвиль*, чьей доблестной обороне в 1792 году Франция обязана отступлением пруссаков и спасением Парижа, впоследствии постоянно упрекали в аристократизме; и когда жители отправили депутацию просить о возмещении ущерба, который город понес во время бомбардировки, член Конвента пригрозил им с трибуны «возмещением ударами палок!», то есть, на нашем родном языке, хорошей трепкой.

* Вимпфен, который командовал там и чье поведение в то время вызывало восторженное восхищение, был вынужден, вероятнее всего, неблагодарностью и дурным обращением Конвента, возглавить партию федералистов. Эти законодатели постоянно хвастаются тем, что подражают римлянам и превосходят их, и несомненно, что их неблагодарность породила не одного Кориолана. Разница в том, что они ревнуют не о свободе страны, а о собственной безопасности.

Жители Лилля, которые были столь же полезны в сдерживании продвижения австрийцев, долгое время безрезультатно подавали прошения о получении сумм, уже выделенных на их помощь. С дворянством и другими лицами оттуда, которые были арестованы, как только стало известно, что они лилльцы, обращались с особой суровостью*; а революционная армия**, со знаменем в виде гильотины, недавно терзала город и окрестности Лилля, как если бы это была завоеванная страна.

* Комендант Лилля по прибытии в Бисетр был лишен значительной суммы денег и некоторого количества серебряной посуды, которую он по несчастью взял с собой в качестве обеспечения. Из этого ему должны выдавать по пятьдесят ливров бумажными деньгами за раз, что, согласно курсу обмена и ценам на все, составляет, полагаю, около половины гинеи. ** Революционная армия была впервые создана по приказу якобинцев с целью обыска стран в поисках провизии и доставки ее в Париж. Под этим предлогом был произведен набор всех самых отчаянных негодяев, которых только можно было собрать. Они были разделены на роты, каждая со своей сопровождающей гильотиной, а затем распределены по разным департаментам: они получали чрезвычайное жалованье и, казалось, не подчинялись никакой дисциплине. Многие из них отличались изображением гильотины в миниатюре и только что отрубленной головы на своих патронных сумках. Невозможно описать и половины злодеяний, совершенных этими бандитами: везде, куда они приходили, их считали бичом, и каждое сердце сжималось при их приближении. Лекуантр из Версаля, член Конвента, жаловался, что банда этих мерзавцев ворвалась ночью в дом фермера, одного из его арендаторов, и, связав семью по рукам и ногам и забрав все, что смогли найти, они поставили фермера босыми ногами на жаровню с горячей золой, чтобы заставить его открыть, где он спрятал серебро и деньги, а получив их, они открыли все сосуды с вином и ушли.

Вы не должны думать, что это был грабеж, а исполнители — обычные воры; все было в обычной форме — «во имя закона» и на службу республике; и я упоминаю этот случай не как примечательный, а лишь потому, что он был отмечен в Конвенте. Тысячи событий такого рода, даже еще более чудовищных, происходили, но пострадавшие, у которых не было средств ни для защиты, ни для жалобы, были вынуждены из осторожности молчать.

Гарнизон и Национальная гвардия, возмущенные совершаемыми ими ужасами, заставили их убраться. Даже жители Дюнкерка, чье сопротивление англичанам, пока французская армия собиралась для их спасения, было, возможно, важнее десяти побед, с тех пор запугивались комиссарами, трибуналами и гильотинами так, как если бы они были уличены в продаже города. Короче говоря, при этой филантропической республике преследование, кажется, очень точно соразмерно оказанным услугам. Ревнивое и подозрительное правительство не забывает, что та же энергия характера, которая позволила народу защитить себя от внешнего врага, может также сделать его менее покорным внутреннему угнетению; и, вместо того чтобы отплатить им благодарностью, на которую они имеют право, оно относится к ним при всех случаях как к противникам, которых оно одновременно боится и ненавидит.

22 ноября. Мы сегодня гуляли во дворе с генералом Лавёром, который за поступок, принесший бы ему признание в любой другой стране, здесь отстранен от командования. Когда Кюстин за несколько недель до своей смерти покинул армию, чтобы посетить некоторые соседние города, командование перешло к Лавёру, который получил вместе с другими официальными бумагами список паролей, которые, вероятно, были составлены некоторое время назад и не изменены в соответствии с переменами дня, содержал, среди прочих, слова «Кондорсе» — «Конституция»; и они, в свою очередь, были выданы. На суде над Кюстином это стало частью его обвинения. Лавёр, вспомнив, что это обстоятельство произошло в отсутствие Кюстина, счел своим долгом взять вину, если таковая имелась, на себя и написал в Париж, чтобы объяснить дело так, как оно обстояло на самом деле; но его прямота, не принеся пользы Кюстину, навлекла преследование на него самого, и единственным ответом на его письмо был приказ об аресте. После того как его таскали из города в город, как преступника, и часто держали в темницах и общих тюрьмах, он был в конце концов водворен сюда.

Не знаю, являются ли принципы генерала республиканскими, но у него весьма демократическая пара усов, которые он время от времени поглаживает и, кажется, лелеет с большой нежностью. Он, однако, человек благовоспитанный и выражает такую тревогу за судьбу своей жены и детей, которые сейчас в Париже, что нельзя не проникнуться к нему интересом. Поскольку агенты республики никогда не ошибаются в сторону упущения, они арестовали адъютанта г-на Лавёра вместе с ним; и другой офицер из его знакомых, который был отстранен и жил в Амьене, разделил ту же участь только за попытку оказать ему пустяковую услугу. Этот джентльмен зашел к Дюмону, чтобы попросить, чтобы слуге генерала Лавёра разрешили входить и выходить из тюрьмы по поручениям своего господина. Позавтракав вместе и поговорив в очень вежливых тонах, Дюмон сказал ему, что раз он так заботится о своем друге, он отправит его составить последнему компанию, и по окончании визита он был отправлен заключенным в Бисетр.

Возможно, большая часть из трех-четырехсот тысяч человек, ныне заключенных по подозрению, была арестована по столь же малосущественным причинам.

Я начинаю опасаться, что мое здоровье не выдержит тягот длительного пребывания здесь. У нас нет камина, и мы иногда мерзнем от сквозняков из дверей и крыши; в другое время слабеем и изнываем от нездорового воздуха, производимого столькими живыми телами. Вода, которую мы пьем, не лучше воздуха, которым мы дышим; хлеб (который сейчас везде редок и плох) содержит такую смесь ячменя, ржи, испорченной пшеницы и всякого мусора, что, вместо того чтобы питаться им, я ежедневно теряю силы и аппетит. И все же это не худшие из наших страданий. Отрезанные от общества, жертвы деспотичного и беспринципного правительства, способного на все, и не зная, какая судьба нас ждет, мы временами бываем подавлены тысячами мрачных предчувствий. Я могла бы, конечно, похвастаться своей стойкостью и сделать из себя героиню на бумаге с такими же малыми затратами слов, каких мне стоило записать свою трусость: но я неудачного склада и думаю либо слишком много, либо слишком мало (не знаю, что именно) для женщины-философа; к тому же философия входит в такую дурную славу, что, не обладая реальностью, ее название не стоит того, чтобы его присваивать.

Бедный старый священник сказал мне только что (пока Анжелика чинила его черный сюртук белыми нитками), что они оставили в месте, где были заключены в последний раз, большое количество белья и других необходимых вещей; но по прямому приказу Дюмона им не позволили взять с собой ни одной вещи. Тюремщику, кажется, тоже угрожали увольнением за то, что он снабдил одного из них рубашкой. В Англии, где, я полагаю, вы сочетаете политическую целесообразность, насколько можете, со справедливостью и человечностью, эти жестокости, одновременно мелкие и изощренные, покажутся невероятными; и сами французы, которые по крайней мере стыдятся их, если не страдают от них, вынуждены искать убежище в воображаемом паллиативе «состояния революции». И все же, допуская необходимость заключения этих стариков, не может быть никакой нужды сваливать их вместе в грязи и нищете и добавлять к страданиям лет и немощи страдания от холода и нужды. Если, действительно, состояние революции требует таких дел и подразумевает оправдание для них, я не могу не пожелать, чтобы французы остались такими, какими были, ибо я не знаю никаких политических перемен, которые могли бы компенсировать превращение цивилизованной нации в народ дикарей. Не поедание желудей или рагу, хорошо напудренная голова или украшенная красными перьями составляют разницу между варварством и цивилизацией; и я боюсь, если французы будут продолжать так, как начали, преимущество в морали будет значительно на стороне неотесанных дикарей.

Разговоры в тюрьме были сильно заняты судьбой английского джентльмена, который недавно покончил с собой в доме заключения в Амьене. Его заточение поначалу глубоко подействовало на его дух, и его меланхолия, усиливаясь при мысли о долгом задержании, закончилась помрачением рассудка и привела к этому последнему акту отчаяния. Я никогда не слышу о самоубийстве без сострадания, смешанного с ужасом, ибо, возможно, простое сочувствие — слишком легкое чувство, чтобы быть вызванным событием, которое напоминает нам, что мы восприимчивы к степени страдания, слишком великой, чтобы ее вынести — слишком сильной для усилий инстинкта, размышления и религии. Я могла бы морализировать о необходимости привычного терпения и пользе подготовки ума к великим бедам через философское перенесение малых; но я в Бисетре — ветры свистят вокруг меня — я окружена мелкими невзгодами, и мы не рассуждаем с выгодой о терпении, пока нам есть что терпеть. Презрение Сенеки к вещам этого мира было, несомненно, внушено во дворце Нерона. Он не трактовал бы эту тему так хорошо в опале и бедности. Не думайте, что я притворяюсь приятной, ибо я пишу в трезвой печали убеждения, что человеческая стойкость часто не лучше, чем напыщенная теория, основанная на самолюбии и самообмане.

Я была удивлена, встретив среди наших сокамерников ряд голландских офицеров. Я узнала, что они некоторое время находились в городе под честное слово и были отправлены сюда Дюмоном за отказ позволить своим людям работать на укреплениях. Французское правительство и его агенты презирают законы войны, соблюдавшиеся до сих пор; они считают их своего рода «военной аристократией», и они претендуют, на том же принципе, на освобождение от права наций. Оратор Конвента недавно хвастался, что чувствует себя бесконечно выше предрассудков Гроция, Пуфендорфа и Вателя, которые он называет «дипломатической аристократией». Такие возвышенные духи думают, что, поскольку они отличаются от остального человечества, они превосходят его. Подобно Икару, они пытаются лететь и постоянно барахтаются в грязи. Простой здравый смысл давно указал правило действия, отступление от которого фатально как для наций, так и для индивидов. Англия, как и Франция, предоставила свои примеры; и анналы гения во всех странах полны страданий эксцентричности. Тот, кто следил за ходом Французской революции, будет, я полагаю, убежден, что величайшие беды, сопровождающие ее, были вызваны показным презрением к принятым максимам. Обычные бандиты, действующие только из желания грабежа, или люди, ошибающиеся только по невежеству, не могли бы покорить целый народ, если бы им не помогали узколобые философы, которые стремились принести в жертву свою страну тщеславию проведения экспериментов и мало заботились о том, хороши их системы или плохи, лишь бы их прославляли как их авторов. И все же, где они теперь? Скитаются, изгнанные и дрожащие перед судьбой своих последователей и сообщников. Бриссотинцы, принесенные в жертву партией, даже худшей, чем они сами, умерли, не вызвав ни жалости, ни восхищения. Их падение рассматривалось как естественное следствие их возвышения, и мужество, с которым они встретили смерть, не получило никакой дани, кроме холодного и простого комментария, неотличимого от новостей дня и заканчивающегося вместе с ними.

Декабрь.

Прошлой ночью, после того как мы спали около часа (ибо привычка, которая «убаюкивает мокрого юнгу на высокой и головокружительной мачте», примирила нас со сном даже здесь), нас встревожил топот ног и внезапное отпирание нашей двери. Наши опасения не дали нам времени на догадки — в одно мгновение в комнату вошел неприятного вида малый с фонарем, два солдата с обнаженными саблями и большая собака! Вся компания прошла, словно процессией, до конца помещения и, молча осмотрев кровати по обе стороны, ушла. Нелегко описать, что мы пережили в этот момент: что касается меня, я думала только о сентябрьских расправах и частых предложениях якобинцев и Конвента расправиться с «подозрительными» и действительно решила, что собираюсь закончить свое существование «по-революционному». Я не знаю теперь цели этих визитов, но нахожу, что они не необычны и, скорее всего, предназначены для того, чтобы напугать заключенных.

После многих расспросов и сообщений я с огорчением узнала, что г-н и г-жа Д____ были доставлены в Аррас и находились там еще до того, как я покинула его. Письма, отправляемые в разные тюрьмы и из них, читаются столькими людьми и проходят через столько рук, что неудивительно, что мы не слышали друг о друге. Насколько я могу узнать, они получили разрешение после своего первого ареста переехать в дом в окрестностях Дурлана на несколько дней из-за здоровья г-жи Д____, которое пострадало от проведения лета в городе, и что при взятии Тулона они были снова арестованы во время визита и доставлены в дом заключения в Аррасе. Я тем более беспокоюсь за них, так как кажется, что они были не готовы к такому событию; и поскольку на их имущество были наложены печати, я боюсь, что они должны нуждаться во всем. Мне, возможно, удалось бы добиться их перевода сюда, но друг Флёри из Арраса, по-видимому, не думал, когда Конвент отменил все остальные части христианства, что они намерены по-прежнему требовать частичного соблюдения восьмой заповеди декалога; и, «украв» в духе Древнего Пистоля слишком уж заметно, Ле Бон, чтобы обезопасить его от внимания или преследования, отправил его на границы в качестве комиссара.