«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах»

Я не читала газет во время своей болезни и сегодня развлекалась большим пакетом. Генерал Ушар, как я узнала, арестован за то, что, как они говорят, он мог бы сделать, не загнал всю английскую армию в море после снятия осады Дюнкерка; хотя еще несколько недель назад их величайшие надежды едва ли доходили до освобождения города: но их страхи утихли, и теперь у них есть досуг, чтобы быть ревнивыми; и я не знаю ситуации, которой меньше всего можно позавидовать при нынешнем правительстве, чем положение успешного генерала. — Среди всех своих важных занятий Конвент нашел время принять декрет, обязывающий женщин носить национальную кокарду под страхом тюремного заключения; а муниципалитет великолепного Парижа приказал, чтобы королевская семья в будущем пользовалась оловянными ложками и ела черный хлеб!

18 октября.

Я начинаю очень беспокоиться о г-не и г-же Д____. Я писала несколько раз и до сих пор не получаю ответа. Боюсь, что они находятся в более строгом заключении, чем я, или что наши письма пропадают. Слуга г-жи де ____ был здесь сегодня утром, и в Перонн не приходило никаких писем, если только, как пытается убедить меня моя подруга, человек не решился передать их в присутствии охраны, которая par excellence (по преимуществу) оказалась яростным якобинцем. — Мы были огорчены известием, что очень элегантный экипаж г-жи де ____ был реквизирован и взят для перевозки жестянщика и двух кузнецов, которые отправлялись в Париж с миссией — что две лучшие лошади ее фермера были загнаны до смерти тяжелой работой по доставке провизии в армию и что теперь они вырубают молодой лес в ее имении, чтобы делать пики. — Печати все еще на нашем имуществе, и охрана остается во владении, что заставило нас тратиться на покупку множества предметов, без которых мы не могли обойтись: ибо, осматривая багаж после нашего прибытия, мы обнаружили, что он значительно уменьшился; и это случилось почти со всеми людьми, которые были арестованы. Наши подозрения естественно падают на драгун, и неудивительно, что они пытаются воровать у тех, кто, как они уверены, не посмеет подать никакой жалобы.

Многие из наших сокамерников смущены тем, что их слуги покинули их. — Некий Колло д'Эрбуа, член Комитета общественного спасения, предложил Конвенту собрать всех дворян, священников и подозрительных людей в различные здания, которые должны быть предварительно заминированы для этой цели, и при малейшем признаке восстания взорвать их всех вместе. — Вы, возможно, заключите, что такой проект был встречен с ужасом, а его автор — как чудовище. Наш гуманный законодательный орган, однако, очень хладнокровно отправил его в комитет для обсуждения, не обращая внимания на ужас и опасения, которые сама мысль о подобном предложении должна внушать тем, кто является предназначенными жертвами. Я сама не могу поверить, что этот отвратительный план предназначен для исполнения, но он, тем не менее, вызвал много тревоги у робких умов и стал отчасти причиной ухода слуг, о которых я только что упоминала. Те, кто был достаточно привязан к своим хозяевам и хозяйкам, чтобы терпеть заключение и лишения Maison d'Arret, дрожат при мысли о том, что их вовлекут в общую гибель от взрыва пороха; и мужчины, кажется, имеют меньше мужества, чем женщины, по крайней мере, больше последних согласились остаться здесь. — Было чудовищно публиковать такую концепцию, хотя, возможно, ничего не имелось в виду, так как это может лишить многих людей верных слуг в то время, когда они наиболее необходимы.

У нас здесь есть революционный трибунал с его обычным спутником — гильотиной, и казни теперь стали очень частыми. Я не знаю, кто является страдальцами, и избегаю расспрашивать из страха услышать имя кого-то из знакомых. Насколько я могу судить, суды слишком скоротечны, и требуется мало иных доказательств, кроме состояния, ранга и связей обвиняемого. Депутат, который является комиссаром этого департамента, — некий Ле Бон, бывший священник — и, как я понимаю, аморального и кровожадного характера, и именно он в основном направляет вердикты присяжных в соответствии со своей личной ненавистью или личным интересом. — У нас недавно был очень печальный пример ужаса, созданного этим трибуналом, а также представлений, которые преобладают о его правосудии. Джентльмен из Кале, который имел должность при правительстве, был обвинен в некоторой нерегулярности в своих счетах и, как следствие, взят под арест. Дело стало серьезным, и он был приказан в тюрьму как предварительная мера к суду. Когда офицеры вошли в его квартиру, чтобы забрать его, рассматривая судебную процедуру как простую формальность и заключив, что решено принести его в жертву, он в припадке отчаяния схватил каминные щипцы, бросил их в людей и, пока они убегали звать на помощь, покончил с собой, перерезав артерии. — Выяснилось после смерти этого несчастного человека, что обвинение против него было беспочвенным и что ему просто нужно было время, чтобы привести в порядок свои бумаги, чтобы полностью оправдать себя.

19 октября.

Нас беспокоят почти каждую ночь прибытием новых заключенных, и мой первый вопрос утром всегда: «N'est il pas du monde entre la nuit?» (Разве ночью никто не прибыл?) — Обычный ответ Анжелики — стон и: «Ah, mon Dieu, oui; Une dixaine de pretres; ou, Une trentaine de nobles:» (Ах, Боже мой, да; десяток священников или двадцать-тридцать дворян). И я замечаю, что глубина стона почти пропорциональна качеству человека, которому она сочувствует. Таким образом, стон по графу, маркизе или священнику гораздо более слышен, чем по простой дворянке или купцу; и прибытие епископа (особенно если не из числа конституционного духовенства) объявляется в более печальном ключе, чем по любому другому.

Когда я гуляла во дворе сегодня утром, ко мне обратилась женщина, в которой я сразу узнала Викторию, очень хорошенькую couturiere (швею), которая работала на меня, когда я была в Пантемоне, и которая шила ваши последние голландские рубашки. Я была немало удивлена, увидев ее в такой ситуации, и отвела ее в сторону, чтобы узнать ее историю. Я обнаружила, что ее мать умерла, а брат, открыв небольшую лавку в Сент-Омере, нанял ее, чтобы она жила с ним. Будучи моложе двадцати пяти лет, по последнему требованию он был обязан отправиться в армию и оставить ее вести дела в одиночку. Через три недели ее арестовали в полночь, посадили в телегу и привезли сюда. У нее не было времени принять какие-либо меры предосторожности, и их маленькая торговля галантереей, а также некоторая работа, которая была у нее на руках, были брошены на произвол людей, которые ее арестовали. У нее есть основания полагать, что ее преступление состоит в том, что она не посещала конституционную мессу; и что ее обвинитель — член одного из городских комитетов, который с момента отъезда ее брата преследовал ее с бесчестными предложениями и, получив отпор, выбрал этот метод, чтобы отомстить ей. Ее догадка, скорее всего, верна, так как с момента ее заключения этот человек пытался заключить с ней своего рода сделку ради ее освобождения.

Я действительно обеспокоена за это бедное создание, которое в настоящее время является очень хорошей девушкой, но если она останется здесь, она не только будет лишена средств к существованию, но, возможно, ее мораль может быть непоправимо испорчена. Она сейчас размещена в комнате с десятью или дюжиной мужчин, и дом настолько переполнен, что я сомневаюсь, хватит ли у меня влияния, чтобы обеспечить ей более приличную квартиру.

К чему может привести эта странная политика, которая так подвергает разорению и нужде девушку двадцати одного года — не за какое-либо открытое нарушение закона, а просто за ее религиозные убеждения; и это, к тому же, в стране, которая провозглашает терпимость основой своего правительства?

Моя подруга, г-жа де ____, ужасно скучает; она не неспособна развлекать себя, но здесь лишена средств. У нас нет угла, который мы могли бы назвать своим, чтобы посидеть, и нет уединения, когда мы хотим быть подальше от толпы, кроме моего чулана, где мы можем видеть только при свечах. Кроме того, она сожалеет о своих занятиях и планах на зиму. Она начала писать святую Терезу и переводить итальянский роман, и почти завершила обучение дюжины канареек, которые через месяц так восхитительно аккомпанировали бы арфе, что заглушили бы звук инструмента. Я полагаю, если бы у нас было еще несколько квадратных дюймов пространства, она была бы искушена, если не привезти весь хор, то по крайней мере утешить себя двумя особыми любимцами, отличающимися любопытными хохолками и кольцами вокруг шеи.

При всех этих женских склонностях она очень мила, и ее случай действительно необычайно жесток и несправедлив. Оставшись в раннем возрасте на попечении брата, она была помещена им в Пантемон (где я впервые познакомилась с ней) с намерением убедить ее принять постриг; но, обнаружив ее неприязнь к монастырю, она оставалась лишь пансионеркой, пока очень выгодный брак с маркизом де ____, который годился ей в отцы, не обеспечил ей освобождение. Около двух лет назад он умер и оставил ей весьма значительное состояние, которое революция сократила почти до одной трети его прежней стоимости. Граф де ____, ее брат, был одним из первых патриотов и с большой теплотой принял дело народа; но, чудом избежав сентябрьских убийств 1792 года, он немедленно эмигрировал.

Таким образом, моя бедная подруга, запертая братом до двадцати двух лет в монастыре, затем принесенная в жертву на три года мужу с неприятным характером и неподходящим возрастом, теперь лишена первой свободы, которой она когда-либо наслаждалась, и несет ответственность за поведение человека, над которым не имеет никакого влияния. Поэтому неудивительно, что она не может примириться со своим нынешним положением, и я действительно часто больше беспокоюсь за нее, чем за себя. Отрезанная от своих обычных ресурсов, она не имеет другого развлечения, кроме блуждания по дому; и если другие причины ее беспокойства не увеличиваются, они, по крайней мере, становятся более невыносимыми из-за ее неспособности заполнить свое время. — Это происходит не от недостатка понимания, а от того, что она никогда не была приучена думать. Ее ум напоминает тело, которое слабо не по природе, а от недостатка упражнений; и количество лет, которые она провела в монастыре, придало ей ту смесь ребячества и романтизма, которая, делая фривольности необходимыми, делает ум неспособным к усилию или самоподдержке.

20 октября.

Несчастная королева, после суда, длившегося несколько дней, во время которого она, кажется, вела себя с большим достоинством и стойкостью, больше не чувствует сожалений своих друзей или злобы своих врагов. Удивительно, что я еще не слышала, чтобы ее смерть упоминалась в тюрьме — все выглядят серьезными и предпочитают молчать. Я полагаю, что ее смерть не произвела такого всеобщего эффекта, как смерть короля, и каковы бы ни были мнения людей, они боятся их выражать: ибо говорят, хотя я не знаю, с какой правдой, что мы окружены шпионами, и несколько человек, которые выглядят как заключенные, подобные нам, были указаны мне как объекты этого подозрения.

Я не претендую на то, чтобы взять на себя защиту вменяемых королеве ошибок — однако я думаю, что есть некоторые, по крайней мере, в которых можно вполне справедливо усомниться. Сострадание не должно делать меня адвокатом вины — но я могу, не жертвуя моралью ради жалости, рискнуть заметить, что многие скандальные истории, распространяемые в ущерб ей, возникли при рождении дофина*, что создало столь непреодолимое препятствие для видов герцога Орлеанского.

* Почти в то же время и по тому же поводу были литературные сторонники герцога Орлеанского, которые пытались убедить народ, что человек в железной маске, который так долго возбуждал любопытство и ускользал от догадок, был настоящим сыном Людовика XIII — и Людовик XIV, следовательно, был подставным лицом и лишь незаконнорожденным отпрыском кардинала Мазарини и Анны Австрийской — что дух амбиций и интриг, который характеризовал этого министра, подсказал эту замену законному наследнику, и что страхи королевы и неразбериха того времени вынудили ее согласиться: «Эта нелепая точка зрения, абсурдность которой демонстрируется известными историческими датами, имела сторонников во Франции — она была направлена на то, чтобы унизить правящий дом и убедить народ, что трон не принадлежит потомкам Людовика XIV, принца, тайно подмененного, но потомству второго сына Людовика XIII, который является родоначальником Орлеанской ветви и который признан как потомок законно и без возражений короля Людовика XIII». — Новые соображения о железной маске, Мемуары Ришелье.

Автор вышеупомянутых мемуаров добавляет, что после взятия Бастилии были предприняты новые попытки распространить это мнение и что он сам опроверг его многим людям, представив оригинальные письма и бумаги, достаточно демонстрирующие его абсурдность.

— Он мог надеяться, благодаря популярности, вытеснить детей графа д'Артуа, которого ненавидели; но непосредственный наследник короны мог быть устранен только путем возбуждения подозрений в его законности. Эти претензии, это правда, были столь абсурдны и даже невероятны, что если бы они были выдвинуты в то время, никакой вывод в пользу королевы не был бы сделан из них; но поскольку существование таких проектов, какими бы абсурдными и несправедливыми они ни были, было с тех пор доказано, можно теперь, с большой видимостью разума, придать им некоторый вес в ее оправдание.

Дело об ожерелье нанесло бесконечный вред репутации королевы; однако примечательно, что самые яростные из якобинцев молчат по этому поводу, насколько это касалось ее, и всегда упоминают кардинала де Рогана в выражениях, которые предполагают, что он является виновной стороной: но, «каковы бы ни были ее ошибки, ее горе заслуживает сострадания»; и, возможно, моралист, который не слишком суров, может найти некоторое оправдание для принцессы, которая в возрасте шестнадцати лет, возможно, не имея ни одного настоящего друга или бескорыстного советчика, стала необузданным идолом самого распутного двора в Европе. Даже ее враги не делают вид, что ее судьба была столь же заслуженным наказанием, как политической мерой: они утверждают, что пока ее жизнь была еще пощажена, доблесть их войск сдерживалась возможностью переговоров; и что теперь, когда ее больше нет, ни народ, ни армии не ожидают ничего, кроме проклятий или мести, они будут более готовы перейти к самым отчаянным крайностям. — Вы сочтете это варварским видом политики, и, рассматривая ее как национальную, она кажется не менее абсурдной, чем варварской; но для Конвента, чьи взгляды, возможно, простираются не дальше, чем спасение своих голов, хищение и получение своих восемнадцати ливров в день, такие меры и такой принцип действий не являются ни неразумными, ни необъяснимыми: «ибо мудрость цивилизованных наций — не их мудрость, и пути цивилизованных людей — не их пути»*.

* Я была проинформирована джентльменом, который видел, как королева проходила по пути к казни, что короткая белая ночная рубашка и чепец, которые она носила, были обесцвечены дымом и что весь ее вид, казалось, был предназначен, если возможно, унизить ее в глазах толпы. Благожелательный ум с удовольствием вспомнит, что даже враги королевы признают за ней стойкость и энергию характера, которые должны были противодействовать этой мелочной злобе и сделать ее неспособной вызвать какие-либо эмоции, кроме презрения. По прибытии в Консьержери она попросила некоторые предметы первой необходимости; но гуманный муниципалитет Парижа отказал в них под предлогом, что требование противоречит системе la sainte elagite — «святого равенства».

— Сообщалось, что королеве предлагали жизнь и свободу удалиться в Сен-Клу, ее любимую резиденцию, если она убедит врага снять осаду Мобежа и отступить; но что она отказалась вмешиваться.

Аррас, 1793 г.

За несколько дней до битвы, в результате которой Мобеж был освобожден, у нас были очень мрачные предчувствия, и если бы французская армия была неудачлива и вынуждена отступить, не исключено, что жизни тех, кто задержан в Maison d'Arret (доме заключения), могли быть принесены в жертву под предлогом успокоения народа и чтобы придать некоторое доверие подозрениям, столь усердно внушаемым, что все их поражения вызваны внутренними врагами. Моей первой заботой, как только я смогла спуститься вниз, было проверить, предлагает ли дом какие-либо средства к бегству в случае опасности, и я полагаю, если бы мы могли сохранить самообладание, это могло бы быть осуществимо; но я так мало могу полагаться на свои силы и дух, если возникнет такая необходимость, что, возможно, утешение от знания, что у меня есть ресурс, — единственное благо, которое я когда-либо извлекла бы из этого.

21 октября.

Я сегодня сделала открытие весьма неприятного характера, которое г-жа де ____ до сих пор осторожно скрывала от меня. Все англичане и другие иностранцы, находящиеся в подобных обстоятельствах, теперь без исключения арестованы, и конфискация их имущества декретирована. Неясно, распространяется ли закон на носильную одежду, но я обнаруживаю, что на этом основании Комитет Перонна упорствует в отказе снять печати с моего имущества или разрешить мне снабжаться какими-либо предметами первой необходимости вообще. В других местах они поставили двух, четырех, и, как мне говорят, даже до шести охранников в домах, принадлежащих англичанам; и эти охранники, помимо того, что им платят по два шиллинга в день, жгут дрова, пируют вином и грабят в деталях все, что могут найти, в то время как несчастный владелец голодает в Maison d'Arret и не может получить разрешения забрать хотя бы одну вещь для собственного пользования. — Оправдание этой мелочной меры состоит в том, что, согласно сообщению дезертира, сбежавшего из Тулона, лорд Худ повесил некоего Бове, члена Конвента. Я не сомневаюсь, что сообщение ложно и, скорее всего, сфабриковано Комитетом общественного спасения, чтобы оправдать акт несправедливости, задуманный заранее.

Нет нужды распространяться об ужасе того, чтобы делать людей, живущих здесь под верой нации, ответственными за события войны, и шепчутся, что даже народ немного стыдится этого; однако правительство не удовлетворено тем, что делает нас ответственными за то, что действительно происходит, но они приписывают акты жестокости нашим соотечественникам, чтобы оправдать те, которые совершают сами, и мстят за воображаемые обиды существенной местью. — Лежандр, член Конвента, предложил с самой благожелательной изобретательностью, чтобы тени вышеупомянутого Бове были умилостивлены выставлением г-на Латтрелла в железной клетке на удобное время, а затем повешением его.

Джентльмен из Амьена, недавно арестованный, когда случайно оказался здесь по делам, сообщает мне, что г-н Латтрелл сейчас находится в общей тюрьме того места, помещенный с тремя другими лицами в жалкую квартиру, настолько маленькую, что нет места пройти между их кроватями. Я понимаю, что ему советовали подать прошение Дюмону о переводе в Maison d'Arret, где у него было бы больше внешних удобств; но он отверг этот совет, несомненно, из презрения, которое делало ему честь, и предпочел страдать от всего, что может причинить низкая злоба этих негодяев, нежели просить о каком-либо размещении в качестве одолжения. — Выделение г-на Латтрелла из любого другого английского джентльмена является столь же доказательством невежества, сколь и низости; но в этом, как и во всем остальном, нынешнее французское правительство еще более порочно, чем абсурдно, и наша насмешка подавляется нашим отвращением.

22 октября.

Homme d'affaires (агент) г-жи де ____ был здесь сегодня, но новостей из Амьена нет. Я не знаю, что предполагать. Мое терпение почти истощено, а дух утомлен. Если бы я не была сейчас облегчена отдаленной перспективой некоторых перемен к лучшему, мое положение было бы невыносимым. — «О мир! о мир! если бы твои странные мутации не заставляли нас ждать тебя, жизнь не уступила бы старости». Мы умирали бы раньше времени, даже от моральных болезней, не подкрепленных физическими; но неопределенность человеческих событий, которая является «червем в бутоне» счастья, для несчастных — ободряющее и утешительное размышление. Так я влачу существование уже несколько недель, откладывая, так сказать, свою жизнь, без всякого ресурса, кроме простой философии «nous verrons demain» (мы увидим завтра).

Наконец наши надежды и ожидания стали менее общими, и если мы не получим нашу свободу, мы, возможно, сможем по крайней мере получить более подходящую тюрьму. Я признаюсь, источник наших надежд и защитник, которого мы нашли, не того достоинства, чтобы быть представленными вашему вниманию цитатами из белых стихов или обрывками сентиментальности; ибо хотя верх лестницы не совсем так высок, первые ступени так же низки, как у Бена Боулинга.

Доверенный слуга г-жи де ____, который пришел сегодня, случайно узнал, что человек, который раньше работал у портного маркиза, (вследствие, я полагаю, политического призвания) бросив торговлю старой одеждой, в которой он приобрел некоторую известность, стал ведущим патриотом и является одним из тайных советников Ле Бона, представителя. Флери возобновил знакомство с этим человеком, проконсультировался с ним о нашей ситуации и получил обещание, что он использует свое влияние у Ле Бона от нашего имени. Под этим блестящим покровительством весьма вероятно, что мы можем получить приказ о переводе в Амьен или, возможно, добиться нашего полного освобождения. Мы уже написали Ле Бону по этому поводу, и Флери должен провести конференцию с нашим другом-портным через несколько дней, чтобы узнать об успехе его посредничества; так что, я надеюсь, дело не будет долго оставаться в неизвестности.

Сегодня у нас был весьма снисходительный стражник, который, позволив слуге сделать несколько шагов за ворота, дал нам возможность услышать это приятное известие; а также, в качестве эпизода, что, поскольку кавалерии потребовались сапоги, все сапоги в городе прошлой ночью были реквизированы, и так как Флёри, к несчастью, лег спать до того, как в его гостинице был произведен обыск, сегодня утром он обнаружил, что остался без сапог, причем весьма бесцеремонно. Когда-то он был известным патриотом и оракулом в доме мадам де ____, но наше заключение уже пошатнуло его принципы, а эта конфискация его «превосходных английских сапог», полагаю, завершила его переход на другую сторону.

25 октября.

Я прервала свой дневник на три дня, чтобы ухаживать за своей подругой, мадам де ____, которая заболела. Беспокойство, недостаток свежего воздуха и движения вызвали небольшую лихорадку, которая от обычного в этой стране способа лечения значительно усилилась. Ее недомогание, правда, не слишком меня встревожило, чего нельзя сказать о ее медицинских помощниках, и мне кажется почти сверхъестественным, что она избежала опасности их предписаний. Во время собственной болезни я полагалась на природу и на то, что мне назначали в подобных случаях, но за мадам де ____ я была менее спокойна и, желая получить более квалифицированный совет, попросила немедленно прислать врача. Если бы у нее был апоплексический удар, она бы неминуемо умерла, ибо поскольку никто, даже врачи, не может войти без разрешения муниципального дивана, прошло полдня, прежде чем удалось получить этот пропуск. Наконец, врач и хирург прибыли, и я не знаю, почему ученые мужи должны внушать нам больше доверия одним своим видом, чем другие, но признаюсь, когда я увидела врача в белом камлотовом сюртуке, подбитом розовым цветом, а хирурга в грязном белье, с золотой пуговицей и петлицей на шляпе, я начала дрожать за свою подругу. Мои женские предрассудки, однако, в данном случае меня не обманули. После обычных вопросов пациентке объявили, что у нее лихорадка, и приговорили к слабительным, кровопусканию и «bon bouillons», то есть жирному говяжьему супу, в котором никогда не экономят лук. Когда они ушли, я не могла не выразить своего удивления тем, что жизни людей доверяют таким рукам, заметив при этом барону де Л____ (который живет в одной комнате с мадам де ____), что французам не стоит ожидать, что люди, чье образование соответствует этой профессии, станут врачами, пока им продолжают платить по двадцать пенсов за визит. «И все же, — ответил барон, — если они делают двадцать визитов в день, они зарабатывают сорок ливров — et c'est de quoi vivre (этого достаточно, чтобы жить).» Это, несомненно, de quoi vivre, но пока простое пропитание — единственная перспектива врача, французы должны довольствоваться тем, что их лихорадку лечат «сильнодействующими средствами, кровопусканием и говяжьим супом».

Мне говорят, что сейчас в этом единственном доме содержится более пятисот заключенных. Как их удалось столько втиснуть, я едва могу себе представить, но, кажется, наш тюремщик обладает искусством с большой точностью рассчитывать пространство, необходимое для заданного количества тел, а то, могут ли они свободно дышать, — не его забота. Те, кто может себе это позволить, получают обеды со всеми принадлежностями из гостиниц или от трактирщиков, а бедняки готовят, спят и едят десятками в одной комнате. Я убедила свою подругу ужинать, как и я, чаем, но наши сотоварищи, по большей части находя неудобным приносить ужин на ночь и не желая мириться с такими лишениями, пируют остатками своего обеда, разогретыми в их комнатах, и так отходят ко сну среди испарений perdrix a l'onion, oeufs a la tripe и всего прочего, что производит французская кухня.

Как вы можете себе представить, не только буржуа и менее знатные заключенные предаются этим пикантным трапезам ценой вдыхания ароматов, которые они оставляют после себя: у щеголей и кокеток из числа бывших аристократов аппетиты не менее требовательны, а нервы не более нежны; и рагу подается на ночь, несмотря на запахи и беспорядок, которые остаются до самого утра.

Я делаю вывод, вопреки вашим английским предрассудкам, что в грязи нет ничего вредного, ибо если бы это было иначе, я не могу объяснить, почему мы еще живы. Пятьсот тел в состоянии скученности, без малейшего стремления к чистоте — «подумайте об этом, мастер Брук». Весь день двор служит приемником для капустных листьев, рыбьей чешуи, лука-порея и т. д., а поскольку французская горничная обычно предпочитает кратчайший путь обходному, кухонные отходы затем смываются обильными потоками из гардеробной; проходы заблокированы грязными тарелками, объедками и костями; если к этому добавить запах, исходящий от припрятанных яблок и сыра грюйер, вы можете составить некоторое представление о страданиях тех, чьи обонятельные нервы не отличаются крепостью. Но это еще не все — почти каждая женщина в доме, кроме меня, даже здесь сопровождает свою комнатную собачку, которая спит в ее комнате, а нередко и на ее кровати; и эти Лесбии и Линдамиры увеличивают нездоровость воздуха и колонизируют чулки, ежедневно производя эмиграции блох. Что касается меня, то несколько пасмурных ноябрьских дней сделают меня такой же придирчивой и желчной, как сам Мэтью Брэмбл. Ничто не поддерживает во мне сносное настроение в настоящее время, кроме ясного морозного утра или сильного ветра.

27 октября.

Я думала, когда писала выше, что дом действительно настолько полон, что не может вместить больше, но я не отдала должное талантам нашего тюремщика. Последние две ночи принесли нам пополнение в виде нескольких возов монахинь, фермеров, лавочников и т. д. из соседних городов, которых он все же умудрился разместить, хотя и так, как он упаковывал бы товары в тюки. Если прибудет еще один конвой, несомненно, нам придется спать вертикально, ибо даже сейчас, когда кровати расставлены и заняты на ночь, никто не может сделать диагональное движение, не потревожив соседа. Этот весьма общительный способ сна, уверяю вас, очень далек от того, чтобы способствовать дневной гармонии; и я часто становлюсь свидетельницей упреков и взаимных обвинений, вызванных ночными беспорядками. Иногда комнатную собачку одной вдовы обвиняют во враждебных действиях против другой, что вызывает общий хор остальных; затем четвероногий любимец сбегает с кровати своей хозяйки и завладевает мундиром генерала; есть и дамы-сомнамбулы, которые пугают скромность пары епископов, и отстраненные от службы офицеры, которые, подобно Ричарду, сражаясь во сне, кричат «к оружию», к большому неудовольствию тех, кто больше склонен спать в покое. Но, как я понимаю, главные нарушители спокойствия в комнате, где спит мадам де ____, — это два каноника, чьи носы настолько звучны и нестройны, что производят некое подобие дуэта, абсолютно несовместимого со сном; и один из компании часто назначается прервать серенаду ручным воздействием, mais tout en badinant et avec politesse (но все в шутку и с вежливостью) по отношению к виновным сторонам.

Все это, мой дорогой брат, выглядит смешно только в пересказе; однако то, что столько людей так сбиты в кучу без различия возраста, пола или положения, поистине прискорбно. Мадам де ____ все еще нездоровится, и пока она задыхается от дурного воздуха и отвлекается на различные шумы в доме, я не вижу перспектив на ее выздоровление.

Аррас — общая тюрьма департамента, и, кроме того, в городе есть множество других домов и монастырей, приспособленных для той же цели, и все они одинаково полны. Бог знает, когда закончатся эти беззакония! У меня нет никаких надежд в настоящее время, напротив, страсть к арестам, кажется, скорее растет, чем утихает. Предполагается, что сейчас во Франции более трехсот тысяч человек заключены под стражу по простому подозрению в том, что они являются так называемыми «подозрительными лицами» (gens suspect); но поскольку этот родовой термин для вас нов, я, в качестве объяснения, детализирую несколько видов, как они классифицированы Конвентом, а затем описаны Шометтом, прокурором города Парижа*—

* Декрет о подозрительных лицах: «Ст. I. Сразу после обнародования настоящего декрета все подозрительные лица, находящиеся на территории республики и все еще остающиеся на свободе, должны быть арестованы. II. Подозрительными считаются те, кто своими связями, разговорами или сочинениями объявляют себя сторонниками тирании или федерализма и врагами свободы; те, кто не доказал своих средств к существованию или выполнения своих гражданских обязанностей в порядке, предписанном законом от марта прошлого года; те, кто, будучи отстраненными от государственных должностей Конвентом или его комиссарами, не были восстановлены в них; те из бывших дворян, кто не проявил неизменной привязанности к революции, и, в общем, все отцы, матери, сыновья, дочери, братья, сестры и агенты эмигрантов; все, кто эмигрировал в период с 1 июля 1789 года по 8 апреля 1792 года. III. Исполнение декрета возлагается на Комитет наблюдения. Арестованные лица должны быть доставлены в места заключения, назначенные для их приема. Им разрешается взять с собой только строго необходимые вещи, охрана, поставленная над ними, должна оплачиваться за их счет, и они должны содержаться под стражей до наступления мира. Комитеты наблюдения должны без промедления передать в Комитет общественной безопасности отчет об арестованных лицах с указанием мотивов их ареста. [Если бы это соблюдалось (в чем я сильно сомневаюсь), это было бы лишь насмешкой, мало кто когда-либо знал точную причину своего заключения.] Гражданские и уголовные трибуналы уполномочены, когда сочтут это необходимым, задерживать и заключать в тюрьму в качестве подозрительных лиц тех, кто, будучи обвиненным в преступлениях, тем не менее не был предан суду (lieu a accusation), или даже тех, кто был судим и оправдан».

Признаки, которые могут служить для различения подозрительных лиц и тех, кому следует отказать в выдаче свидетельств о гражданской благонадежности:

«I. Те, кто на народных собраниях сдерживает пыл народа искусными речами, бурными восклицаниями или угрозами. II. Те, кто с большей осторожностью говорят таинственным образом об общественных несчастьях, кто, по-видимому, жалеет народ и всегда готов распространять дурные новости с притворным беспокойством. III. Те, кто приспосабливает свое поведение и язык к обстоятельствам момента — кто, чтобы сойти за республиканцев, принимает на себя напускную суровость нравов и яростно восклицает против малейшей ошибки патриота, но смягчается, когда предметом жалоб становятся преступления аристократа или умеренного. [Эти пустяковые события заключались в участии в сентябрьских расправах 1792 года, государственных хищениях, случайных и даже привычных грабежах, подлогах и т. д. Второй, четвертый, пятый, шестой и седьмой классы были особенно многочисленны, настолько, что я сомневаюсь, не включили бы они девятнадцать двадцатых всех людей во Франции, которые были честны или хоть сколько-нибудь способны к размышлению.] IV. Те, кто жалеет алчных фермеров и лавочников, против которых были направлены законы. V. Те, у кого слова «свобода», «отечество», «республика» и т. д. постоянно на устах, но кто поддерживает связи с бывшими дворянами, контрреволюционерами, священниками, аристократами, фельянами и т. д. и проявляет интерес к их делам. VI. Те, кто, не принимая активного участия в революции, пытаются оправдаться, ссылаясь на регулярную уплату налогов, патриотические дары и службу в Национальной гвардии через заместителя или иным образом. VII. Те, кто принял республиканскую конституцию с прохладцей или кто намекал на свои притворные опасения относительно ее установления и продолжительности. VIII. Те, кто, не сделав ничего против свободы, сделали так же мало и для нее. IX. Те, кто не посещает собрания своей секции и оправдывается тем, что они не ораторы или у них нет времени, свободного от собственных дел. X. Те, кто с презрением отзывается о конституционных властях, о строгости законов, о народных обществах и защитниках свободы. XI. Те, кто подписывал антиреволюционные петиции, или когда-либо посещал непатриотические клубы, или был известен как сторонник Лафайета и соучастник дела на Марсовом поле».

—и все, кто живет сейчас во Франции и способен наблюдать различные формы, под которыми ненависть к правительству укрывается, должны признать, что последнее — шедевр в своем роде.

Теперь, помимо вышеуказанных юридических и моральных признаков подозрительных лиц, существуют также внешние и видимые знаки, которые, как нам говорят с трибуны Конвента и якобинцы, не менее безошибочны — такие как Gens a bas de soie rayes mouchetes — a chapeau rond — habit carre — culotte pincee etroite — a bottes cirees — les muscadins — Freloquets — Robinets и т. д. [Люди, которые носят пятнистые или полосатые шелковые чулки, круглые шляпы, короткие сюртуки, узкие кюлоты, начищенные сапоги, духи, щеголи, крючкотворы и т. д.] Следствием того, что фасон мужского сюртука или форма шляпы стали проверкой политических взглядов, стало превращение всей страны в республиканцев, по крайней мере, насколько это зависит от костюма; и там, где, как это естественно, существует осознание закоренелой аристократии, внешность более тщательно «a la Jacobin». Снаряжение французского патриота последнего образца действительно так же своеобразно, как и его манеры, и в обоих он сильно отличается от жителей любой другой страны: от жителей цивилизованных наций, потому что он груб и свиреп, от жителей варварских — потому что его грубость часто напускная, а свирепость — дело принципа и предпочтения.

Человек, который не хочет считаться подозрительным, теперь облачается в куртку и брюки (карманьолу) из полосатого хлопка или грубой ткани, шейный платок из яркого хлопка, набитый, как конский хомут, и значительно выступающий за подбородок, шапку из красной и синей ткани, вышитую спереди и сделанную по форме той, что носит Пьеро в пантомиме, с одной или иногда парой серег размером с большое кольцо для штор! Наконец, он стрижет волосы и тщательно поощряет рост огромных бакенбард, которые не забывает надушить клубами табачного дыма. Тот, однако, кто жаждет еще большего отличия, презирает эти щегольские штучки и придает себе вид грязи и лохмотьев, который он величает суровым республиканством и добродетельной бедностью; и таким образом, с помощью потертого сюртука с дырами на локтях, деревянных башмаков и красной шерстяной шапки богатые надеются сохранить свое богатство, а алчные и интриганы — приобрести доходную должность. Роллан, я думаю, был основателем этих современных францисканцев, и с помощью этой жалкой аффектации он подготовил смерть короля и в течение нескольких месяцев обеспечил себе исключительное руководство правительством.

Все эти патриоты по предписанию и системе также имеют своеобразный и присвоенный диалект — они обращаются ко всем с титулом «гражданин», без разбора говорят «ты», и говорят только об агентах Питта и Кобурга, коалиционных тиранах, королевских людоедах, сателлитах деспотов, рабах-автоматах и антропофагах; и если они возвращаются к своему процветающему состоянию и этой весьма счастливой стране, то это un peuple libre, un peuple heureux и par excellence la terre de la liberte. [«Свободный народ — счастливый народ — и, превыше всех остальных, земля свободы».] Следует заметить, что те, кому эти напыщенные выражения наиболее привычны, — это офицеры, занятые военной службой по изувечиванию деревянных святых в церквях и аресту старух, которых они встречают без национальных кокард; или члены муниципалитетов, ныне сведенные к исполнению обязанностей констеблей, чьи главные функции — выслеживать подозрительных лиц или совершать обыски в поисках спрятанных яиц и масла. Но, прежде всего, эта демократическая оратория используется портными, сапожниками и т. д.* из Комитетов наблюдения, которым представители на миссии делегировали свои неограниченные полномочия, которые арестовывают во многом по принципу Джека Кэда и для которых преступление — читать и писать или выглядеть прилично одетым.

* В течение нескольких месяцев департаменты были наводнены людьми такого рода — коррумпированными, невежественными и наглыми. Их мотивом для ареста обычно была надежда на грабеж или желание досадить тем, кого они привыкли считать своими начальниками. В Аррасе было достаточно даже просто не угодить женам этих мерзавцев, чтобы стать объектом преследования. В некоторых местах они арестовывали с самым варварским капризом, даже без тени причины. В Эдене, небольшом городке в Артуа, Дюмон дал мэру carte blanche, и за одну ночь двести человек были брошены в тюрьму. Везде эти низкие и темные властители правили без контроля, и народ был настолько запуган, что вместо того, чтобы осмелиться жаловаться, они относились к своим новым тиранам с самой рабской лестью. Я видела бывшую графиню, кокетничавшую изо всех сил с якобинским портным, и богатейших купцов города, очень смиренно просящих об услугах торговца старым платьем.

Эти нелепые наряды и эта великолепная фразеология сами по себе очень безобидны; но влияние, которое приобретает такой класс людей, стало предметом справедливой тревоги. Все управление страной сейчас находится в руках невежественных и нуждающихся распутников, мошенников, людей, уже осужденных законами, которые, если бы революция не дала им «место и должность», были бы на галерах или в тюрьме*.

* Один из администраторов департамента Сомма (который, однако, был составлен более прилично, чем многие другие) был до революции осужден за взлом, а другой — за подлог; и с тех пор неоднократно доказывалось, особенно на суде над девяноста четырьмя нантцами, что революционные комитеты были по большей части составлены из самого отребья общества — авантюристов, воров и даже убийц; и трудно было бы представить преступление, которое не находило бы там награды и защиты. Тщетно были отменены привилегии дворянства и запрещена религия. Новый привилегированный порядок возник среди якобинцев, и вина любого рода, без тени раскаяния, находила убежище в этих комитетах и неприкосновенность, более священную, чем та, что давали разрушенные алтари.

К ним можно добавить несколько человек со слабым характером и неустойчивыми принципами, которые остаются на своих постах, потому что боятся уйти в отставку; с несколькими, и лишь очень немногими, невежественными фанатиками, которые действительно воображают, что они свободны, потому что могут безнаказанно притеснять и уничтожать все, что их до сих пор учили уважать, и пить втрое больше, чем раньше.

30 октября.

Несколько дней стражники были настолько неуступчивы, а толпа у дверей была так велика, что Флёри был вынужден предпринять различные усилия, прежде чем смог сообщить результат своих переговоров. Он наконец нашел способ сообщить нам, что его друг-портной приложил все свои интересы в нашу пользу, но что Дюмон и Ле Бон (как часто бывает между соседними властителями) находятся в состоянии войны, и их вражда, будучи в некоторой степени подчиненной их взаимным страхам, не позволяет ни одному из них рискнуть освободить любого заключенного, арестованного другим, опасаясь, что такая склонность к милосердию будет использована его соперником как основание для обвинения*.

* Но если они не освобождали врагов друг друга, они мстили тем, что бросали в тюрьму всех своих общих друзей — ибо нрав того времени был таков, что, хотя эти представители были прямо наделены неограниченными полномочиями, они не решались освободить кого-либо без множества формальностей и долгого ожидания: напротив, они арестовывали без всяких формальностей и позволяли своим приспешникам преследовать и заключать в тюрьму людей и секвестрировать имущество всех, кого они считали нужным. Казалось, элементарным принципом для тех, кто был нанят правительством в это время, было то, что они ничем не рисковали, делая все зло, которое могли, и что они ошибались, только не делая достаточно.

—Все, следовательно, чего можно добиться, — это обещание перевести нас в Амьен в скором времени; и я понимаю, что с заключенными там обращаются с вниманием и что никакой революционный трибунал еще не был учрежден.

Мой ум будет значительно спокойнее, если этот перевод удастся осуществить. Возможно, мы не в большей реальной опасности здесь, чем в любом другом месте, но не реалии составляют несчастье жизни; и в нашем положении воображение должно быть поистине флегматичным, чтобы не создавать и не преувеличивать достаточно, чтобы предотвратить возможность покоя. Мы, как я уже отмечала, находимся как бы в юрисдикции гильотины; и я узнала сегодня «тайну нашего тюремного дома», которую мадам де ____ до сих пор скрывала от меня и которая заставила меня еще больше стремиться покинуть его. Несколько наших сокамерников, которых я считала лишь переведенными в другие дома, были увезены, чтобы пройти церемонию суда, а оттуда — на эшафот. Эти судебные расправы стали теперь обычным делом, и повторение их уничтожило одновременно чувство человечности и чувство справедливости. Привыкнув к казням, бездумный и кровожадный народ взирает с равным безразличием на виновную или невинную жертву; и гильотина не только перестала быть объектом ужаса, но стала почти источником развлечения.

* В Аррасе этот ужасный инструмент смерти был тем, что они называли en permanence (стационарным), и так мало внимания уделялось морали народа (я говорю о морали, потому что все, что стремится уничтожить их человечность, делает их порочными), что его часто оставляли от одной казни до другой с кровавыми следами последней жертвы, которые были слишком очевидны. Детей учили развлекаться, делая модели гильотины, которыми они уничтожали мух и даже животных. На Пон-Нёф в Париже ежедневно устраивалось некое подобие кукольного представления, которое хвасталось тем, что дает очень точную имитацию гильотинирования; и рефреном популярной песни, ходившей несколько месяцев, было «Dansons la Guillotine». 21 января 1794 года, в годовщину смерти короля, Конвент был приглашен отпраздновать ее на «Площади Революции», где во время церемонии и в присутствии всего законодательного органа было казнено несколько человек. Правда, Бурдон, один из депутатов, жаловался на эту непристойность; но не столько из-за самого обстоятельства, сколько из-за того, что это дало некоторым людям возможность сказать ему, в своего рода пророческом ключе, что одна из жертв была представителем народа. Конвент сделал вид, что приказал провести расследование, почему в такой момент было выбрано такое место; но расследование ни к чему не привело, и я не сомневаюсь, что казни были намеренно задуманы как аналогичные церемонии. Было доказано, что Ле Бон, в случае, когда он решил быть зрителем некоторых казней, причиной которых он был, приостановил операцию, пока читал газету вслух, чтобы, как он сказал, аристократы могли уйти из мира с дополнительным огорчением, узнав об успехах республиканского оружия в свои последние минуты. Жителям Бреста позволили созерцать, я почти сказала — развлекаться (ибо если те, кто заказывает такие зрелища, отвратительны, то народ, который их допускает, не свободен от вины), вид двадцати пяти голов, выстроенных в ряд и все еще содрогающихся в предсмертных муках. Кодовым словом для гильотины было «наша святая мать»; а вердикты осуждения назывались призами в Sainte Lotterie — «святой лотерее».

Темный и свирепый характер Ле Бона проявляется ежечасно: весь департамент дрожит перед ним; и те, кто меньше всего заслуживал преследования, с полным основанием являются наиболее опасающимися. Самая осторожная осмотрительность в поведении, самая неуклонная прямота у тех, кто по своему состоянию или рангу ненавистен тирану, далеко не способствуя их безопасности, лишь отмечают их для более ранней жертвы. Что еще хуже, эти ужасы вряд ли закончатся, потому что ему позволено платить из казны департамента толпе, которая нанята для популяризации и аплодисментов им. Надеюсь, через несколько дней мы получим разрешение на отъезд. Мое нетерпение — это болезнь, и почти впервые в жизни я чувствую ennui; не ennui, вызванную отсутствием развлечений, а ту, которая является следствием неспокойного ожидания и которая делает и ум, и тело беспокойными и неспособными сосредоточиться на чем-либо. Меня непрестанно преследует мысль, что сегодняшний спутник может завтра умереть под гильотиной, что обычные акты социального общения могут быть истолкованы как близость, близость — как участие в приписываемых изменах, и судьба тех, с кем мы связаны, станет нашей собственной. Кажется и бесполезным, и жестоким, что нас привезли сюда, и я до сих пор не знаю никакой причины, почему нас всех не перевели в Амьен, кроме как чтобы избежать демонстрации глазам народа в местах, через которые мы должны проехать, слишком большого количества жертв сразу. Причина нашего перевода из Перонна действительно признана, так как в настоящее время существует правило не заключать людей в месте их проживания, чтобы они не имели слишком много возможностей для общения или помощи со стороны своих друзей*.

* В некоторых департаментах арестованные дворяне и священники были переведены на расстояние от десяти до двадцати лье от своих домов; и если случалось, что у них были родственники, живущие в местах, где они были заключены, последним запрещалось проживать там или даже проезжать через них.

Мы, несомненно, остались бы в Аррасе до тех пор, пока какие-либо перемены в общественных делах не обеспечили бы наше освобождение, если бы не счастливое открытие человека, о котором я упоминала; и пустяковая услуга перевода из одной тюрьмы в другую была получена только благодаря определенным договоренностям, которые Флёри заключил с этим подчиненным агентом тирании, и в которых справедливость или внимание к нам не играли никакой роли. Увы! разве мы не несчастны? разве страна не несчастна, когда наш единственный ресурс — в пороках тех, кто правит? Неизвестно, когда нам прикажут отсюда уехать — это может случиться, когда мы меньше всего этого ожидаем, даже ночью, так что я не буду пытаться писать снова, пока мы не изменим наше положение. Риск в настоящее время слишком серьезен, и вы должны позволить моему желанию развлечь вас уступить место моей заботе о собственном сохранении.

Бисетр в Амьене, 18 ноября 1793 г.

Nous voila donc encore, logees a la nation; то есть общая тюрьма департамента, среди воров, бродяг, маньяков и т. д., заключенных старой полицией, и gens suspects, недавно арестованных новой. Я пишу из конца своего рода приподнятого сарая, длиной шестьдесят или семьдесят футов, где щели в черепице пропускают ветер со всех сторон и едва ли исключают дождь, и где старая ширма и несколько занавесок отделяют мадам де ____, меня и наших слуг от шестидесяти священников, большинство из которых стары, больны и так несчастны, как могут быть люди, которые благочестивы и покорны. И все же даже здесь я чувствую себя сравнительно спокойно, и побег из юрисдикции Ле Бона и его безжалостного трибунала кажется дешево купленным ценой жертвы нашим личным удобством. Я не претендую на то, чтобы философствовать или стоически относиться к чему-либо, что подразумевает презрение к жизни — у меня, напротив, самая негероическая забота о своем существовании, и я считаю мой перевод в место, где, как я думаю, мы в безопасности, очень счастливой эрой нашего плена.

После многих задержек и разочарований Флёри наконец получил приказ, подписанный представителем, о нашем переводе в Амьен под присмотром двух Gardes Nationalaux и, конечно, за наш счет. Все в этой стране носит аспект деспотизма. В двенадцать часов ночи нас разбудил офицер караула и сообщил, что мы должны отправиться на завтра; и, несмотря на трудность получения лошадей и экипажей, было указано, что если мы не поедем в назначенный день, то не поедем вовсе. Конечно, было поздно, прежде чем мы смогли преодолеть различные препятствия для нашего путешествия и получить два сумасшедших кабриолета и телегу для охраны, нас самих и багажа. Дни были короткими, мы были вынуждены заночевать в Дурлене; и по прибытии в замок, который сейчас, как и всегда, является государственной тюрьмой, нам сказали, что он так полон, что разместить нас абсолютно невозможно, и что нам лучше обратиться к губернатору за разрешением переночевать в гостинице. Затем мы поехали к дому губернатора*, который принял нас очень вежливо и с очень небольшим убеждением согласился на нашу просьбу. В лучшей из жалких гостиниц города нам сообщили, что у них нет мест и что они не могут разместить нас никаким образом, кроме как если больной офицер, находившийся тогда в доме, позволит нам занять одну из двух кроватей в его комнате.

* Комендант был изначально рядовым солдатом в полку Диллона. Не знаю, как он получил свое повышение, но, как бы оно ни было получено, оно оказалось для него роковым: очень короткое время спустя после того, как я его видела, он был гильотинирован в Аррасе за то, что одолжил деньги заключенному. Его настоящим преступлением было, вероятно, то, что он относился к заключенным в целом с излишним вниманием и снисходительностью; и в этот период любое подозрение такого рода было фатальным.

В Англии было бы не очень прилично обращаться с такой просьбой или принимать такое размещение. Во Франции ни то, ни другое не является необычным, и мы в последнее время перенесли так много затруднений такого рода, что мы, если не примирились, то, по крайней мере, привыкли к ним. Однако прежде, чем мы смогли решиться, джентльмен был проинформирован о нашей ситуации и пришел предложить свои услуги. Вы можете судить о нашем удивлении, когда мы обнаружили в незнакомце, у которого голова была перевязана, а рука на перевязи, генерала ____, родственника мадам де ____. У нас теперь, следовательно, было меньше сомнений в том, чтобы разделить его комнату, хотя мы, тем не менее, согласились только отдохнуть несколько часов в нашей одежде.

После того как мы выпили чаю, остаток вечера был посвящен взаимным разговорам всех видов; и наши охранники, имея знакомых в городе и зная, что нам невозможно сбежать, даже если бы мы были к этому склонны, очень вежливо оставили нас одних. Мы узнали, что генерал был ранен при Мобёже и сейчас отсутствовал в отпуске для восстановления здоровья. Он говорил о нынешнем состоянии общественных дел как военный человек, привязанный к своей профессии и считающий своим долгом сражаться во что бы то ни стало, каковы бы ни были права или заслуги тех, кто его нанимает. Он признался, правда, что они отражают своих внешних врагов только для того, чтобы укрепить власть тех, кого бесконечно больше следует опасаться дома, и что положение генерала в это время более достойно сострадания, чем любое другое: если он потерпит неудачу, его ждут позор и гильотина — если он будет успешен, он получает мало чести, становится объектом зависти и помогает приковывать цепи своей страны. Он сказал, что армии по большей части распущенны и недисциплинированны, но что политическая дисциплина ужасна — солдатам позволено пить, грабить и безнаказанно оскорблять своих офицеров, но все объединения строго подавляются, малейший ропот против представителя на миссии — это измена, а неодобрение декрета Конвента — смерть; что каждый человек хоть сколько-нибудь заметный в армии окружен шпионами, и если они покидают лагерь по какому-либо случаю, то необходимо быть начеку против этих мерзавцев больше, чем против засады врага; и он рассказал обстоятельство, которое случилось с ним самим, как пример того, о чем он упоминал, и которое даст вам сносное представление о нынешней системе правления. После освобождения Дюнкерка, будучи расквартированным в окрестностях Сент-Омера, он время от времени ездил в город по своим личным делам. Однажды, ожидая в гостинице, где он намеревался пообедать, двое молодых людей обратились к нему и, после того как некоторое время вовлекали его в общий разговор, начали говорить с большой свободой, хотя и с напускной осторожностью, о государственных людях и мерах, о бандитах, которые правили, о тирании, которая осуществлялась, и о вялости народа: короче говоря, обо всех тех слишком острых истинах, которые составляют leze nation того дня. Монсеньор де ____ поначалу не был очень внимателен, но, обнаружив, что их дискурс становится все более либеральным, это вызвало его подозрения, и, бросив взгляд на стекло напротив того места, где они разговаривали, он заметил своего рода понимание между ними, что немедленно подсказало ему профессию его спутников; и, позвав пару драгун, которые сопровождали его, приказал им арестовать двух джентльменов как аристократов и без церемоний доставить их в тюрьму. Они подчинились, казалось, более удивленные, чем встревоженные, и через два часа генерал получил записку от высшей власти с просьбой освободить их, так как они были агентами республики.

Дюкенуа, один из представителей, находящихся сейчас в Северной армии, невежественен и груб в высшей степени. Он сделал своего брата (который, как и он сам, торговал хмелем на улицах Сен-Поля) генералом; и чтобы избавить его от соперников и критиков, он ломает, отстраняет, арестовывает и отправляет на гильотину каждого офицера хоть сколько-нибудь достойного, который попадается ему на пути. После битвы при Мобёже он арестовал генерала Барделя [Генералы Бардель и Д'Авен, и несколько других, были впоследствии гильотинированы в Париже.] за то, что тот предоставил кровать раненому пленнику знатного происхождения (кажется, родственнику принца Кобургского), и собственными руками сорвал эполет с плеч тех генералов, чьи дивизии выдержали бой не так хорошо, как другие. Его темперамент, естественно дикий и вспыльчивый, раздражается до ярости привычкой пить большое количество крепких напитков; и родственник мадам де ____ заверил нас, что он сам видел, как он схватил мэра Авена (почтенного старика, который представлял ему какую-то петицию, касающуюся города) за волосы и бросил его на землю с жестами разъяренного каннибала. Он также заключил одного из своих коллег-депутатов в башню Гиза по очень легкомысленному предлогу и исключительно по своей собственной власти. На самом деле, я едва помню половину ужасов, рассказанных нам об этом человеке; и я лишь напомню вам, что он имеет неограниченный контроль над гражданским устройством Северной армии и над всем департаментом Севера.