«Пребывание во Франции в 1792, 1793, 1794 и 1795 годах»

Наконец, наши секционные децемвиры, которые таким образом поставили себя выше закона, обнаружили патент на пенсию моего тестя, который, как и все подобные патенты, будучи исключенным из привилегии внесения в главную книгу государственных долгов, оставался в его портфеле; и который начинался, как все такие патенты неизбежно должны начинаться, со слов «Людовик и т. д.». «Небо!» — воскликнули комиссары, — «да ведь это само имя тирана!». И, как только они перевели дух, едва не перехваченный от ярости, они хладнокровно сунули патент в карман, то есть аннуитет в тысячу ливров, и отправили котелок. Но это были не все преступления гражданина Дюплесси, который, прослужив первым клерком финансового ведомства при Клюньи, сохранил, как было принято, официальную печать того времени. Старый портфель, который был отброшен в сторону и давно забыт под шкафом, где он был погребен в пыли и к которому, по всей вероятности, не прикасались лет десять, но на котором с большим трудом удалось обнаружить оттиск геральдической лилии, завершил доказательство того, что гражданин Дюплесси — подозрительная личность. И теперь взгляните на него: он заперт в тюрьме до заключения мира, а печати наложены на все двери того загородного дома, где, как вы, возможно, помните, мой дорогой Фрерон, в то время, когда были выданы ордера на арест нас обоих после бойни на Марсовом поле, мы нашли убежище, которое тиран не осмелился нарушить.

Одним словом, вы должны в целом понимать, что революционная система подменяет собой закон, религию и мораль; и что она наделяет Комитеты общественного спасения и общей безопасности, их агентов, якобинские клубы и вспомогательные банды правом распоряжаться всей страной и ее жителями.

Эта мрачная эпоха революции имеет свои легкомыслия, как и менее катастрофические периоды, а варварство момента становится еще более отвратительным из-за смеси легкомыслия и педантизма. Сейчас стало модой отказываться от своих крестильных и фамильных имен и принимать имя какого-нибудь грека или римлянина, ставшее привычным благодаря дебатам в Конвенте. Франция кишит Гракхами и Публиколами, которые, воображая себя в схожих ситуациях, хотя изменение нравов сделало их иными, мнят себя более чем равными своим прототипам.

* The vicissitudes of the revolution, and the vengeance of party, have brought half the sages of Greece, and patriots of Rome, to the Guillotine or the pillory. The Newgate Calendar of Paris contains as many illustrious names as the index to Plutarch's Lives; and I believe there are now many Brutus's and Gracchus's in durance vile, besides a Mutius Scaevola condemned to twenty years imprisonment for an unskilful theft.—A man of Amiens, whose name is Le Roy, signified to the public, through the channel of a newspaper, that he had adopted that of Republic.

Человек, который просит быть палачом собственного брата, называет себя Брутом, а ревностный проповедник права на всеобщий грабеж цитирует Аграрный закон и подписывается Ликургом. Некоторые депутаты обнаружили, что французская манера одеваться не характерна для республиканизма, и сейчас обсуждается проект принудительного внедрения римского костюма по всей стране. Вы, возможно, подозреваете, что римляне обладали по крайней мере большей телесной степенностью, чем их подражатели, и что пожимания плечами, дерганья и антраша французского петиметра, как бы он ни республиканизировался, не будут сочетаться с суровыми драпировками тоги. Но на вашей стороне пролива есть привычка рассуждать и совещаться — здесь же привыкли говорить и подчиняться.

Все наше сообщество сегодня в отчаянии. Дюмон был здесь, и те, кто обращался к нему, как и те, кто лишь осмелился истолковать его взгляды, все сходятся в своих сообщениях, что он в «дурном расположении духа». Самые яркие глаза во Франции молили напрасно — ни одна милость любого рода не была дарована — и мы начинаем дорожить даже нашим нынешним положением, опасаясь, что оно может стать хуже. Увы! Вы не знаете, каким зловещим предзнаменованием является «дурное расположение духа» представителя. Мы теперь наполовину, как тот персидский лорд, ощупываем, на месте ли еще наши головы. Я могла бы многое добавить к заключению одного из моих последних писем. Конечно, эта непрестанная забота о самом существовании ослабляет ум и подрывает даже его пассивную способность к страданию. Мы интригуем ради расположения тюремщика, улыбаемся грубым шуткам якобинца и дрожим от хмурого взгляда Дюмона. Мне стыдно быть летописцем такого унижения: но «тише, Хэл; люди, смертные люди!». Я не могу найти лучшего оправдания и оставляю вас морализировать по этому поводу. Ваша.

[Дата не указана.]

Будь я простым зрителем, не испытывающим страха за себя или сострадания к другим, положение этой страны было бы достаточно забавным. Последствия, вызванные (многие, возможно, неизбежно) состоянием революции — странные средства, придуманные для их устранения — попеременное пренебрежение и суровость, с которыми исполняются законы — смесь нужды и расточительства, отличающая низшие классы людей — и бедствие и унижение высших; все это предлагает сцены настолько новые и необъяснимые, что их не может вообразить человек, живший только при регулярном правительстве, где пределы власти определены, предметы первой необходимости в изобилии, а люди рациональны и подчиняются закону. Последствия общего духа монополии, который я описывала ранее, в последнее время стали настолько гнетущими, что Конвент счел необходимым вмешаться, причем столь необычным образом, что я сомневаюсь, не заставят ли нас (как обычно) «болезни их лекарств» пожалеть об изначальной болезни. Почти каждый товар, пройдя через множество рук, стал невероятно дорогим; что, действуя вместе с реальной нехваткой многих вещей, вызванной войной, вызвало всеобщий ропот и беспокойство. Конвент, который знает, что истинный источник зла (дискредитация ассигнатов) недосягаем, и который больше озабочен тем, чтобы отвлечь народ от жалоб, чем удовлетворить его нужды, принял меру, которая, судя по нынешнему положению дел, разорит одну половину нации, а другую заставит голодать. Максимум, или высшая цена, выше которой ничего нельзя продавать, теперь обнародован под очень суровыми штрафами для всех, кто его нарушит. Такое регулирование, по своей природе, должно быть крайне сложным, и, чтобы упростить его, цена на каждый вид товара установлена на треть выше той, что была в 1791 году: но так как не делается различия между продукцией страны и импортными товарами — между мелким розничным торговцем, который купил, возможно, вдвое дороже, чем ему разрешено продавать, и оптовым спекулянтом, это самое упрощение делает все абсурдным и невыполнимым. Результат был таким, какого и следовало ожидать; до дня, когда декрет должен был вступить в силу, лавочники спрятали столько товаров, сколько смогли; а когда наступил день, народ осадил их толпами, одни покупали по максимуму, другие были менее церемонны, и через несколько часов в лавке почти ничего не осталось, кроме торгового оборудования. Фермеры с тех пор не привозят на рынок ни масла, ни яиц, мясники отказываются забивать скот как обычно, и, короче говоря, ничего нельзя купить открыто. Сельские жители, вместо того чтобы продавать провизию публично, несут ее в частные дома; и в дополнение к прежним непомерным ценам мы платим за риск, который возникает при обходе закона. Дюжина яиц или баранья нога теперь переносятся из дома в дом с такой же таинственностью, как ящик с огнестрельным оружием или предательская переписка; вся республика находится в своего рода тренировке, как спартанская молодежь; и мы вынуждены прибегать к ловкости и интригам, чтобы добыть себе обед.

Наши законодатели, осознавая то, что они называют «aristocratie marchande» — то есть то, что торговцы естественным образом закрыли бы свои лавки, когда нечего было бы получать, — предусмотрели в пункте вышеупомянутого закона, что никто не должен делать это менее чем за год; но так как предписание обязывало их только держать лавки открытыми, а не иметь товары для продажи, на каждый запрос сначала всегда отвечают отказом, пока между покупателем и продавцом не установится своего рода взаимопонимание, когда первому, если ему можно доверять, сообщают вполголоса, что определенные товары можно получить, но не по максимуму. Таким образом, даже богатые не могут получить предметы первой необходимости без трудностей и подчинения навязанным условиям — а порядочные бедняки, которые не будут грабить или запугивать торговцев, находятся в еще большем затруднении, чем когда-либо.

Вышеупомянутый вид контрабандной торговли ведется, действительно, с большой осмотрительностью, и в городах не предпринимается никаких открытых враждебных действий. Великая война максимума велась с фермерами и разносчиками, как только было обнаружено, что они тайно доставляют свои товары тем людям, о которых знали, что те купят по любой цене, лишь бы не остаться без снабжения. Вследствие этого страже было приказано останавливать всех непокорных торговок маслом у ворот и препровождать их в ратушу, где их товар распределялся без жалости и права на апелляцию по максимуму среди тех представителей народа, кто мог громче всех кричать.

Эти действия встревожили крестьян, и наши рынки опустели. Новые стратегии с одной стороны, новые атаки с другой. Слуг заставляли снабжать себя на частных встречах ночью, пока некоторых не оштрафовали, а других не арестовали; и обыск всех приезжающих из деревни стал более невыносимым, чем притеснения древней Габели. Отряды драгун посылаются прочесывать фермерские дворы, арестовывать фермеров и привозить в триумфе все, что накопили строптивые хозяйки, чтобы распорядиться этим более выгодно.

В таком положении мы остаемся и, полагаю, будем оставаться, пока закон о максимуме остается в силе. Принцип его был, безусловно, хорош, но оказалось невозможным применить его на практике настолько справедливо, чтобы он затронул всех одинаково: и так как законы, которые не исполняются, по большей части скорее вредны, чем бесполезны, доносы, аресты, поборы и нехватка — вот единственные цели, которых, по-видимому, достигла эта мера.

Дома задержания, прежде невыносимые, теперь еще больше переполнены фермерами и лавочниками, подозреваемыми в противодействии закону. Многие из первых настолько невежественны, что не могут понять, что какие-либо обстоятельства должны лишать их права продавать продукцию своих ферм по самой высокой цене, которую они могут получить, и рассматривают максимум примерно так же, как они рассматривали бы закон, разрешающий грабеж или взлом домов: что касается последних, то это в основном мелкие торговцы, которые покупали дороже, чем продавали, и теперь заключены в тюрьму за то, что не продавали товары, которых у них нет. Профессиональный доносчик или личный враг подает обвинение против конкретного торговца в сокрытии товаров или продаже не по максимуму; и правдиво обвинение или ложно, если обвиняемый не занимает должности или не является якобинцем, у него очень мало шансов избежать тюрьмы. Несомненно, что если преследование этих классов людей продолжится, а торговля (уже почти уничтоженная войной) будет так скована, неизбежно наступит абсолютная нехватка различных товаров первой необходимости; но если Париж и армии могут быть снабжены, то голод в департаментах будет лишь приятным экспериментом для их гуманных представителей!

1 марта 1794 г.

Свобода печати настолько прекрасно отрегулирована, что неудивительно, что нам позволено видеть публичные газеты: однако это снисхождение часто, уверяю вас, является источником большого недоумения для меня — наши более близкие знакомые знают, что я уроженка Англии, и всякий раз, когда публикуются какие-либо дебаты нашей Палаты общин, они обращаются ко мне за объяснениями, которые не всегда в моих силах им дать. Я тщетно пыталась заставить их понять природу оппозиции как системы, так что когда они видят, что член парламента выдвигает что-то прямо противоположное истине, они удивляются, как он может быть так плохо информирован, и никогда не подозревают его в том, что он говорит то, во что сам не верит. Следует признать, однако, что наши выдержки из английских газет часто образуют такой полный контраст с фактами, что иностранец, не знакомый с тактикой профессионального патриотизма, может вполне естественно читать их с некоторым удивлением. Благородный пэр, например (чья мудрость не подлежит сомнению, поскольку аббат Мабли называет его английским Сократом), утверждает, что французские войска — лучше всего одетые в Европе; однако письма, почти той же даты, что и речь графа, от двух генералов и депутата во главе разных армий умоляют о снабжении одеждой для их обнаженных легионов и добавляют, что они вынуждены маршировать в деревянных башмаках!

* It is surely a reflection on the English discernment not to have adopted this happy appellation, in which, however, as well as in many other parts of "the rights of Man and the Citizen," the Abbe seems to have consulted his own zeal, rather than the noble Peer's modesty.

** If the French troops are now better clothed, it is the effect of requisitions and pre-emptions, which have ruined the manufacturers. —Patriots of the North, would you wish to see our soldiers clothed by the same means?

В другом случае ваш британский мудрец описывает с большим красноречием энтузиазм, с которым молодежь Франции «бросается к оружию по призыву Конвента»; в то время как мирный гражданин ожидает с таким же рвением менее славное предписание добывать селитру. Восстания и принуждение, необходимые для обеспечения отправки первых призывов (как бы страх, стыд и дисциплина ни сделали их с тех пор солдатами, хотя и не республиканцами), могли бы исправить пыл изобретательных талантов оратора; а рвение французов в производстве селитры было настолько медленным, что любая ссылка на него крайне неудачна. В течение нескольких месяцев Конвент рекомендовал, приглашал, умолял и приказывал всей стране заниматься процессом, необходимым для получения селитры; но республиканский энтузиазм был настолько вялым, что едва ли появилась хоть унция, пока длинный список суровых карательных законов, со штрафами и тюремным заключением в каждой строке, не пробудил общественный дух более эффективно.

* Two years imprisonment was the punishment assigned to a Citizen who should be found to obstruct in any way the fabricating saltpetre. If you had a house that was adjudged to contain the materials required, and expostulated against pulling it down, the penalty was incurred.—I believe something of this kind existed under the old government, the abuses of which are the only parts the republic seems to have preserved.

Другая причина также сильно способствовала расширению этого производства: необходимость добывать порох любой ценой обеспечила освобождение от службы в армии тем, кто будет занят его изготовлением.

* Many, under this pretext, even procured their discharge from the army; and it was eventually found requisite to stop this commutation of service by a decree.

По этой причине огромное количество молодых людей, чьи воинственные наклонности не слишком сильны для расчетов, считая добычу селитры более безопасной, чем ее использование, серьезно посвятили себя этому делу. Так, между страхом перед Конвентом и перед врагом, был произведен тот энтузиазм, который кажется столь приятным лорду С____. И все же, если французов поражает несходство фактов с языком ваших английских патриотов, есть и другие обстоятельства, которые кажутся им еще более необъяснимыми. Я признаю, что слово «патриотизм» не совсем правильно понимается где-либо во Франции, и мои товарищи по тюрьме не изобилуют им; но все же им трудно примирить любовь к своей стране, которой так исключительно хвастаются некоторые сенаторы, с их панегириками правительству и людям, которые открыто заявляют о непримиримой ненависти к нему и являются профессиональными агентами его будущего разрушения. Палаты лордов и общин оглашаются панегириками Франции; Конвент — «delenda est Carthago» — «эти мерзкие островитяне» — «народ лавочников, торгашей» — «эти трусливые англичане» и т. д.

Усилия английских патриотов открыто направлены на консолидацию Французской республики, в то время как демагоги Франции еще более настойчивы в деле отмены монархии в Англии. Добродетели неких людей по имени Мьюр и Палмер являются одновременно темой мистера Фокса и Робеспьера, мистера Грея и Баррера, Колло д'Эрбуа и мистера Шеридана; и их судьбу оплакивают как у якобинцев, так и в Сент-Стивенс.

* If I have not mentioned these gentlemen with the respect due to their celebrity, their friends must pardon me. To say truth, I did not at this time think of them with much complacence, as I had heard of them only from the Jacobins, by whom they were represented as the leaders of a Convention, which was to arm ninety thousand men, for the establishment of a system similar to that existing in France.

**The French were so much misled by the eloquence of these gentlemen in their favour, that they were all exhibited on the stage in red caps and cropped heads, welcoming the arrival of their Gallic friends in England, and triumphing in the overthrow of the British constitution, and the dethronement of the King.

*** If we may credit the assertions of Barrere, the friendship of the Committee of Public Welfare was not merely verbal. He says, the secret register of the Committee furnishes proofs of their having sent three frigates to intercept these distinguished victims, whom their ungrateful country had so ignominiously banished.

**** This humane and ingenious gentleman, by profession a player, is known likewise as the author of several farces and vaudevilles, and of the executions at Lyons.—It is asserted, that many of the inhabitants of this unfortunate city expiated under the Guillotine the crime of having formerly hissed Collot's successful attempts on the stage.

***** The printing of a particular speech was interdicted on account of its containing allusions to certain circumstances, the knowledge of which might be of disservice to their unfortunate friends during their trial.

Поведение мистера Питта обсуждается в Пале-Насьональ не менее язвительно, чем частью его коллег; и осуждение британского правительства, которое сейчас является порядком дня у якобинцев, почти эхо ваших парламентских дебатов.

* Allowing for the difference of education in the orators, a journeyman shoemaker was, I think, as eloquent, and not more abusive, than the facetious _ci-devant_ protege of Lord T____d.

Все это, однако, не кажется мне выходящим из естественного порядка вещей; это печальная история оппозиции на протяжении полутора веков, и наша политическая прямота, боюсь, не растет: но французы, которые на свой лад являются самыми коррумпированными людьми в Европе, до сих пор, в силу природы своего правительства, не были знакомы с этим конкретным способом провоцирования коррупции, и вряд ли станут таковыми в настоящее время. Действительно, я должна здесь заметить, что ваши английские якобинцы, если они мудры, не должны пытаться внедрить революционную систему; ибо хотя полное обладание таким правительством очень заманчиво, все же благоразумие, которое смотрит в будущее, и неопределенность земных событий должны признать, что это «Цезарь или ничего»; и что оно не предлагает никакого ресурса в случае тех разделений, которые ревность к власти или присвоение добычи могут вызвать даже среди самых добродетельных соратников. Красноречие недовольного оратора здесь заставляют замолчать не пенсией, а ордером на арест; и упрямый патриотизм, который у вас нельзя было смягчить ничем меньшим, чем участием во власти, здесь дешевле обеспечивается гильотиной. Угроза более эффективна, чем взятка, и в этом отношении я согласна с мистером Томасом Пейном, что республика, несомненно, более экономна, чем монархия; кроме того, будучи проводимой на таких принципах, она имеет преимущество упрощения науки управления, так как не считается ни с интересами, ни со слабостями человечества; и, презирая потворство как алчности, так и тщеславию, подавляет своих врагов единственным влиянием террора.

* This gentleman's fate is truly to be pitied. After rejecting, as his friends assert, two hundred a year from the English Ministry, he is obliged now to be silent gratis, with the additional desagrement of occupying a corner in the Luxembourg.

Прощайте! Небо знает, как часто мне придется повторять это слово столь бессмысленно. Я сижу здесь, как бард Поупа, «убаюканная мягкими зефирами через разбитое окно», и строчу высокопарные фразы о монархии, патриотизме и республиках, забывая о более скромном предмете наших нужд и затруднений. Мы едва можем достать хлеб, мясо или что-либо еще: дом переполнен притоком заключенных из Абвиля, и нас охраняют строже, чем когда-либо. Мой друг скучает, как обычно, а я становлюсь нетерпеливой, не имея достаточно хладнокровия для истинного французского скучающего в ситуации, которая искушала бы повеситься.

Март 1794 г.

Вид на времена не обещает никаких перемен в нашу пользу; напротив, каждый день, кажется, приносит свое сопутствующее зло. Дворяне, избежавшие всеобъемлющего декрета против подозрительных людей, теперь сметаются в этом и трех соседних департаментах частным приказом представителей Сен-Жюста, Леба и Дюмона.

* The order was to arrest, without exception, all the ci-devant Noblessse, men, women, and children, in the departments of the Somme, North, and Pas de Calais, and to exclude them rigourously from all external communication—(mettre au secret).

В тюрьмах должен быть принят более строгий режим, и мужья уже отделены от жен, а отцы от дочерей, якобы для сохранения добрых нравов. Поскольку и это место, и Бисетр слишком полны, чтобы принять больше обитателей, два больших здания в городе теперь отведены под мужские тюрьмы. Мои друзья остаются в Аррасе и, боюсь, в крайней нужде. Я понимаю, что их ограбили, забрав то, что было при них, а небольшое подспорье, которое я смогла им послать, было перехвачено кем-то из тюремных гарпий. Здоровье миссис Д____ не выдержало этих накопившихся несчастий, и она в настоящее время в больнице. Все это далеко не оживляет, даже если бы у меня была большая доля национальной философии; и если бы я не делала предметом своих писем чаще то, что наблюдаю, чем то, что страдаю, я бы испытывала ваше терпение повторениями так же, как могу испытывать его своей скукой.

Когда я перечисляла в своих последних письмах несколько обязательств, которые французы имеют перед своими друзьями в Англии, мне следовало бы также заметить, с какой малой благодарностью они относятся к тем, кто здесь. Не говоря уже о мистере Томасе Пейне, чье преследование, несомненно, будет записано более способными перьями, ничто, уверяю вас, не может быть более неприятным, чем положение одного из этих англо-галльских патриотов. Республиканцы, полагая, что англичанин, выказывающий пристрастие к ним, может быть только шпионом, исполняют все законы, касающиеся иностранцев, в отношении него с дополнительной строгостью; и когда английский якобинец попадает в тюрьму, он, далеко не встречая утешения или сочувствия, видит, что его бедствия воспринимаются с торжеством, а его личности избегают с отвращением. Здесь много говорят о джентльмене с очень демократическими принципами, который покинул тюрьму до моего прихода. Похоже, что, несмотря на то, что Дюмон снизошел до визитов в его дом и был с ним в близких отношениях, он был арестован и не отличался от остальных своих соотечественников, кроме того, что с ним обращались более сурово. Случай с этим несчастным джентльменом стал особенно забавным для его товарищей и унизительным для него самого, поскольку у него была очень хорошая любовница, которая имела достаточно влияния на Дюмона, чтобы получить что угодно, кроме освобождения своего защитника. Депутат был в этом вопросе непреклонен; несомненно, как доказательство своего беспристрастного соблюдения законов и чтобы показать, что, подобно справедливому человеку у Горация, он презирал ропот вульгарных людей, которые не стеснялись намекать, что преступление нашего соотечественника было скорее морального, чем политического характера — что он был несговорчивым и строптивым — склонным к подозрениям и ревности, которые, как считалось, было милосердно вылечить небольшим полезным уединением. Фактически, краткое изложение истории этого джентльмена не рассчитано на то, чтобы соблазнить его собратьев по обществу на вашей стороне пролива подражать его примеру. После того как он нашел убежище во Франции от тирании и разочарований, которые испытал в Англии, и купил большую национальную собственность, чтобы обеспечить себе права гражданина, он пробуждается от своего сна о свободе, чтобы обнаружить себя запертым в тюрьме, свое поместье под секвестром, а любовницу в реквизиции. Оставим этого Кориолана среди вольсков — это преследование, чтобы делать новообращенных, а не мучеников, и

«Если несчастье нужно лишь для того, чтобы образумить глупца, то всегда по справедливой причине говорят, что оно на что-то годится».

* If calamity were only good to restore a fool to his senses, still we might justly say, "that it was good for some thing."

Ваша и т. д.

5 марта 1794 г.

Какое странное влияние имеет это слово «революция», что оно так, словно талисман из романа, держит скованными, так сказать, разумные способности двадцати миллионов людей! Франция в этот момент ожидает решения своей судьбы в распрях двух жалких клубов, состоящих из лиц, которых либо презирают, либо ненавидят. Муниципалитет Парижа благоволит кордельерам, Конвент — якобинцам; и легко заметить, что в данном случае вспомогательные силы являются главными и вскоре должны прийти к такому открытому разрыву, который закончится уничтожением либо одних, либо других. Мир был бы невыносим, если бы союзы нечестивцев могли быть постоянными; и для спокойной и честной части человечества счастье, что достижение целей, ради которых формируются такие союзы, обычно является сигналом их распада.

Муниципалитет Парижа был нечестивым исполнителем воли якобинской партии в законодательном собрании — они были сделаны орудиями массовых убийств заключенных, свержения и казни короля и последовательного уничтожения бриссотинской фракции, заполнения тюрем всеми, кто был неприятен республиканцам, и вовлечения раскаивающейся нации в неискупимую вину смерти Королевы.

* It is well known that the assassins were hired and paid by the municipality, and that some of the members presided at these horrors in their scarfs of office.

** The whole of what is called the revolution of the 10th of August may very justly be ascribed to the municipality of Paris—I mean the active part of it. The planning and political part has been so often disputed by different members of the Convention, that it is not easy to decide on any thing, except that the very terms of these disputes fully evince, that the people at large, and more particularly the departments, were both innocent, and, until it took place, ignorant of an event which has plunged the country into so many crimes and calamities.

*** A former imprisonment of Hebert formed a principal charge against the Brissotines, and, indeed, the one that was most insisted on at their trial, if we except that of having precipitated France into a war with England.—It must be difficult for the English Jacobins to decide on this occasion between the virtues of their dead friends and those of their living ones.

**** The famous definition of suspected persons originated with the municipality of Paris.

***** It is certain that those who, deceived by the calumnies of faction, permitted, if not assented to, the King's death, at this time regretted it; and I believe I have before observed, that one of the reasons urged in support of the expediency of putting the Queen to death, was, that it would make the army and people decisive, by banishing all hope of peace or accommodation. See the Moniteur of that time, which, as I have elsewhere observed, may be always considered as official.

Эти услуги, будучи слишком велики для адекватного вознаграждения, не были вознаграждены вовсе; и муниципалитет, устав от позора преступления без участия во власти, захватил свою долю тирании; в то время как Конвент, одновременно ревнивый и робкий, раздраженный и сомневающийся, все же угрожает с трепетом соперника, а не с уверенностью завоевателя.

Эбер, заместитель прокурора коммуны Парижа, выступает в этом случае как противник всего законодательного органа; и все выжидательное красноречие Баррера и таинственная фразеология Робеспьера используются, чтобы опорочить его мораль и упрекнуть министров суммами, которые были ценой его трудов.

* Five thousand pounds, two thousand pounds, and other considerable sums, were paid to Hebert for supplying the army with his paper, called "La Pere Duchene." Let whoever has read one of them, conceive the nature of a government to which such support was necessary, which supposed its interests promoted by a total extinction of morals, decency, and religion. I could almost wish, for the sake of exhibiting vice under its most odious colours, that my sex and my country permitted me to quote one.

Добродетельные республиканцы! Мораль Эбера была чиста, когда он оскорблял человечество своими обвинениями против Королевы — она была чиста, когда он поверг глупую толпу к ногам Богини Разума; она была чиста, пока его гнусная газета служила для развращения армии и искоренения каждого принципа, который еще отличал французов как цивилизованный народ.

* Madame Momoro, the unfortunate woman who exposed herself in this pageant, was guillotined as an accomplice of Hebert, together with the wives of Hebert and Camille Desmoulins.

И все же, какими бы чудовищными ни были его преступления, они составляют половину Великой хартии республики, и авторитет Конвента все еще поддерживается ими.

* What are the death of the King, and the murders of August and September, 1792, but the Magna Charta of the republicans?

Это его личность, а не его вина, предана анафеме; и если первой угрожает эшафот, то плоды второй считаются священными. Он падет жертвой — не оскорбленной религии или морали, а страхов и негодования своих сообщников!

Среди разногласий двух партий, между которыми ни разум, ни человечность не могут найти предпочтения, кажется, сформировалась третья, одинаково враждебная обеим и ненавидимая ими. Во главе ее Дантон, Камиль Демулен, Филиппо и т. д. Признаюсь, у меня не лучшее мнение о честности этих людей, чем остальных; но они называют себя защитниками системы мягкости и умеренности, и, в нынешнем положении страны, даже притворство добродетели пленяет. Насколько они осмеливаются, народ симпатизирует им: сгибаясь под тяжестью кровавого и бурного деспотизма, если они не вздыхают о свободе, то о покое; и измученный ум, лишенный собственной энергии, с ленивой надеждой смотрит на облегчение от смены фракций. Они забывают, что Дантоном движет честолюбивая ревность, что Камиль Демулен погряз в зверствах революции, а их сторонники — авантюристы, не имеющие ни чести, ни морали. И все же, в конце концов, если они уничтожат несколько гильотин, откроют наши бастилии и дадут нам хотя бы безопасность рабства, мы будем довольны оставить эти ретроспекции потомству и будем благодарны, что в наши дни нечестивцы иногда находят в своих интересах делать добро.

В этом состоянии уединения, когда я отмечаю вам настроение публики в любой важный кризис, вы, возможно, любопытствуете узнать мои источники информации; но такие детали излишни. Я могла бы, действительно, написать вам «руководство по тюрьмам» и, подобно Тренку или Латюду, тщетным проявлением изобретательности лишить какую-то будущую жертву ресурса. Достаточно того, что само Провидение, кажется, помогает нашей изобретательности, когда ее цель — избежать тирании; кроме того, постоянный приток заключенных со всех сторон, которых слишком много, чтобы держать их отдельно, неизбежно распространяет среди нас все, что происходит в мире.

Конвент недавно совершил своего рода pas retrograd [движение назад] в доктрине святого равенства, постановив, что каждый офицер, имеющий командование, должен уметь читать и писать, хотя нельзя отрицать, что их причины для этого lese democratie имеют некоторый вес. Все джентльмены, или, как здесь выражаются, noblesse, были отозваны из армии и заменены офицерами, выбранными самими солдатами [в чине ниже полевых офицеров], чьи симпатии часто завоевываются качествами, не обязательно военными, хотя иногда профессиональными. Шут или собутыльник, конечно, часто популярнее, чем сторонник дисциплины; и самые блестящие таланты теряют свое влияние, когда их ставят в конкуренцию с головой, которая может выдержать большее количество бутылок.

* Hence it happened, that a post was sometimes confided to one who could not read the parole and countersign; expeditions failed, because commanding officers mistook on the map a river for a road, or woods for mountains; and the most secret orders were betrayed through the inability of those to whom they were entrusted to read them.

И все же это чтение и письмо — своего рода аристократические различия, а не первородные права человека; так что возможно, что ваши английские патриоты не одобрят никаких правил, основанных на них. Но это не единственный пункт, по которому существует явное разногласие между ними и их друзьями здесь — суровость приговора господам Мьюру и Палмеру патетически оплакивается в Палате общин, в то время как Революционный трибунал (в исполнение частных приказов) подает петицию о том, чтобы любое неуважение к Конвенту каралось смертью. В Англии утверждается, что народ имеет право решать вопрос о продолжении войны — здесь предлагается объявлять подозрительными и обращаться соответствующим образом со всеми, кто осмелится говорить о мире. Мистер Фокс и Робеспьер должны уладить эти пустяковые вариации на всеобщем конгрессе республиканцев, когда последний (как они заявляют) свергнет всех властителей в Европе!

Разве вы не читаете о возах патриотических даров, тюках корпии и бинтов, и чулках, связанных руками прекрасных гражданок для нужд солдат?

* A sum of money was at this time publicly offered to the Convention for defraying the expences and repairs of the guillotine.—I know not if it were intended patriotically or correctionally; but the legislative delicacy was hurt, and the bearer of the gift ordered for examination to the Committee of General Safety, who most probably sent him to expiate either his patriotism or his pleasantry in a prison.

Разве вы не читаете, и не называете меня клеветницей, и не спрашиваете, являются ли это доказательствами того, что во Франции нет общественного духа? Да, общественный дух восточного данника, который предлагает с опасливой преданностью часть богатства, которое, как он боится, рука деспотизма может похитить целиком. Жены и дочери мужей и отцов, которые томятся в произвольном заключении, заняты этими слабыми усилиями, чтобы отвратить злобу своих преследователей; и эти добровольные дани слишком часто соразмерны не способностям, а страданиям дарителя.

* A lady, confined in one of the state prisons, made an offering, through the hands of a Deputy, of ten thousand livres; but the Convention observed, that this could not properly be deemed a gift— for, as she was doubtless a suspicious person, all she had belonged of right to the republic:

«Она должна принадлежать мне, говорит он, и причина в том, что я называюсь Львом. На это нечего возразить». — Лафонтен.

Sometimes these dons patriotiques were collected by a band of Jacobins, at others regularly assessed by a Representative on mission; but on all occasions the aristocrats were most assiduous and most liberal:

«Побуждаемые яростным приказом властного солдата, стонущие греки вскрывают свои золотые пещеры, накопленное богатство трудящихся веков; ... То богатство, слишком священное для нужд их страны; то богатство, слишком приятное, чтобы быть потерянным ради свободы, то богатство, которое, будучи дарованным их плачущему принцу, выстроило бы боевые порядки наций у их ворот». — Джонсон.

Or, what is still better, have relieved the exigencies of the state, without offering a pretext for the horrors of a revolution.—O selfish luxury, impolitic avarice, how are ye punished? robbed of your enjoyments and your wealth—glad even to commute both for a painful existence!

Самые блестящие жертвы, которые наполняют бюллетень Конвента и требуют почетного упоминания в их реестрах, приносятся врагами республиканского правительства — теми, кто уже был объектом преследований или боится стать таковым. Ах, ваши тюрьма и гильотина — способные финансисты: они собирают, кормят и одевают армию за меньшее время, чем вы можете получить запоздалое голосование от самой покладистой Палаты общин! Ваша и т. д.

17 марта 1794 г.

После нескольких дней волнений и неопределенности мы узнаем, что популярность Робеспьера победила и что Эбер и его сторонники арестованы. Если бы рассматривались внутренние претензии любой из сторон, без учета обстоятельств момента, могло бы показаться странным, что я выражаюсь так, будто результат борьбы между такими людьми может вызвать всеобщий интерес: и все же народ, печально искушенный в градации зла и приученный к выбору только того, что плохо, учится предпочитать сравнительно, без иной цели, кроме как принять то, что может быть наименее вредным для них самих; и достоинство объекта здесь ни при чем. Вот почему общественное желание было в пользу Робеспьера; ибо, помимо того, что его осторожный характер дал ему преимущество перед неприкрытой распущенностью Эбера, многими предполагается, что более милосердная политика, исповедуемая Камилем Демуленом, тайно внушена или, по крайней мере, одобрена первым.

* This was the opinion of many.—The Convention and the Jacobins had taken alarm at a paper called "The Old Cordelier," written by Camille Desmoulins, apparently with a view to introduce a milder system of government. The author had been censured at the one, expelled the other, and defended by Robespierre, who seems not to have abandoned him until he found the Convention resolved to persist in the sanguinary plan they had adopted. Robespierre afterwards sacrificed his friends to retrieve his influence; but could his views have been answered by humane measures, as certainly as by cruel ones, I think he would have preferred the first; for I repeat, that the Convention at large were averse from any thing like reason or justice, and Robespierre more than once risked his popularity by professions of moderation.—The most eloquent speech I have seen of his was previous to the death of Danton, and it seems evidently intended to sound the principles of his colleagues as to a change of system.—Camille Desmoulins has excited some interest, and has been deemed a kind of martyr to humanity. Perhaps nothing marks the horrors of the time more than such a partiality.—Camille Desmoulins, under an appearance of simplicity, was an adventurer, whose pen had been employed to mislead the people from the beginning of the revolution. He had been very active on the 10th of August; and even in the papers which have given him a comparative reputation, he is the panegyrist of Marat, and recommends "une Guillotine economique;" that is, a discrimination in favour of himself and his party, who now began to fear they might themselves be sacrificed by the Convention and deserted by Robespierre—after being the accomplices and tools of both.

Перипетии революции до сих пор предлагали лишь смену пороков и партий; и я не могу рассматривать это поражение парижского муниципалитета как что-то большее: событие, однако, важно и, вероятно, окажет большое влияние на будущее.

Так долго санкционируя преступления тех, кого они теперь принесли в жертву, и извлекая из них выгоду, Конвент желает, чтобы предполагалось, что они сами находились в подчинении у Эбера и других представителей парижской черни. Допуская, что это правда, восстановив свою независимость, мы должны были бы естественно ожидать, что наступит более рациональная и гуманная система; но это лишь надежда, и нынешние события далеки от того, чтобы оправдать ее. Мы много слышим о вине павшей партии и мало о исправлении ее последствий — много о наказании и мало о реформах; и народ возбуждается к мести, не имея возможности требовать возмещения ущерба. Тем временем, боясь полагаться на холодное предпочтение, которое они обязаны своим превосходным отвращением к противникам, Конвент приказал своим коллегам на миссии собрать те немногие остатки оружия, что еще остаются в руках Национальной гвардии, и арестовать всех, кто может быть заподозрен в связи с враждебной партией. Дюмон выполнил эту службу здесь очень усердно; и в порядке сверхдолжного отправил коменданта Амьена в Бисетр, его жену, которая была больна, в больницу, а двоих маленьких детей — в это место.

Как обычно, эти действия вызывают тайный ропот, но, тем не менее, им подчиняются с полным смирением.

Никогда нельзя в таких случаях перестать восхищаться выносливостью французского характера. В других странах при каждой смене партии народу льстят перспективой выгоды или задабривают уступками; но здесь они не получают ничего от перемены, кроме накопления угнетения — и успех новой партии всегда является предвестником новой тирании. В то время как падение Эбера провозглашается как триумф свободы, все граждане разоружаются в качестве побочной меры безопасности; и в тот самый момент, когда Конвент обвиняет его в атеизме и аморальности, воинствующая полиция отправляется опустошать церкви и наказывать тех, кто замечен в соблюдении субботы — «но лучше страдать, чем умереть, таков девиз французов».

* It is remarkable, that the persecution of religion was never more violent than at the time when the Convention were anathematizing Hebert and his party for athiesm.

Бриссо и его товарищи умерли, распевая парафраз моей цитаты:

«Лучше смерть, чем рабство, таков девиз французов».

["Death before slavery, is the Frenchman's motto."]

Пусть те, кто размышляет о том, чему Франция подчинилась при них и их преемниках, решат, не является ли оригинал более подходящим.

Я надеюсь, что акт обвинения против Шабо был опубликован в Англии на благо ваших английских патриотов: я имею в виду не в качестве предупреждения, а в качестве примера. Оказывается, что вышеупомянутый Шабо и четыре или пять его коллег в Конвенте были подкуплены для обслуживания биржевой сделки за оговоренную сумму, и что деньги должны были быть разделены между ними.

* Chabot, Fabre d'Eglantine, (author of "l'Intrigue Epistolaire," and several other admired dramatic pieces,) Delaunay d'Angers, Julien de Toulouse, and Bazire, were bribed to procure the passing certain decrees, tending to enrich particular people, by defrauding the East India Company.—Delaunay and Julien (both re-elected into the present Assembly) escaped by flight, the rest were guillotined. —It is probable, that these little peculations might have passed unnoticed in patriots of such note, but that the intrigues and popular character of Chabot made it necessary to dispose of him, and his accomplices suffered to give a countenance to the measure.

Шабо с большим основанием настаивал на своем праве на дополнительную долю, по причине, как он выразился, обладания репутацией одного из первых патриотов в Европе. Теперь это я считаю очень полезным намеком, так как он стремится установить тариф репутаций, а не талантов. В Англии вы слишком много отдаете предпочтение последним; и в вопросе покупки министр часто предпочитает «товар» риторов «хорошим именам». Признаюсь, я придерживаюсь мнения Шабо и считаю, что голос члена парламента, имеющего репутацию честного человека, должен оплачиваться лучше, чем красноречие, которое, ослабленное пороками оратора, перестает убеждать. Как получается, что патриотические речи в Сент-Стивенс служат лишь для развлечения слушателей, которые отождествляют выражаемые ими чувства с оратором так же мало, как они отождествляли бы чувства из монолога Катона с актером, который играет персонажа на вечер? Боюсь, народ рассуждает как Шабо и «глуп ради славы». Возможно, для Англии счастье, что те, чьи таланты и принципы сделали бы их наиболее опасными, становятся наименее таковыми, потому что и то, и другое нейтрализуется общественным презрением. Не должно ли смирить гордыню и исправить ошибки, которые слишком часто сопровождают великий гений, то, что самый ограниченный ум может отличить таланты от добродетели; и что даже в тот момент, когда наше удивление вызвано первыми, своего рода внутреннее предпочтение отдается последней? Ваша и т. д.

Провиденс, 15 апреля 1794 г.

«Дружба дурных людей превращается в страх»: и в этой единственной фразе нашего популярного барда заключена история всех партий, которые сменяли друг друга во время революции. Дантон был принесен в жертву ревности Робеспьера, а Камиль Демулен — для поддержания его популярности; и оба, после участия в преступлениях и содействия наказанию Эбера и его сообщников, последовали за ними на тот же эшафот.

* The ferocious courage of Danton had, on the 10th of August, the 2d of September, the 31st of May, and other occasions, been the ductile instrument of Robespierre; but, in the course of their iniquitous connection, it should seem, they had committed themselves too much to each other. Danton had betrayed a desire of more exclusively profiting by his crimes; and Robespierre's views been equally ambitious, though less daring, their mutual jealousies had risen to a height which rendered the sacrifice of one party necessary—and Robespierre had the address to secure himself, by striking the first blow. They had supped in the country, and returned together to Paris, on the night Danton was arrested; and, it may be supposed, that in this interview, which was intended to produce a reconciliation, they had been convinced that neither was to be trusted by the other.

** There can be no doubt but Robespierre had encouraged Camille Desmoulins to publish his paper, intitled "The Old Cordelier," in which some translations from Tacitus, descriptive of every kind of tyranny, were applied to the times, and a change of system indirectly proposed. The publication became highly popular, except with the Convention and the Jacobins; these, however, it was requisite for Robespierre to conciliate; and Camille Desmoulins was sacrificed, to prove that he did not favour the obnoxious moderation of his friend.

Не знаю, становится ли сердце лучше от этого привычного созерцания череды жертв, которые не должны вызывать жалости и которых справедливость и человечность запрещают оплакивать. Сколько партий пало, казалось бы, лишь для того, чтобы передать своим преемникам с таким трудом добытую тиранию, которой они сами не успели насладиться! Французские революционеры, право, могут взять себе девиз вергилиевских пчел: «Не для себя, но для вас». Чудовищные полномочия, которых требовали для Конвента бриссотинцы* в надежде единолично ими пользоваться, стали для них же роковыми; партия, свергнувшая бриссотинцев, в свою очередь стала ничтожной, и лишь немногие из них, под видом Комитетов общественного спасения и общей безопасности, постепенно узурпировали всю власть.

* The victorious Brissotines, after the 10th of August, availing themselves of the stupor of one part of the people, and the fanaticism of the other, required that the new Convention might be entrusted with unlimited powers. Not a thousandth portion of those who elected the members, perhaps, comprehended the dreadful extent of such a demand, as absurd as it has proved fatal.—"Tout pouvoir sans bornes ne fauroit etre legitime, parce qu'il n'a jamais pu avoir d'origine legitime, car nous ne pouvons pas donner a un autre plus de pouvoir sur nous que nous n'en avons nous-memes" [Montesquieu.]:—that is, the power which we accord to others, or which we have over ourselves, cannot exceed the bounds prescribed by the immutable laws of truth and justice. The united voice of the whole French nation could not bestow on their representatives a right to murder or oppress one innocent man.

Даже из них многие уже погибли; и сейчас в руках Робеспьера и полудюжины других, обладающих равными талантами и равной жестокостью, но меньшей хитростью, сосредоточены все плоды стольких страданий и стольких преступлений.

Во всех этих партийных конфликтах победа до сих пор, по-видимому, оставалась за самыми изворотливыми, а не за самыми способными; и именно под этим титулом Робеспьер и его коллеги по Комитету общественного спасения теперь стали наследниками власти, более деспотичной, чем та, что осуществляется в Японии. Робеспьер, безусловно, не лишен способностей, но они не столь велики по сравнению с тем влиянием, которое он себе обеспечил. Их, пожалуй, правильнее было бы назвать своеобразными, нежели великими; они заключаются в искусстве присваивать себе выгоду как от случайностей, так и от трудов других, и в умении очаровывать народ внешним обликом суровой добродетели, который ему позволяет принять холодное сердце и которому легко подчиняется распутство, являющееся следствием не сильных страстей, а системы. Он не красноречив, и его речи, как сочинения*, не равны речам Колло д’Эрбуа, Баррера или Бийо-Варенна; но, ухитряясь приберегать себя для чрезвычайных случаев, таких как объявление о заговорах, победах и системах правления, он слушается с интересом, который в конечном итоге переносится с предмета его речи на него самого**.

* The most celebrated members of the Convention are only readers of speeches, composed with great labour, either by themselves or others; and I think it is distinguishable, that many are manufactured by the same hand. The style and spirit of Lindet, Barrere, and Carnot, seem to be in common.

** The following passages, from a speech of Dubois Crance, who may be supposed a competent judge, at once furnish an idea of Robespierre's oratory, exhibit a leading feature in his character, and expose some of the arts by which the revolutionary despotism was maintained:

"Rapportant tout a lui seul, jusqu'a la patrie, il n'en parla jamais que pour s'en designer comme l'unique defenseur: otez de ses longs discours tout ce qui n'a rapport qu'a son personnel, vous n'y trouverez plus que de seches applications de prinipes connus, et surtout de phrases preparees pour amener encore son eloge. Vous l'avez juge timide, parce que son imagination, que l'on croyait ardente, qui n'etait que feroce, parassait exagerer souvent les maux de son pays. C'etait une jonglerie: il ne croyait ni aux conspirations don't il faisait tant d'etalage, ni aux poignards aux-quels il feignoit de sse devouer; mais il vouloit que les citoyens fusssent constamment en defiance l'un de l'autre," &c.

"Affecting to consider all things, even the fate of the country, as depending on himself alone, he never spoke of it but with a view to point himself out its principal defender.—If you take away from his long harangues all that regards him personally, you will find only dry applications of familiar principles, and, above all, those studied turns, which were artfully prepared to introduce his own eternal panegyric.—You supposed him timid because his imagination (which was not merely ardent, as was supposed, but ferocious) seemed often to exaggerate the misfortunes of his country.—This was a mere trick: he believed neither in the conspiracies he made so great a parade of, nor in the poignards to which he pretended to devote himself as a victim.—His real design was to infuse into the minds of all men an unceasing diffidence of each other."

Нельзя изучать характеры этих людей и революцию без изумления; и после часа таких записей я пробуждаюсь к окружающей меня действительности, и мое изумление немало возрастает при мысли о том, что судьба такого человека, как я, вообще должна зависеть от кого-либо из них. Моя подруга, мадам де ____, больна* и отправлена в больницу, так что, больше не заботясь о том, чтобы рассеивать ее скуку, я вольна предаваться собственной.

* I have generally made use of the titles and distinctions by which the people I mention were known before the revolution; for, besides that I found it difficult to habituate my pen to the republican system of levelling, the person to whom these letters were addressed would not have known who was meant by the new appellations. It is, however, to be observed, that, except in private aristocratic intercourse, the word Citizen was in general use; and that those who had titles relinquished them and assumed their family names.

И все же не знаю, как это получается, но, как я уже отмечала вам, я не скучаю — мой ум постоянно занят, хотя сердце пусто; любопытство заменяет интерес, и я действительно нахожу достаточно забавным гадать, как долго моя голова может оставаться на плечах. Вы, смею сказать, согласитесь со мной, что любые сомнения на этот счет весьма способствуют тому, чтобы избавиться от того спокойного рода безразличия, который порождает скуку; хотя, судя по большинству моих товарищей по заключению, так не скажешь. В характере французов определенно есть нечто такое, что заставляет их отличаться от других людей как в процветании, так и в невзгодах. Среди нас есть много тех, кто видит в потере свободы не более чем лишение привычных развлечений; и я знала некоторых, кому посчастливилось получить освобождение в полдень, а вечером они уже красовались в театре. Бог ведает, как устроены такие умы: что касается меня, то, когда какое-нибудь утешительное заблуждение возвращает мне свободу, я не связываю с ней идеи положительного удовольствия, а жажду некоего промежуточного состояния, которое могло бы дать отдых моим измученным способностям и в котором простой комфорт и безопасность представлялись бы роскошью. После столь долгого лишения приличных жизненных условий, изоляции от общения, составляющего лучшие радости жизни, трепета за собственную судьбу и ежечасного оплакивания участи моих друзей, сами мысли о шуме или веселье кажутся гнетущими, и желание покоя на мгновение вытесняет все остальное. Нужно не иметь сердца, чтобы после стольких страданий не предпочесть замок Праздности дворцу Армиды.

Грубые органы чувств Аргуса у дверей, который весь день занят тем, что взывает к моим высокородным спутникам республиканскими обращениями «гражданин» и «гражданка», только что прервали меня призывом получить письмо от моих несчастных друзей из Арраса. Оно было передано мне в открытом виде*; разумеется, они ничего не пишут о своем положении, хотя у меня есть основания полагать, что оно ужасно.

* The opening of letters was now so generally avowed, that people who corresponded on business, and were desirous their letters should be delivered, put them in the post without sealing; otherwise they were often torn in opening, thrown aside, or detained, to save the trouble of perusing.

Они написали мне с просьбой о помощи, которую я не в состоянии им оказать. Все мое имущество находится под секвестром, а трудности, сопряженные с оплатой любых векселей, выписанных на Англию, сделали почти невозможным получение денег обычным путем, даже если бы я не была в заключении. Дружба мадам де ____ будет мне малополезна. Ее обширное состояние, до революции растраченное вымогательствами до размеров лишь самого необходимого, теперь едва покрывает ее собственные нужды; а ее арендаторы по-человечески пользуются случаем ее нынешнего бедствия, чтобы не платить арендную плату*.