«Философия женщины, или Эмансипированная женщина»

АВТОР. Противоречие, Мастер.

ПРУДОН. «Право — это для каждого способность требовать от других уважения к человеческому достоинству в его лице», долг — это «обязанность каждого уважать это достоинство в другом». — Правосудие, Том I.

АВТОР. Теперь, женщина будучи идентичной по виду, мужчина обладает достоинством, равным ее достоинству; следовательно, ее следует уважать в ее достоинстве, то есть в ее личности, ее свободе, ее собственности, ее чувствах; это ее право как человеческого существа, и мужчина не может отрицать его, не нарушая правосудия и своего долга.

ПРУДОН. Это логично. Но я утверждаю, что женщина не имеет права, которое мои принципы приписывают ей; что только мужчина имеет права, потому что мужчина сильнее.

АВТОР. Противоречие, Мастер.

ПРУДОН. «Свобода — это абсолютное право, потому что она для человека то же, что непроницаемость для материи, условие sine qua non существования». — 1-й мемуар о собственности.

АВТОР. Теперь, женщина — это человеческое существо, она имеет, следовательно, абсолютное право на свободу, которая является ее условием sine qua non существования.

ПРУДОН. Это логично. Но я заключаю, напротив, что женщине не нужна свобода; что это условие sine qua non существования для нашего вида не касается одной половины вида; что только мужчина не может существовать без свободы, потому что он сильнее.

АВТОР. Противоречие, Мастер.

ПРУДОН. «Равенство — это абсолютное право, потому что без равенства нет общества». — Там же.

АВТОР. Теперь, женщина — это человеческое и социальное существо; она имеет абсолютное право, следовательно, на это равенство, без которого она была бы лишь париями в обществе.

ПРУДОН. Это логично. Но я тем не менее заключаю из этого, что женщина имеет не больше права на равенство, чем на свободу. Что, хотя она того же вида, что и мужчина, и, следовательно, подлежит закону равенства, тем не менее она не подлежит ему и должна быть неравной и в подчинении мужчине, потому что он сильнее.

АВТОР. Фи, Мастер! Так противоречить самому себе — позор для вашей репутации. Было бы лучше утверждать, что женщина не имеет тех же прав, что и мужчина, потому что она другого вида.

ПРУДОН. Женщина обязана чувствовать, что она не обладает достоинством, равным достоинству мужчины; в ассоциации, образованной между ними для производства правосудия, понятия права и долга перестанут быть коррелятивными. Мужчина будет иметь все права и примет только такие обязанности, какие ему будет угодно признать.

АВТОР. Подумайте о том, что мужчина, после того как он отрицал достоинство и право женщины, будет трудиться, чтобы одурманивать ее все больше и больше в интересах своего деспотизма!

ПРУДОН. Это меня не касается: семья должна быть замурована: муж в ней жрец и царь. Если, как это бывает со всякой угнетенной свободой, женщина начинает проявлять беспокойство, мы скажем ей, что она не знает себя, что она неспособна судить и управлять собой; что она — ноль; мы оскорбим ее в ее моральном достоинстве; мы откажем ей в интеллекте и активности: и упорным запугиванием мы добьемся того, что заставим ее молчать: ибо мужчина должен оставаться хозяином, так как он сильнее!

АВТОР. Отрицайте и оскорбляйте нас, Мастер, это не причиняет нам вреда: лорды Средневековья применяли этот метод к своим крепостным, вашим предкам... мы теперь возмущаемся ими. Рабовладельцы применяли и до сих пор применяют этот метод к чернокожим, и цивилизованный мир возмущается ими, рабство ограничено и находится на пути к исчезновению.

Тем временем я указываю на ваши противоречия моим читателям; ваш авторитет над умами будет тем самым уменьшен, я надеюсь.

Те, кто утверждает, в соответствии с большей посылкой предыдущих силлогизмов, что вы основываете право на тождестве вида, абстрагируясь от индивидуальных качеств; что вы считаете право и долг коррелятивными; что вы желаете равенства и свободы, будут столь же правы, как и те, кто утверждает, в соответствии с заключением тех же силлогизмов, что вы основываете право на силе, превосходстве способностей; что вы принимаете неравенство и деспотизм, отрицаете индивидуальную свободу и социальное равенство и не верите в корреляцию права и долга.

Если вам больно впасть в столь чудовищные противоречия, поверьте, что мне не менее больно быть вынужденной, в интересах моего дела, указывать на них миру.

Взяв в руки дело моего пола, я была обязана парировать ваши нападки, обратив против вас самих ваши обвинения против нас.

Это необходимо было сделать не отрицаниями и декламациями, которые ничего не доказывают, или утверждениями без доказательств, согласно вашему методу действий; но противопоставив вам науку и факты; используя только рациональный метод, который вы восхваляете, не применяя его, часто обвиняя вас в противоречии самому себе, когда доказательства de facto потребовали бы слишком много деталей и времени.

Вы обвиняете женщин в том, что они принимают химеры за реальность. Я доказала вам, что вы заслуживаете этого упрека, поскольку ваша теория противоречит науке и фактам.

Вы обвиняете женщин в возведении нереальных аналогий в принципы... Я доказала, что вы делали то же самое, выводя из мнимого отсутствия физических зародышей у женщины отсутствие интеллектуальных и моральных зародышей.

Вы обвиняете женщину в неправильном рассуждении... Я поставила вас лицом к лицу с вашими собственными принципами, чтобы вы могли извлечь из них противоречивые выводы.

Вы обвиняете женщину в создании только мешанины, чудовищ... Анатомия вашей теории доказывает, что вы умеете делать это ничуть не хуже.

Вы обвиняете женщину в недостатке интеллекта, в отсутствии правосудия, добродетели, целомудрия... Я апеллирую от вас к вам самим, и вы утверждаете прямо противоположное.

Там, где вы фантастичны, противоречивы, я, женщина, апеллирую к логике.

Там, где вам не хватает метода, я, женщина, применяю научный и рациональный метод.

Там, где вы противоречите своим собственным принципам, я апеллирую к этим же принципам, чтобы судить и осудить вас.

Кто из нас двоих более разумен и более рационален?

Моя скромность страдает, признаю, при мысли о том, что я сыграла роль Минервы, стыдящей Улисса за его парадоксы и его распутство. Наконец, эта утомительная роль окончена!

Я адресовала вам столько резких вещей в столь твердом и решительном тоне, что мне было бы жаль расстаться с вами без нескольких дружеских слов, идущих от моего сердца. Вы должны быть полностью убеждены в моей искренности, ибо вы видите, что имеете дело с женщиной, которая ни перед кем не отступает; которая никогда не запугивается, каким бы великим ни был ее противник или какое бы имя он ни носил. Вы можете быть моим противником: я никогда не буду вашим врагом, ибо я считаю вас честным человеком, энергичным мыслителем, одной из слав Франции, одним из великих людей нашего Конте, всегда столь дорогого сердцу ее детей; наконец, одним из предметов восхищения моей юности. Вы и я принадлежим к великой армии, которая штурмует цитадель злоупотреблений и пытается подкопать и разрушить ее; я не избегаю этой солидарности. Так ли необходимо, чтобы мы сражались? Давайте жить в мире; я могу просить об этом, не унижаясь, поскольку я не боюсь вас. Поймите одну вещь, которую я говорю вам без горечи: что вы неспособны понять женщину и что, продолжая борьбу, вы неизбежно поставите ее под знамя антиреволюционеров.

Ваша гордость посеяла вражду между вами и женщиной, и вы ужалили ее в пяту: никто не был бы более огорчен, чем я, увидев, как она сокрушает вашу голову.

ГЛАВА III. КОНТ.

Что думал Огюст Конт, умерший в сентябре 1857 года.

Чтобы решить этот вопрос, необходимо сначала разделить человека на две части; не так, как мудрый царь Соломон намеревался разделить ребенка, оспариваемого двумя матерями, но в мыслях, сделав из него двух разных людей: философа и прорицателя.

Г-н Конт, который отрицал и оскорблял своего учителя, Сен-Симона, является лишь популяризатором его недавно изданных работ: вот и вся рациональная фаза.

Что принадлежит ему исключительно, так это социорелигиозная организация, которая не может быть делом здорового ума.

Что принадлежит ему исключительно, так это тяжелый, сухой, оскорбительный стиль, высокомерный до такой степени, что становится отвратительным, нагруженный и перегруженный прилагательными и наречиями.

Что принадлежит ему исключительно, так это несколько идей, которые он утопил в томах, содержащих не менее семисот пятидесяти — восьмисот страниц мелким шрифтом. Я не советую вам читать их, читатели, если только в глубине души вы не считаете себя заслуживающими многих лет чистилища, которые вы предпочитаете искупить на земле... Я не знаю, должен ли я сказать наверху или внизу, поскольку астрономия перевернула положения материального и духовного миров.

Ученики Конта делятся на две школы: школу философов-позитивистов и школу священства.

Первые отвергают религиозную организацию Конта и в действительности являются лишь детьми современной Философии и весьма достойными противниками той туманной вещи, которая называется Метафизикой. Мы не могли, следовательно, иметь их в виду в этой статье; так что пусть г-н Литтре и его достопочтенные друзья не хмурятся, читая нас: мы собираемся критиковать только первосвященника и его священство.

Поскольку учение Конта о женщине связано со всей его религиозной системой, давайте сначала скажем слово об этой системе.

Бога нет; души нет: объектом нашего поклонения должно быть Человечество, представленное лучшими из нашего вида...

Существует три социальных элемента: женщина, жрец и мужчина.

Женщина — это моральное провидение, хранительница нравов.

Если бы не та чисто мистическая любовь, я охотно верю, которую Конт питал к мадам Клотильде де Во, вероятно, женщина не стала бы моральным Провидением; благодаря этой любви она — не что иное, как это. Мы увидим, что она и не больше этого.

Будучи по природе выше мужчины (по мнению Конта), она тем не менее подчинена ему вследствие философского парадокса, который нам здесь не нужно опровергать.

Функция женщины — делать мужчину нравственным; задача, которую она может хорошо выполнять только в частной жизни; все социальные и священнические функции, следовательно, запрещены ей.

Она должна быть ограждена от труда, должна отказаться от приданого и наследства; мужчина обязан содержать ее; дочь — ее содержат отец или братья; жена — муж; вдова — сыновья. В отсутствие ее естественных кормильцев государство, по требованию священства, обеспечивает ее нужды.

Брак учрежден для совершенствования супружеской пары, прежде всего — для совершенствования мужчины: воспроизводство вида так мало связано с его целью, что прогресс науки позволяет нам надеяться, что когда-нибудь женщина сможет в одиночку воспроизводить человечество, чтобы реализовать и обобщить гипотезу Девы-Матери. Тогда можно будет регулировать человеческое производство, доверив только самым достойным женщинам задачу зачатия детей и приведения их в мир, особенно членам священства.

Развод не разрешен, и вдовство вечно для обоих полов.

Таково, вкратце, учение Конта о женщине, браке и деторождении. Поскольку читатель мог бы заподозрить нас в злонамеренном преувеличении, мы умоляем его внимательно прочитать следующие страницы, вышедшие из-под пера создателя системы.

Согласно ему, женщины никогда не требовали своей эмансипации; мужчины, которые требуют ее для них, — это, в обычном вежливом стиле Конта, не что иное, как утописты, испорченные ретроградством. «Все переходные эпохи, — говорит он, — порождали, подобно нашей, софистические заблуждения относительно социального положения женщины. Но естественный закон, который отводит эффективному полу существование, по существу, домашнее, никогда не был существенно изменен... Женщины были тогда (в древности) слишком низко, чтобы достойно отвергнуть, даже своим молчанием, докторские заблуждения своих мнимых защитников... Но среди современников счастливая свобода западных женщин позволяет им проявлять решительное отвращение, которое достаточно, в отсутствие рациональной ратификации, чтобы нейтрализовать эти блуждания ума, вдохновленные невоздержанностью сердца».

«Не обсуждая нереальные ретроградные утопии, важно почувствовать, чтобы лучше оценить реальный порядок, что если бы женщины когда-нибудь получили это временное равенство, требуемое без их согласия их мнимыми защитниками, их социальные гарантии пострадали бы от этого так же сильно, как и их моральный характер. Ибо они оказались бы таким образом подчинены, в большинстве профессий, активной ежедневной конкуренции, которую они не смогли бы выдержать, в то время как практическое соперничество испортило бы основные источники взаимной привязанности. Мужчина должен содержать женщину, таков естественный закон нашего вида». — Позитивная политика, т. I.

«Необходимо рассматривать справедливую независимость аффективного пола как основанную на двух связанных условиях: его всеобщем освобождении от труда вне домашнего хозяйства и его свободном отказе от всякого богатства...

Домашние жрицы человечества, рожденные, чтобы изменять посредством привязанности необходимое царство силы, они должны избегать, как радикально унизительного, всякого участия в командовании». — Там же, т. IV.

«Моральная деградация кажется мне еще большей, когда женщина обогащается собственным трудом. Постоянная жажда наживы заставляет ее тогда терять даже ту спонтанную доброту, которая сохраняет другой тип посреди его рассеянности.

Не может существовать худших промышленных начальников, чем женщины». — Позитивистский катехизис.

Так что, дамы, вы, кто предпочитает труд проституции, кто проводит дни и ночи, обеспечивая нужды своей семьи, разумеется, подразумевается, что вы деградировали; женщина не должна ничего делать; уважение и честь принадлежат праздности.

Вы, Виктория Английская, Изабелла Испанская, — вы командуете, следовательно, вы радикально деградировали.

Г-н Конт делает вид, что мужское превосходство неоспоримо во всем, что касается собственно «источника командования... что интеллект мужчины сильнее, обширнее, чем интеллект женщины.

«Здоровая оценка всеобщего порядка заставит аффективный пол понять, насколько важно подчинение для достоинства.

Священство заставит женщин почувствовать достоинство подчинения, развивая эту замечательную максиму Аристотеля: главная сила женщины состоит в преодолении трудности подчинения; их образование подготовит их к пониманию того, что всякое господство, далеко не возвышая, обязательно унижает их, обесценивая их главную ценность, чтобы ожидать от силы превосходства, которое принадлежит только любви». — Там же.

Вот несколько страниц из системы Позитивной политики, т. IV, которые слишком любопытны, чтобы не заинтересовать читателя.

«Чтобы лучше охарактеризовать женскую независимость, я считаю лучшим ввести смелую гипотезу, которую человеческий прогресс, возможно, реализует, хотя мое дело — не исследовать ни когда, ни как.

Если мужской аппарат способствует нашему порождению только после простого возбуждения, производного от его органического назначения, можно представить возможность замены этого стимулятора другим или несколькими другими, которыми женщина распоряжалась бы по своему усмотрению. Отсутствие такой способности среди соседних видов не может быть достаточным, чтобы запретить ее самой выдающейся и самой модифицируемой расе...

Если женская независимость когда-нибудь сможет достичь этого предела, в соответствии с суммой морального, интеллектуального и даже материального прогресса, социальная функция аффективного пола окажется значительно улучшенной. Тогда всякое колебание между животной оценкой, которая все еще преобладает, и благородной доктриной, систематизированной позитивизмом, прекратилось бы. Самое важное производство (нашего вида) стало бы независимым от капризов возмущающего инстинкта, нормальное подавление которого до сих пор составляло главное препятствие для человеческой дисциплины. Такая привилегия была бы естественно найдена перенесенной, с полной ответственностью, на органы, наиболее приспособленные к ее использованию, единственно способные защитить себя от порочных импульсов, чтобы реализовать все преимущества, которые она позволяет».

Что означает на хорошем английском, мои читательницы, что, возможно, придет время, когда вы будете создавать детей без сотрудничества этих джентльменов; что эта функция будет доверена тем из вас, кто будет наиболее достоин ее, и что они будут нести ответственность за несовершенство продукта.

«С этого момента, — возобновляет автор, — утопия Девы-Матери станет для самых чистых и самых выдающихся идеальной целью, непосредственно подходящей для суммирования человеческого совершенства, таким образом доведенного даже до систематизации деторождения, одновременно облагораживая его... Успех зависит больше всего от общего развития отношений между душой и телом, ее постоянный поиск (поиск проблемы плодотворной девственности) достойно учредит систематическое изучение жизненной гармонии, доставляя ей одновременно самую благородную цель и лучшие органы». — Там же.

Перевод: изучение отношений мозга с телом приведет нас к открытию средств деторождения без сотрудничества мужчины; это самая благородная цель этого изучения, так как способность быть девственной матерью должна быть идеалом, которого самые чистые и самые выдающиеся женщины должны стремиться достичь.

«Таким образом, — продолжает г-н Конт, — я прихожу к представлению утопии Девы-Матери как синтетического резюме позитивной религии, все фазы которой она сочетает». — Там же.

Перевод: Рождать детей без участия мужчины суммирует позитивную религию и сочетает все ее фазы.

Это может быть очень красиво, но что касается того, чтобы быть рациональным и позитивным — что вы думаете, читатели?

«Рациональность проблемы, — добавляет автор, — основана на определении истинной функции мужского аппарата, предназначенного специально для снабжения крови возбуждающей жидкостью, способной укреплять все жизненные операции, будь то животные или органические. В сравнении с этой общей службой специальное использование оплодотворяющего стимула становится все более вторичным по мере того, как организм возвышается. Можно, таким образом, представить, что в самых благородных видах эта жидкость перестает быть необходимой для пробуждения зародыша, который может возникнуть искусственно из нескольких других и даже из материальных источников, особенно из лучшей реакции нервной системы на сосудистую». — Там же.

Все это было бы возможно, я допускаю, если бы жидкость, о которой вы говорите, Первосвященник, имела, прежде всего, общую функцию, которую вы ей приписываете;

Если бы воспроизводство нашего вида путем сотрудничества двух полов не было законом;

Если бы мы могли сохранить вид, разрушая его закон;

Если бы факты не противоречили возможности гипотезы.

Теперь, поставить «если» перед естественным законом и явлениями, которые являются его выражением, — это лишь грубый абсурд: мы объясняем законы, мы не реформируем их, не модифицируя глубоко существо, которое они регулируют; мы не разрушаем, не разрушая это существо: ибо индивидуальное существо есть закон в форме.

Автор останавливается следующим образом на последствиях абсурдной гипотезы.

«Отсюда можно представить, что цивилизация не только располагает мужчину лучше ценить женщину, но увеличивает участие этого пола в человеческом воспроизводстве, которое должно, наконец, исходить только от него».

«Рассматриваемая индивидуально, такая модификация должна улучшить церебральную и телесную конституцию обоих полов, развивая в них постоянное целомудрие, важность которого все больше и больше ощущалась всеобщим инстинктом, даже во время беспорядков». — стр. 277.

«Рассматриваемая с точки зрения домашнего хозяйства, эта трансформация сделала бы конституцию человеческой семьи более соответствующей общему духу социократии, завершая справедливую эмансипацию женщины, таким образом сделанной, даже физически, независимой от мужчины. Нормальное преобладание аффективного пола было бы более неоспоримым в отношении детей, исходящих исключительно от него».

«Но главный результат состоял бы в совершенствовании фундаментального института брака (совершенствование супружеской пары без сексуального мотива), позитивная теория которого стала бы тогда безупречной. Таким образом очищенная, супружеская связь испытала бы улучшение, столь же заметное, как когда Полигамия была заменена Моногамией: ибо мы обобщили бы утопию Средневековья, в которой Материнство примирялось с Девственностью.

«Рассматриваемый граждански, этот институт один позволяет регулировать самое важное из производств, которое никогда не сможет стать достаточно восприимчивым к систематизации, пока оно будет совершаться в бреду и без ответственности».

«Зарезервированная для своих лучших органов, эта функция усовершенствовала бы человеческий род, лучше определяя передачу улучшений, обусловленных внешними влияниями, как социальными, так и личными... Систематическое деторождение, оставаясь более или менее сконцентрированным среди лучших типов, сравнение двух случаев дало бы повод не только для ценного просвещения, но также для важного института, который доставил бы социократии главное преимущество теократии. Ибо развитие нового способа вскоре вызвало бы появление ненаследственной касты, более приспособленной, чем простонародье, для набора духовных и даже светских вождей, чья власть тогда покоилась бы на поистине высшем происхождении, которое не избегало бы расследования».

Всех этих указаний будет достаточно, чтобы показать ценность утопии Девы-Матери, предназначенной доставить Позитивизму синтетическое резюме, эквивалентное тому, которое институт Евхаристии доставляет Католицизму». — Там же.

Очень опасно, увы! что ученики этого великого человека, какими бы пылкими искателями жизненной гармонии они ни были, никогда не найдут синтетического резюме Позитивизма, эквивалента Евхаристии: и это будет очень жаль: заказывать детей, как мы заказываем обувь, и оставлять их на руках матери, когда они не подходят, было бы очень удобно.

И что, я спрашиваю вас, будут делать будущие лидеры человечества, если они смогут получить уважение и послушание только при условии доказательства того, что они — сыновья девственниц?

Но мы не будем шутить со столь важной персоной, как Первосвященник Человечества: мы скажем лишь мимоходом, что никогда не видели атеиста, который показал бы себя более глубоко христианином через презрение к делам плоти. Послушайте, что он говорит на странице 286 вышеуказанной работы:

«Бесполезный для индивидуального сохранения, сексуальный инстинкт содействует лишь вспомогательным и даже двусмысленным образом распространению вида. Философы, поистине свободные от суеверий, должны рассматривать его все больше и больше как стремящийся прежде всего нарушить главный замысел животворящей жидкости. Но не дожидаясь реализации женской утопии, мы можем определить, если не атрофию, то по крайней мере инерцию этой церебральной суперфетации, с большей легкостью, чем это указано недостаточными усилиями теологизма. В то время как позитивное образование заставит везде чувствовать пороки такого инстинкта и будет поднимать постоянную надежду на его отмирание, вся финальная система должна естественно учредить ревульсивное лечение в отношении него, более эффективное, чем католические аскезы. Ибо всеобщее стремление к домашнему существованию и общественной жизни разовьет симпатические способности до такой степени, что чувство, интеллект и активность всегда будут способствовать стигматизации и подавлению самого возмущающего из эгоистических наклонностей».

Несмотря на все эти стремления и все эти клейма, не доверяйте им, Верховный жрец! Послушайтесь моего совета, используйте камфору, и в большом количестве; разбрасывайте ее повсюду, как некий Амфитрион разбрасывал мускатный орех.

Именно в предвидении отлучений, которые вы обрушиваете на этот низкий, этот бесполезный инстинкт, природа была столь щедра на камфору.

В целом, вы видите, мои читательницы, что если г-н Конт считает нас слабее мужчин телом, умом и характером, то взамен он считает нас лучше.

Мы — нравственное провидение, ангелы-хранители: он мечтает о нашем эмансипировании через ниспровержение естественного закона.

Но тем временем он ставит нас под иго мужчины, освобождая от труда;

Он заклепывает наши цепи, убеждая нас лестью лишить себя собственности;

Он говорит нам самым нежным голосом, какой только можно вообразить: никогда не командуйте — это унизит вас;

Ваша великая сила — в повиновении тому, кем вам суждено руководить.

Вы будете ничем в храме, ничем в государстве.

В семье вы — домашние жрицы, помощницы священства.

Вам отказано в трех таинствах из девяти: в таинстве судьбы, ибо для вас оно сливается с таинством брака; в таинстве уединения, ибо у вас нет профессии; наконец, в таинстве включения, ибо женщина не может сама по себе заслужить личное и общественное обожествление.

Если вы были достойными помощницами, вас похоронят рядом с теми, на кого вы влияли, подобно другим их полезным помощникам: лошади, собаке, корове и ослу; и о вас будет упомянуто, когда будут воздаваться почести тому члену человечества, которому вы принадлежали.

Будем ли мы опровергать такие доктрины? Нет. Наш ответ им найдет более подходящее место в статье, посвященной г-ну Прудону, который в значительной степени черпал из учения г-на Конта.

Что касается священников, продолжающих учение своего учителя, то достаточно отослать их к тому, что я сказала г-ну Конту в Revue Philosophique в декабре 1855 года.

Женщины настоящего времени в целом умны, потому что получают образование, превосходящее образование их матерей. Большинство из них посвящают себя активной жизни в искусстве или ремеслах; мужчины признают их своими конкурентами в этих областях и даже признаются, что они превосходят их в управлении. Ни один человек, достойный этого имени, не осмелился бы оспаривать, что женщина ему равна и что день ее гражданской эмансипации близок.

Женщины, со своей стороны, более независимые и более достойные, не потеряв ничего из своей грации и мягкости, больше не принимают знаменитую аксиому: мужчина должен содержать женщину; еще меньше они принимают восхитительную максиму Аристотеля, подходящую для рабынь гинекея. Будьте уверены, что каждая истинная женщина посмеется над облачением из облаков, которое вы пытаетесь ей дать, над ладаном, которым вы хотите ее задушить; ибо она больше не заботится об обожании. Она желает нести свой интеллект и активность без оков в сферы, соответствующие ее способностям; она желает помогать своему брату, мужчине, в расчистке поля теории, области практики; она утверждает, что каждое человеческое существо является судьей своих собственных способностей; она не признает ни за одним мужчиной или доктриной права определять ее место и намечать ее путь. Через труд войны был создан патрициат; через мирный труд было эмансипировано рабство; через труд также женщина стремится завоевать свои гражданские права.

Таково то, чем являются многие женщины, чем они хотят быть сегодня; посмотрите, не безумие ли пытаться возродить гинекей и атриум для этих женщин, пропитанных идеями восемнадцатого века, сформированных идеями 89-го года и современных реформаторов. Сказать таким женщинам, что у них не будет места ни в государстве, ни в браке, ни в науке, ни в искусстве, ни в ремеслах, ни даже в вашем субъективном раю — это нечто настолько чудовищное, что я, со своей стороны, не могу постичь, как заблуждение могло зайти так далеко.

Вы больше не найдете собеседницу, которая сказала бы: «что женщина едва ли когда-нибудь может заслужить личное и общественное обожествление... что взгляды, требующие полнейшего опыта и глубочайшего размышления, естественно запрещены полу, чьи созерцания едва ли могут успешно выходить за пределы круга частной жизни... что моральная деградация женщины еще больше, когда она обогащается собственным трудом... что нет худших промышленных руководителей, чем женщины...». И если какая-нибудь отсталая женщина была бы настолько слабоумной и бесстыдной, чтобы придерживаться такого языка, все мужчины, имеющие хоть какую-то ценность, смотрели бы на нее только с презрением.

Но вы, желающие уничтожить женщину, из какого принципа вы делаете такой вывод? Что она — аффективная сила, говорите вы... да, но, что касается этого, мужчина тоже таков; и разве женщина, как и он, не является в равной степени интеллектом и активностью? Можно ли по причине чисто случайного преобладания изгнать половину человеческого рода за облака сентиментальности? И не должна ли всякая серьезная дисциплина стремиться развивать не одну фазу существа, а уравновешенность, гармонию всех его фаз? Отсутствие гармонии — источник беспорядка и уродства. Женщина, которая только сентиментальна, совершает непоправимые ошибки; мужчина, который только рационален, — это своего рода монстр, а человек, в котором преобладает активность, — лишь животное. Поскольку вы верите в Галля и Шпурцгейма, вы знаете, что энцефалон обоих полов одинаков, что он модифицируем у обоих, что все образование основано на этой модифицируемости; почему вам никогда не приходило в голову, что если мужчина в массе более рационален, чем женщина, то это потому, что образование, законы и обычаи развили в нем передние доли мозга; в то время как у женщины образование, законы и обычаи развивают особенно задние доли этого органа; и почему, установив эти факты, вы не пришли к выводу, что, поскольку органы развиваются только вследствие приложенных к ним возбудителей, вероятно, что мужчина и женщина, подвергнутые одним и тем же мозговым возбудителям, развивались бы одинаково, с оттенками различий, присущими каждой индивидуальности; и что для того, чтобы женщина развивалась гармонично в своих трех аспектах, она должна проявлять себя социально в трех аспектах? Будьте уверены, сэр, ваш принцип трижды ложен, трижды противоречит науке и разуму: в присутствии физиологии мозга все теории классификации рушатся: перед нервной системой женщины равны мужчинам: они могут быть их низшими только перед лицом мускульного превосходства, атакованного изобретением пороха и готового превратиться в пыль благодаря триумфу механики.

Я сказала бы вам еще многое, сэр, если бы этот критический очерк уже не был слишком длинным; но, каким бы несовершенным он ни был, имея в моем представлении лишь смысл протеста женщины против ваших доктрин, я остановлюсь здесь.

ГЛАВА IV. ЛЕГУВЕ.

Наследник имени, внушающего уважение, Эрнест Легуве, элегантный, красноречивый и страстный автор, написал «Моральную историю женщин», от которой исходит аромат чистоты и любви, освежающий сердце и успокаивающий душу.

На каждой странице этой книги мы улавливаем импульс честного сердца и высокого ума, возмущенного несправедливостью, угнетением и моральным уродством. Автор заслужил признательность женщин, и я с удовольствием пользуюсь возможностью поблагодарить его от имени тех, кто в настоящее время борется в разных странах за эмансипацию половины человеческого рода.

Какова цель работы Легуве? Мы позволим ему сказать об этом самому.

«Цель этой книги суммируется в следующих словах: требовать женской свободы во имя двух самых принципов противников этой свободы: традиции и различия (полов), то есть показать в традиции прогресс, а в различии — равенство.

Бог создал человеческий вид двойным, мы используем лишь его половину; Природа говорит два, мы говорим один; мы должны согласиться с Природой. Само единство, вместо того чтобы погибнуть от этого, стало бы тогда истинным единством; то есть не стерильным поглощением одного из двух терминов в пользу другого, а живым слиянием двух братских индивидуальностей, увеличивающим общую силу всей мощью их индивидуального развития.

«Женский дух подавлен, но не мертв... Мы не можем по своему желанию уничтожить силу, созданную Богом, или погасить факел, зажженный его рукой; но, отведенная от своей цели, эта сила вместо созидания разрушает; этот факел поглощает вместо того, чтобы давать свет.

«Откроем же широко врата мира для этого нового элемента: мы нуждаемся в нем».

Затем, рассматривая положение женщин, автор добавляет: «Никакая история не представляет, мы полагаем, более несправедливых предрассудков для борьбы, более тайных ран для исцеления.

«Будем ли мы говорить о настоящем? Как дочери — никакого государственного образования для них, никакого профессионального обучения, никакой возможной жизни без брака, никакого брака без приданого. Жены — они юридически не владеют своим имуществом, они не владеют своими личностями, они не могут дарить, они не могут получать, они находятся под запретом вечного интердикта. Матери — они не имеют законного права направлять образование своих детей, они не могут ни выдавать их замуж, ни препятствовать им вступать в брак, ни изгонять их из отцовского дома, ни удерживать их там. Члены гражданского общества, они не могут быть опекунами других сирот, кроме своих сыновей или внуков, ни принимать участие в семейном совете, ни быть свидетелями завещания; они не имеют права свидетельствовать в государстве о рождении ребенка! Среди рабочего народа какой класс самый несчастный? Женщины. Кто те, кто зарабатывает от шестнадцати до восемнадцати су за двенадцать часов труда? Женщины. На кого падают все расходы на незаконнорожденных детей? На женщин. Кто несет весь позор ошибок, совершенных по страсти? Женщины».

Затем, показав положение богатых женщин, он продолжает: «И таким образом, рабыни повсюду, рабыни нужды, рабыни богатства, рабыни невежества, они могут оставаться великими и чистыми только силой врожденного благородства и почти сверхчеловеческой добродетели. Может ли такое господство продолжаться? Очевидно, нет. Оно неизбежно падает перед принципом естественной справедливости; и пришло время требовать для женщин их доли прав и, прежде всего, обязанностей; продемонстрировать, что отнимает у них подчинение и что вернет им истинная свобода; показать, наконец, добро, которое они не делают, и добро, которое они могли бы сделать».

История прошлого показывает нам женщину все более и более угнетенной по мере того, как мы прослеживаем ход веков. «Французская революция (сама по себе), которая обновила весь порядок вещей, чтобы эмансипировать мужчин, ничего, можно сказать, не сделала для эмансипации женщин... 91-й год уважал почти все женские ограничения 88-го года, а Консульство подтвердило их в гражданском кодексе».

Это, по мнению Легуве, было виной философии восемнадцатого века, ибо «женщина, согласно Дидро, — куртизанка; согласно Монтескье, — привлекательный ребенок; согласно Руссо, — объект удовольствия для мужчины; согласно Вольтеру, — ничто... Кондорсе и Сийес требовали даже политической эмансипации женщины; но их протесты были подавлены мощными голосами трех великих продолжателей восемнадцатого века: Мирабо, Дантона и Робеспьера».

При Консульстве «у женской свободы не было более решительного врага (чем Бонапарт): южанин, духовность женщины была для него потеряна; воин, он видел в семье лагерь и требовал там прежде всего дисциплины; деспот, он видел в ней государство и требовал там прежде всего повиновения. Именно он завершил дискуссию в совете словами: Есть одна вещь, которая не по-французски: чтобы женщина могла делать, что ей вздумается... Всегда мужчина (в мыслях Бонапарта), всегда честь мужчины! Что касается счастья женщины, то о нем ни разу не идет речь (в гражданском кодексе)».

Именно во имя слабости женщин, именно во имя традиции, которая показывает их постоянно подчиненными, именно во имя их домашних функций противники эмансипации женщин выступают против нее. «Образовывать их — значит деформировать их; и они не хотят, чтобы их игрушки портились», — иронично говорит г-н Легуве. Затем он продолжает в серьезном тоне: «Что нам до традиции? Что нам до истории? Есть власть более могущественная, чем согласие человеческого рода: это Право. Даже если бы к тем, что уже прошли, добавилась еще тысяча веков рабства, их согласие не могло бы изгнать первородное право, которое правит всем, абсолютное право совершенствоваться, которое каждое существо получило от одного лишь факта своего создания».

Тем, кто основывает свою оппозицию на домашних функциях женщины, он отвечает: «Если там (в домашнем хозяйстве) их царство, то там они должны быть королевами; их собственные способности обеспечивают им там власть, и их противники вынуждены своими же принципами эмансипировать их как дочерей, как жен, как матерей. Или, наоборот, стремятся расширить их влияние, дать им роль в государстве, и мы полагаем, что они должны ее иметь: что ж; именно в этом несходстве (между двумя полами) и подобает ее искать. Когда два существа ценны друг для друга, это почти всегда потому, что они отличаются, а не потому, что они похожи друг на друга. Далекая от того, чтобы лишать мужчин прав, миссия женщин, следовательно, состояла бы в том, чтобы делать то, что мужчины оставляют невыполненным, стремиться к пустым местам, короче говоря, представлять в гражданском обществе дух женщины».

Как очевидно, Легуве требует гражданской эмансипации женщины во имя вечного Права, во имя счастья семьи, во имя гражданского общества; их долгое угнетение — это несправедливый факт, и он возлагает вину на всех, кто его увековечил. Этот упрек со стороны человека сердца и справедливости, возможно, будет иметь некоторый вес для тех женщин, которые настолько привыкли к рабству, что не краснеют от него — что даже больше не чувствуют его!

В своей первой книге «Дочь», которая разделена на семь глав, Легуве берет ребенка с момента рождения; он показывает ее сделанной низшей в древних религиях и системах законодательства у Мену, у Моисея, в Риме, в Спарте, в Афинах и при феодальном режиме; и он спрашивает, почему даже в наши дни рождение дочери встречают с некоторой немилостью. Это потому, что она не продолжит ни имени, ни дел своего отца, говорит он; это потому, что ее будущее вызывает тысячу тревог. «Жизнь так груба и так неопределенна для девушки! Бедная, сколько шансов на нищету! Богатая, сколько шансов на моральные страдания! Если ей суждено иметь для содержания только свой труд, как мы дадим ей занятие, которое поддержит ее в том состоянии общества, в котором женщины едва зарабатывают на то, чтобы не умереть? Если у нее нет приданого, как она может выйти замуж в этом мире, в котором женщина, никогда не представляя ничего, кроме пассивного существа, вынуждена покупать мужа?... С этого дебюта, и в колыбели этого ребенка, мы нашли и уловили проблеск всех цепей, которые ожидают женщин: недостаточность образования для богатой девушки; недостаточность заработной платы для бедной девушки; исключение из большей части профессий; подчинение в супружеском жилище».

Во второй главе автор показывает, по каким градациям дочь, лишенная права наследования, пришла в наши времена к равному разделу с братьями; затем, переходя к праву на образование, он отвечает тем, кто утверждает, что дать солидное образование женщине — значит развратить ее и нанести вред семье: «Разнообразие их природы (мужчины и женщины), развиваемое идентичностью их занятий, позволяет сказать, что женщины стали бы тем более полно женщинами, чем больше они получали бы мужское образование.

«Что ж! именно во имя семьи, во имя спасения семьи, во имя материнства, брака, домашнего хозяйства необходимо требовать солидного и серьезного образования для девушек... Без знаний ни одна мать не является полностью матерью, без знаний ни одна жена не является истинно женой. Вопрос не в том, чтобы, открывая женскому интеллекту законы природы, сделать всех наших девушек астрономами или врачами; видим ли мы, что все мужчины становятся латинистами, тратя десять лет своей жизни на изучение латыни? Вопрос в том, чтобы укрепить их умы знакомством с наукой; и подготовить их к участию во всех мыслях их мужей, во всех занятиях их детей... Невежество ведет к тысяче ошибок, тысяче заблуждений у жены. Муж, который насмехается над наукой, мог бы быть спасен ею от бесчестия».

Настаивая на правах женщины, автор добавляет: «Как таковая (творение Божье) она имеет право на самое полное развитие своего ума и сердца. Прочь тогда эти тщетные возражения, почерпнутые из законов одного дня! Именно во имя вечности вы обязаны ей просвещением». Далее он возмущенно восклицает: «Что! государство содержит университет для мужчин, политехническую школу для мужчин, академии искусств и ремесел для мужчин, сельскохозяйственные школы для мужчин — а для женщины что оно учредило? Начальные школы! И даже они были основаны не государством, а коммуной. Никакое неравенство не могло бы быть более унизительным. Существуют суды и тюрьмы для женщин, должно быть государственное образование для женщин; вы не имеете права наказывать тех, кого вы не обучаете!» Г-н Легуве требует, следовательно, государственного образования для девушек в атенеях, «которые посредством тщательного обучения в отношении Франции, ее законов, ее анналов и ее поэзии сделают их женщинами-француженками в истине. Только страна может научить любви к стране».

Древние религии и системы законодательства сурово наказывали проступки и преступления против чистоты женщин (говорит г-н Легуве в своей четвертой главе). Наш кодекс, глубоко аморальный, не наказывает соблазнение, а развращение наказывает лишь насмешливо, а изнасилование — недостаточно. Объявлять недействительным обещание брака — это ужасающая аморальность; не допускать никакого расследования отцовства и допускать расследование материнства — столь же жестоко, сколь и аморально. Если сравнить заботу законодателя о собственности с его заботой о чистоте, мы скоро увидим, как мало закон заботится о последней. «Закон признает преступным только один вид кражи чести, изнасилование, но он определяет, преследует и наказывает два вида кражи денег, воровство и мошенничество; есть воры монет, нет мошенников в целомудрии».

Когда мужчина соблазнил пятнадцатилетнюю девушку под обещанием брака, он имеет «право предстать перед магистратом и сказать: Это моя подпись, это правда; но я отказываюсь признать ее; долг любви недействителен по закону».

Возмущенный автор восклицает далее: «Таким образом, повсюду, на практике и в теории, в мире и в законе, для богатых, как и для бедных, мы видим отказ от общественной чистоты и волю всем необузданным или развращенным желаниям... Фабриканты соблазняют своих работниц, мастера мастерских увольняют молодых девушек, которые не хотят уступить им, хозяева развращают своих служанок. Из 5083 падших женщин, перечисленных серьезным Паран-Дюшателе в Париже в 1830 году, 285 были служанками, соблазненными своими хозяевами и выброшенными. Клерки, торговцы, офицеры, студенты развращают бедных деревенских девушек и привозят их в Париж, где бросают их, и проституция подбирает их... В Реймсе, в Лилле, во всех крупных центрах индустрии найдены организованные компании по вербовке для домов разврата Парижа».

С негодованием честного человека г-н Легуве добавляет: «Накажите виновную женщину, если хотите, но накажите также мужчину! Она уже наказана; наказана оставлением, наказана бесчестием, наказана угрызениями совести, наказана девятью месяцами страданий, наказана бременем воспитания ребенка: пусть же он будет поражен в свою очередь; иначе это не общественная порядочность, которую вы защищаете, как вы говорите, это мужской суверенитет в его гнуснейшей форме: сеньориальное право!

«Безнаказанность, гарантированная мужчинам, удваивает число незаконнорожденных детей. Безнаказанность поощряет либертинаж; либертинаж изнуряет расу, растрачивает состояния и губит потомство. Безнаказанность поощряет проституцию; проституция разрушает общественное здоровье и делает профессией праздность и распущенность. Безнаказанность, короче говоря, отдает половину человеческого рода на растерзание порокам другой половины: вот ее осуждение в одном слове».

В пятой главе автор, находя, с основанием, что девушки выходят замуж слишком рано, желает, чтобы они не вступали в семейные обязанности до двадцати двух лет; дела милосердия, солидные занятия, невинные удовольствия и идеал чистой любви будут достаточны, чтобы сохранить их чистыми до этого возраста. «Если юная дева узнает, что нет ничего более фатального для этого божественного чувства (любви), чем эфемерные причуды, которые осмеливаются называть себя его именем; если она видит в нем одно из тех редких сокровищ, которые мы выигрываем, только завоевывая их, которые мы храним, только заслуживая их; если она знает, что сердце, которое было бы достойно принять его, должно быть очищено, как святилище, и расширено, как храм; тогда будьте уверены, что этот возвышенный идеал, запечатленный внутри нее, вызовет у нее отвращение, одной лишь своей красотой, к тщетным образам, которые оскверняют или пародируют его; идолам не поклоняются, когда знают Бога».

«Что такое брак?» — спрашивает г-н Легуве.

«Союз двух свободных существ, образующих альянс для совершенствования через любовь». Ни античность, ни Средневековье не рассматривали его в этом свете. Отец в древние времена передавал мужу свое право собственности на дочь в обмен на определенную сумму. В Афинах дочь, даже будучи замужем, составляла часть отцовского наследства и была обязана оставить мужа, чтобы выйти замуж за наследника. В Риме отец, выдав дочь замуж, имел право забрать ее обратно и выдать за другого. Среди варваров она принадлежала тому, кто платил мундиум ее отцу. При феодальной системе закон также распоряжался дочерью без ее согласия. Французская революция эмансипировала ее в этом отношении; от нее требуется теперь согласие на брак; но обычаи века лишают ее выгоды этой эмансипации; она выходит замуж слишком рано, чтобы знать, что делает, и интерес почти всегда определяет ее родителей выдать ее замуж. Чтобы женщина могла воспользоваться своей законной эмансипацией, ей должно быть не менее двадцати двух лет, когда она выходит замуж; она должна делать свой выбор свободно; а ее родственники должны довольствоваться тем, что держат ее в стороне от тех, кого она не должна выбирать, и должны лишь просвещать и советовать ей; ибо от любви между супругами зависит счастье и добродетель жены.

Рассматривая затем происхождение приданого, передачу приданого, обручение и брак, он показывает мундиум, выплачиваемый сначала отцу или брату; затем позже, девице, становящийся, вместе с остальными свадебными дарами, происхождением вдовьей доли, которую он желает видеть обязательной в современные времена. Переходя к приданому, он доказывает, что, становясь постепенно обычаем у римлян, оно было сначала собственностью мужа; затем, по мере прогресса мира, оно стало собственностью жены. Наш кодекс полностью защищает приданое; но закон должен обязать богатых родителей давать приданое своим дочерям, чтобы они могли выйти замуж. В старые времена девица обручалась залогами, которыми обменивались отец и мужчина, просивший ее руки; позднее залог давался девице вместо отца, и закон вмешивался, чтобы сделать обещания брака обязательными. В настоящее время во Франции нет больше обрученных, а есть будущие супруги.

Во второй книге автор отличает возлюбленную от любовницы, обожание чистой любви от чувственной; первая порождает доброту, патриотизм и уважение к женщине; вторая рассматривает ее лишь как объект удовольствия и пренебрежения. Античность не знала чистой любви; Средневековье, которое постигло ее, было разделено поровну между ней и чувственной любовью; сегодня мы научились понимать, что две любви должны быть объединены; что возлюбленная и любовница должны стать одним в лице жены.

Третья книга, «Жена», разделена на семь глав.

Подчинение женщины в браке, с презрением к матери, возникло из двух ошибочных идей: неполноценности ее природы; ее пассивности в воспроизводстве вида, в котором она выполняла роль земли по отношению к принятию зародышей. Современная наука разрушила эти основы неполноценности, продемонстрировав: 1-е, что человеческий зародыш, прежде чем принять свою окончательную форму, проходит в лоне матери через прогрессивные степени животной жизни; 2-е, что во всех видах, как животных, так и растительных, самки являются хранительницами расы, которую они доводят до своего собственного типа.

Среди римлян две формы брака помещали жену, душу, тело и имущество в руки ее мужа; в третьей форме, которая оставляла ее в семье отца, она получала приданое, наследовала и управляла своим имуществом. Варварство и феодализм сделали жену подопечной, мужа — администратором, и шаг к равенству супругов был сделан институтом приобретенного имущества, или имущества, принадлежащего обоим, хотя полученного лишь одним. Сегодня девица выходит замуж иногда по дотальной системе, иногда по системе раздельности имущества, и главным образом по системе общности имущества. Последняя, которая является правилом, позволяет мужу распоряжаться имуществом своей партнерши, продавать домашнюю мебель, завладевать самими драгоценностями своей жены, чтобы украсить свою любовницу. «Таким образом, этот закон не уважает никакого достоинства, никакой деликатности, ничего вообще», — говорит г-н Легуве. Всемогущество мужа — это преступление закона во всех отношениях; оно находится в явном нарушении современного принципа, который требует, чтобы всякая власть была ограничена и поставлена под надзор. «Отдать мужу состояние жены — значит осудить ее на вечное моральное несовершеннолетие, создать его абсолютным хозяином действий и почти души своей спутницы». Автор затем обращается к тем, кто пытается оправдать супружеское всемогущество неспособностью женщины: «Напрасно факты протестуют против этой предполагаемой неспособности; напрасно реальность говорит: Кому обязано процветание большинства наших коммерческих домов? Женщинам. Кто основывает, кто наблюдает за тысячами заведений моды и предметов вкуса? Женщины. Кем поддерживаются пансионы, фермы, часто даже мануфактуры? Женщинами. Неважно, Кодекс отказывает жене в предусмотрительности сохранять, в суждении управлять, даже в материнской нежности экономить, и свидетельство о браке становится выражением этой презрительной фразы: самая разумная женщина никогда не достигает здравого смысла мальчика четырнадцати лет». Как нам взяться за исправление этого несправедливого и постыдного положения дел? Имущество партнеров должно быть разделено на три доли: одна для жены, которая должна быть предоставлена в ее распоряжение через пять лет после брака, одна для мужа и третья, общая для обоих, которой должен управлять муж под руководством семейного совета, который, в случае неспособности или расточительства, будет иметь право временно отобрать у него управление, чтобы доверить его жене.

Если что-то и является несправедливым и возмутительным, так это власть мужа над личностью и действиями своей жены; право на нее исправления, все еще терпимое в наши дни. Должна быть направляющая власть в домашнем хозяйстве; муж должен быть депозитарием этой власти, которая должна быть ограничена и контролируема семейным советом. Юридическое всемогущество деморализует мужа, который в конце концов верит в законность своего деспотизма. Говорят, что обычай устанавливает прямо противоположное тому, что предписывают законы: это в целом верно, но это происходит за счет морального характера жены, вынужденной таким образом прибегать к хитрости. «Верните свободу женщинам, ибо свобода — это истина!» — восклицает Легуве. «Это будет в то же время эмансипировать мужчину. Рабство всегда создает двух рабов: того, кто держит цепь, и того, кто ее носит».

Античность, Средневековье и века, более близкие к нашим, сурово, даже жестоко наказывали прелюбодеяние жены, однако не допускали, что мужчина может стать виновным в этом преступлении по отношению к своей супруге. Наш нынешний кодекс признает, действительно, что муж может совершить прелюбодеяние, но только в случае, если он содержит свою любовницу под супружеским кровом; жена является прелюбодейкой повсюду и наказывается сурово; что касается мужа, его наказание — фарс. «Такая безнаказанность, — говорит г-н Легуве, — не только вредна для порядка, это оскорбление общественной морали, это урок разврата, данный самим законом». Если прелюбодеянием жена ранит сердце честного человека, вводит ложных наследников в семью, она, по крайней мере, не может ничего изъять из общего состояния; в то время как муж, в том же случае, может разорить семью, увеличивая число незаконнорожденных детей и провоцируя свою жену на зло своим пренебрежением и жестокостью. Муж, кроме того, более преступен, чем жена, ибо он ищет прелюбодеяния, в то время как, напротив, оно приходит к жене под тысячей привлекательных форм. Тем не менее прелюбодеяние женщины заслуживает большего наказания, чем прелюбодеяние мужчины... Ах! г-н Легуве, это ли логика?

Восточная жена была и остается до сих пор рабыней, генератрисой; римская жена была чем-то большим, чем это; жена Средневековья была обязана своим телом мужу, но Суды Любви решили, что ее привязанности могут, нет, должны принадлежать другому. Сегодня идеал брака расширен; мы понимаем, что это слияние двух душ, школа для взаимного совершенствования, и что два супруга должны полностью принадлежать друг другу.

Мы были приведены к этому новому идеалу супружеского союза цивилизаторскими усилиями церкви против развода и отречения. По своей природе брак нерасторжим, но в существующем положении вещей, в котором идеал реализуется лишь очень исключительно, законодатель счел правильным сделать возможным раздельное проживание супругов: эта мера аморальна и несчастна как для партнеров, так и для их детей. Единственное средство от семейных трудностей — развод, вопрос, к которому церковь не имеет никакого отношения.

Вся последняя глава третьей книги — это осуждение непостоянства в любви и утверждение нерасторжимости брака и святости супружеских уз.

Четвертая книга, «Мать», включает шесть глав.

До недавнего времени считалось, что женщина — лишь почва, в которой мужчина, творец вида, откладывает человеческий зародыш. Современная наука опрокинула эту ложную доктрину и возвысила женщину, продемонстрировав эти три неоспоримых факта: 1-е, что, начиная с момента зачатия, человеческий зародыш проходит через последовательные степени животной жизни, пока не приобретает свою надлежащую форму; 2-е, что женский пол является хранителем расы, поскольку он всегда доводит их до своего собственного типа, как в человеческом, так и в животном и растительном видах; 3-е, что женщина физиологически природы, превосходящей мужчину, поскольку теперь доказано, что чем выше дыхательный аппарат расположен в организме, тем более возвышенным является вид в шкале существ; и что женщина дышит верхней, а мужчина — нижней частью легких.

Материнство не дает женщинам прав на своих детей, но способствует, тем не менее, их эмансипации; так, в Индии женщина, родившая сыновей, не могла быть отвергнута, а в Риме женщина выходила из-под опеки при материнстве.

Несправедливо отдавать отцовскую власть одному лишь отцу; мать должна иметь равное с ним право на своих детей. Верховенство руководства принадлежит, действительно, отцу, но это руководство должно быть ограничено и контролируемо семейным советом и передано матери в случае недостойности ее супруга.

Воспитание детей принадлежит по праву матери, потому что она понимает их лучше всех и потому что необходимо, чтобы она приобрела то полное влияние на своих сыновей, которое ей понадобится впоследствии, чтобы советовать и утешать их. Государственное образование не подходит для мальчиков, пока они не достигли двенадцатого года; младше — оно вредно по своим результатам для их характера. Автор требует, чтобы материнские дедушка и бабушка не были принижены в опеке, как это имеет место сейчас в законе; и он считает святотатством не давать матери равного права в отношении согласия на брак их детей.