«Адам Смит»

Но Смит решительно отказался от этой задачи. Хотя он сам читал лекции по естественной религии, он осторожно избегал этой темы в своих собственных публикациях. Более того, он теперь надеялся получить должность при Короне, и такая публикация была бы, безусловно, предрассудком. Юм утверждал, что эти возражения беспочвенны: «Разве Маллету хоть сколько-нибудь повредила его публикация лорда Болингброка? Он получил должность впоследствии от нынешнего короля, и лорд Бьют, самый благоразумный человек в мире, и он всегда оправдывал себя своим священным уважением к воле умершего друга». И он напомнил Смиту изречение Ларошфуко, что «ветер, хотя и гасит свечу, раздувает огонь». Так он писал из Лондона в начале мая. Однако он согласился оставить вопрос о публикации полностью на усмотрение Смита. «По той небольшой компании, которую я видел, — добавил он, — я нахожу город очень полным вашей книги, которая встречает всеобщее одобрение». Вскоре после этого Юм передумал и сделал Страхана своим литературным душеприказчиком с инструкцией опубликовать «Диалоги» в течение двух с половиной лет.

В июле двое друзей снова были в Эдинбурге, беседуя друг с другом. Смит был глубоко впечатлен философским мужеством и даже веселостью, с которыми великий скептик встречал приближение смерти. В известном письме к Страхану, которое всегда печатается с автобиографией Юма, он упоминает среди других трогательных инцидентов, что некий полковник Эдмондстоун нанес прощальный визит Юму, но впоследствии не смог удержаться от написания последнего письма, «обращаясь к нему как к умирающему человеку с прекрасными французскими стихами, в которых аббат Шолье, в ожидании собственной смерти, оплакивает свое приближающееся расставание с другом, маркизом де ла Фаром». «Великодушие и твердость мистера Юма были таковы, — продолжал Смит, — что его самые любящие друзья знали, что они ничем не рискуют, разговаривая или переписываясь с ним как с умирающим человеком, и что, далеко не будучи задетым этой откровенностью, он был скорее доволен и польщен ею».

К концу первой недели августа Юм стал настолько слаб, что общество его самых близких друзей утомляло его:—

«Поэтому по его собственному желанию я согласился покинуть Эдинбург и вернулся в дом моей матери здесь, в Керколди, при условии, что он пошлет за мной, когда бы ни пожелал меня видеть; врач, который видел его наиболее часто, доктор Блэк, взял на себя обязательство тем временем время от времени писать мне отчет о состоянии его здоровья».

Последовавшая переписка знаменует собой конец глубокой, неразрывной и памятной привязанности. 15 августа беспокойство Юма по поводу «Диалогов» возобновилось: «Пересматривая их (чего я не делал пять лет), я нахожу, что ничто не может быть написано более осторожно и более искусно. Вы, конечно, забыли их. Позволите ли вы мне оставить вам право собственности на копию, в случае если они не будут опубликованы в течение пяти лет после моей кончины? Будьте добры, напишите мне ответ в ближайшее время». 22-го Смит ответил:—

«Я только что получил ваше письмо от 15-го числа сего месяца. Вы, чтобы сэкономить мне сумму в один пенни стерлингов, отправили его с перевозчиком вместо почты, и (если вы не ошиблись в дате) оно пролежало на его постоялом дворе эти восемь дней, и, полагаю, очень вероятно, пролежало бы там вечно».

Затем, успокоив Юма по поводу «Диалогов», он продолжил:—

«Если вы позволите, я добавлю несколько строк к вашему рассказу о вашей собственной жизни, дав некоторый отчет от своего имени о вашем поведении во время этой болезни, если, вопреки моим собственным надеждам, она окажется вашей последней. Некоторые разговоры, которые у нас были недавно, особенно тот, что касался вашего отсутствия оправдания для Харона, оправдание, о котором вы в конце концов подумали, и очень плохой прием, который Харон, вероятно, собирался оказать ему, составили бы, я полагаю, не самую неприятную часть истории. Вы в упадке здоровья, под гнетом изнурительной болезни, более двух лет подряд смотрели на приближение смерти с такой твердой бодростью, которую очень немногие люди смогли сохранить в течение нескольких часов, будучи в остальном в самом совершенном здоровье. Я также, если вы позволите, исправлю листы нового издания ваших работ и позабочусь о том, чтобы оно было опубликовано в точном соответствии с вашими последними исправлениями. Поскольку я буду в Лондоне этой зимой, это не доставит мне почти никаких хлопот».

Но «хладнокровный и твердый доктор Блэк» все еще давал ему некоторые надежды на выздоровление друга. На следующий день Юм продиктовал краткий ответ на это письмо, объяснив, что он лишь принял дополнительную предосторожность на случай, если что-то случится со Страханом. «Вы слишком добры, — добавил он, — считая, что какие-либо пустяки, касающиеся меня, так достойны вашего внимания, но я даю вам полную свободу делать любые дополнения, какие пожелаете, к рассказу о моей жизни».

Два дня спустя Юм скончался и был похоронен на кладбище Калтон. Смиту не понравилась круглая башня, воздвигнутая по распоряжению завещания, чтобы отметить могилу — «это величайший образец тщеславия, который я когда-либо видел у моего друга Юма». По завещанию ему было оставлено наследство в 200 фунтов стерлингов и копии всех опубликованных работ Юма; но он твердо отказался принять деньги, так как перестал быть душеприказчиком, хотя у него не было мысли отказываться от своего обещания отредактировать жизнь и работы Юма. «Я добавил, — писал он брату Юма (Керколди, 7 октября), — в конце моего завещания приписку, аннулирующую наследство в 200 фунтов стерлингов, которое ваш брат был так любезен оставить мне. После самого зрелого размышления я полностью удовлетворен тем, что по справедливости оно мне не причитается. Хотя оно и должно было бы причитаться мне по строгому закону, я не могу с честью принять его».

Месяцем ранее он написал Страхану из Далкита, где гостил у герцога Баклю, тщательное объяснение завещания и последних желаний Юма. «И из его завещания, и из его разговоров я понимаю, что есть только две [рукописи], которые он намеревался опубликовать — рассказ о своей жизни и «Диалоги о естественной религии». Последние, хотя и прекрасно написанные, я бы предпочел оставить в рукописи, чтобы сообщить их только нескольким друзьям. Я предлагаю добавить к его «Жизни» очень хорошо подтвержденный отчет о его поведении во время его последней болезни».

Дополнение Смита к автобиографии Юма приняло форму письма к Страхану с отчетом о последней болезни Юма, заканчивающегося словами: «В целом, я всегда считал его как при жизни, так и после его смерти приближающимся настолько близко к идеалу совершенно мудрого и добродетельного человека, насколько, возможно, позволяет природа человеческой слабости». Эта сердечная и красноречивая, но, безусловно, экстравагантная хвала «добродетельному язычнику» создала именно тот общественный шум, которого Смит так стремился избежать. Страхану дополнение чрезвычайно понравилось; но поскольку оно и автобиография вместе были слишком коротки, чтобы составить даже крошечный том, он написал в ответ, будучи хорошим издателем:—

«Мне посоветовали некоторые очень хорошие судьи приложить некоторые из его писем ко мне на политические темы. Что вы думаете об этом? Я не буду ничего делать без вашего совета и одобрения, и я бы ни за что на свете не опубликовал ни одного его письма, кроме тех, которые, по вашему мнению, сделали бы ему честь. Мистер Гиббон считает, что те, которые я показал ему, имели бы такую тенденцию. Теперь, если вы одобряете это в какой-либо мере, вы можете, возможно, добавить частично к коллекции из вашего собственного кабинета и кабинетов мистера Джона Хоума, доктора Робертсона и других ваших общих друзей, которые вы можете собрать, прежде чем вернетесь сюда. Но если вы полностью не одобряете эту схему, ничего не говорите об этом, пусть она здесь и закончится, ибо без вашего согласия я не опубликую ни слова из этого».

Решительный ответ пришел сразу из Керколди. Он дает категорическое суждение — совершенно противное течению современного мнения — по вопросу, который всегда будет случаем для софиста:—

«Я осознаю, что многие письма мистера Юма сделали бы ему большую честь и что вы опубликовали бы только те, которые сделали бы. Но что в данном случае следует учитывать в первую очередь, так это волю умершего. Постоянным предписанием мистера Юма было сжечь все его бумаги, кроме «Диалогов» и рассказа о его собственной жизни. Это предписание было даже вставлено в текст его завещания. Я знаю, что ему всегда не нравилась мысль о том, что его письма когда-либо будут опубликованы. Он состоял в долгой и близкой переписке с родственником, который умер несколько лет назад. Когда здоровье этого джентльмена начало ухудшаться, он был крайне обеспокоен тем, чтобы вернуть свои письма, чтобы наследник не подумал об их публикации. Они были соответственно возвращены и сожжены, как только были возвращены. Если бы коллекция писем мистера Юма, кроме того, получила общественное одобрение, как, безусловно, получила бы ваша, «Керлы» того времени немедленно принялись бы рыться в кабинетах всех тех, кто когда-либо получал от него хоть клочок бумаги. Многие вещи были бы опубликованы, не предназначенные для того, чтобы увидеть свет, к великому огорчению всех тех, кто желает добра его памяти. Ничто так не способствовало снижению ценности работ Свифта, как неразборчивая публикация его писем; и будьте уверены, что ваша публикация, какой бы избранной она ни была, вскоре последовала бы за неразборчивой. Поэтому я был бы огорчен, увидев какое-либо начало публикации его писем. Его жизнь не составит тома, но она составит небольшую брошюру».

Нервное возражение, которое испытывали Юм и Смит против публикации переписки или любой рукописи, не тщательно обдуманной автором и не предназначенной им для публикации, может быть преувеличенным; но, возможно, это поколение ошибается так же сильно в своем стремлении проникнуть в частную жизнь умерших, как они ошибались в желании уничтожить все, что было неполным, или слишком простым, интимным и небрежным — как они думали — для глаз критического потомства.

Судьба теперь сыграла с нашим предусмотрительным философом одну из своих самых дерзких шуток. Когда появились опасаемые «Диалоги», они прошли совершенно незамеченными; но письмо к Страхану вызвало, как говорит мистер Рэй, «долгий отголосок гневной критики». Его слова, немногочисленные и простые, но теплые от сияния дружбы, «прозвучали как вызов самой религии». Брошюры посыпались градом, самая умная из которых, «Письмо Адаму Смиту, доктору права, о жизни, смерти и философии Дэвида Юма, эсквайра, от одного из людей, называемых христианами», все еще печаталась и распространялась для назидания Религиозным трактатным обществом на тридцатом году девятнадцатого века. Ее анонимный автор, доктор Джордж Хорн, президент колледжа Магдалины в Оксфорде, провозгласил, что ни один неверующий не может быть добродетельным или милосердным, и обвинил Смита, как и Юма, в чудовищном нечестии распространения атеизма по всей стране. «Вы хотели бы убедить нас, — восклицал он, — примером Дэвида Юма, эсквайра, что атеизм — единственное средство от плохого настроения и надлежащее противоядие от страха смерти; но, конечно, тот, кто может с удовлетворением размышлять о друге, таким образом использующем свои таланты в этой жизни и таким образом развлекающем себя Лукианом, вистом и Хароном при своей смерти, может улыбаться над руинами Вавилона, считать землетрясения, разрушившие Лиссабон, приятными событиями и поздравлять ожесточенного фараона с его поражением в Красном море».

Смит не ответил на эту атаку, за которую автор впоследствии был вознагражден епископством. После Рождества, когда здоровье матери позволило ему оставить ее, он отправился в Лондон, и в начале января 1777 года он снял жилье на Саффолк-стрит, недалеко от Британской кофейни, и был занят подготовкой второго издания «Богатства народов», перепечатки с исправлениями и двумя дополнительными страницами. В марте он был на обеде Литературного клуба с Гиббоном, Гарриком, Рейнольдсом, Джонсоном, Берком и Фоксом. Мистер Рэй думает, что он оставался большую часть года в Лондоне, и, вероятно, у него были некоторые контакты с лордом Нортом и другими членами правительства. Во всяком случае, лорд Норт, который изучал главы Смита о налогообложении с большей целью, чем его главы о расходах и политике, позаимствовал две его идеи в бюджете 1777 года — он ввел налоги на слуг-мужчин и на имущество, проданное с аукциона. Смит вернулся в Эдинбург к концу этого года и там узнал от Страхана, что он был назначен лордом Нортом одним из комиссаров таможни в Шотландии. В середине января он пишет из Керколди Страхану, прося его прислать два экземпляра второго издания «Богатства народов», «красиво переплетенных и позолоченных, один лорду Норту, другой сэру Грею Куперу», и добавляет: «Я полагаю, что я был очень высоко обязан ему [Куперу] в этом деле». Комиссарство стоило 600 фунтов стерлингов в год, и Смит сразу же предложил отказаться от своей пенсии; но герцог Баклю и слышать об этом не хотел.

В начале 1778 года Смит переехал в Эдинбург. Теперь он наслаждался верным доходом в 900 фунтов стерлингов в год, помимо значительных сумм, которые он получал от продажи своих книг. Он снял Панмюр-хаус в Кэнонгейте, недалеко от заброшенного дворца Холируд — модный квартал, где некоторые из шотландской знати, покинутые королем и двором, все еще держали свои городские дома. Панмюр-хаус сейчас — это разобранный склад; и нужно некоторое воображение, чтобы понять, как Уиндхэм, привыкший к лондонским дворцам, мог назвать его «великолепным», глядя из его свежевыкрашенных окон и оштукатуренных стен «через длинную полосу террасного сада на мягкие зеленые склоны Калтона».

Арендная плата составляла, вероятно, очень близко к 20 фунтам стерлингов в год. Но Смит был одним из самых богатых людей в Эдинбурге и, несомненно, чувствовал, что вполне может позволить себе снять один из лучших домов в городе. Чтобы разделить и увенчать свое счастье, он привез свою мать, свою кузину мисс Дуглас и ее племянника, школьника Дэвида Дугласа (впоследствии лорда Стратендри), которого он сделал своим наследником. Из Панмюр-хауса «мистер комиссар Смит» каждый день ходил к своим служебным обязанностям на Экчейндж-сквер, одетый в светлый сюртук, белые шелковые чулки и широкополую шляпу, держа трость у плеча, как солдат несет мушкет. Он имел обыкновение мягко поворачивать голову из стороны в сторону во время ходьбы и раскачивал свое тело «червеобразно», как будто с каждым вторым шагом он намеревался изменить направление или даже повернуть назад. Его губы часто двигались, и он улыбался, как человек, беседующий с невидимым спутником. Он не всегда был не в курсе своего окружения и любил рассказывать, как рыночная торговка на Хай-стрит приняла его за состоятельного сумасшедшего. «Ох, господи! — кричала она, — позволить такому, как он, разгуливать! А ведь он одет вполне прилично!»

Его письма показывают, что он был очень регулярен в выполнении своих обязанностей в таможне, которые, действительно, были важны сами по себе и не были непривлекательны для того, кто проявлял такой глубокий интерес к искусству получения доходов и росту богатства. Обязанности комиссаров были административными и судебными. Иногда им приходилось отправлять солдат для охраны части побережья от контрабандистов или для подавления незаконного винокурения. Они рассматривали апелляции купцов на оценки; они назначали и контролировали местных чиновников, и каждый год они готовили отчеты о таможенных доходах и расходах. Есть веские основания полагать, что он находил свою работу приятной, хотя Дугальд Стюарт, который всегда становится болезненным при мысли о любой остановке в выпуске философской литературы, сетует, что эти обязанности, «хотя они требовали небольшого напряжения мысли, были все же достаточны, чтобы истощить его дух и рассеять его внимание», и что время, которое они поглощали, не использовалось в трудах, более полезных для мира и более равных его уму. В течение первых лет своего проживания в Эдинбурге «его занятия, казалось, были полностью приостановлены, и его страсть к литературе служила лишь для того, чтобы развлечь его досуг и оживить его беседу». Этот молодой наставник часто заставал нашего заблуждающегося ветерана за тратой драгоценного времени в своей библиотеке с Софоклом или Еврипидом, и ему отвечали, что возобновление знакомства с любимцами своей юности — самое приятное и успокаивающее развлечение старости. Давайте простим, и более чем простим, уставшего экономиста, который не одобрял ту заботу, которая, хотя и мудра на вид,

«Что излишним бременем нагружает день,

И, когда Бог посылает радостный час, воздерживается».

Действительно, хотелось бы, чтобы заметки по юриспруденции могли быть проработаны в обширное исследование по манере «Духа законов» Монтескье; но, вероятно, все, что было бы получено от ухода на покой, — это публикация его лекций по изящной словесности; и несомненно, что некоторые из самых поучительных дополнений к «Богатству народов» никогда не могли бы быть написаны, если бы Смит отказался от должности комиссара.

Во всяком случае, проблематичная потеря для мира была великим приобретением для Эдинбурга. Смит, хотя лично был самым бережливым, был также самым гостеприимным, добродушным и милосердным из людей. Смерть Юма, действительно, оставила пробел, который невозможно было заполнить. Но каждый город в Европе мог все еще завидовать Эдинбургу его Республике Писем. Историк Робертсон, который сформировал с Юмом и Гиббоном то, что Гиббон гордо называл Триумвиратом, и Адам Фергюсон, немного ревнивый в это время к своему более великому сопернику, жили за пределами города. Блэк, тоже, который занял место Юма как самого дорогого живого друга Смита, имел то, что в те дни было загородным домом, ныне Королевский приют для слепых на Николсон-стрит. Кеймс, Хейлс и Монбоддо, сэр Джон Далримпл и Дугальд Стюарт, и многие другие второстепенные знаменитости жили совсем рядом. Смит, кажется, держал что-то вроде открытого дома. Его воскресные ужины вспоминали долго после его смерти, и многие выдающиеся посетители Эдинбурга наслаждались гостеприимством Панмюр-хауса.

Он любил хорошую беседу. В Глазго и в Лондоне он принадлежал к нескольким обеденным клубам, и теперь он помог основать еще один. Сведиур, парижский врач, писал из Эдинбурга в 1784 году Иеремии Бентаму: «у нас здесь есть клуб, который состоит только из философов». Они встречались каждую пятницу в два часа в таверне Грассмаркет, и француз нашел это «самой просвещенной, приятной, веселой и общительной компанией». Смит, Блэк и Хаттон, отцы трех современных наук — политической экономии, современной химии и современной геологии, — были прославленными основателями этого общества. Все трое, писал другой член, профессор Джон Плейфэр, имели широкие взгляды и обширные познания, «без какой-либо чопорности, которую люди литературы считают иногда необходимым изображать; ... и поскольку искренность их дружбы никогда не была омрачена ни малейшей тенью зависти, было бы трудно найти пример, где все благоприятное для хорошего общества было бы более совершенно объединено, а все неблагоприятное — более полностью исключено». Генри Маккензи, написавший «Человека чувства», и Дугальд Стюарт также были членами.

Клуб назывался Устричным клубом, хотя Хаттон был трезвенником, Блэк — вегетарианцем, а единственным экстравагантным вкусом Смита была любовь к кусковому сахару.

«Мы никогда, — писал сэр Вальтер Скотт в некоторых воспоминаниях об этих «старых Северных огнях», которые появились в раннем номере «Квортерли Ревью», — не забудем один конкретный вечер, когда он [Смит] привел пожилую незамужнюю даму, председательствовавшую за чайным столом, в сильное замешательство, полностью игнорируя ее приглашение сесть и расхаживая вокруг круга, останавливаясь время от времени, чтобы украсть кусочек из сахарницы, которую почтенная старая дева была в конце концов вынуждена поставить себе на колени, как единственный способ обезопасить ее от его неэкономных хищений. Его вид, жующего вечный сахар, был чем-то неописуемым». Сэр Вальтер был школьным товарищем юного Дэвида Дугласа; и инцидент, несомненно, произошел в Панмюр-хаусе, где мисс Дуглас естественно председательствовала за чайным столом.

У Скотта сохранились яркие воспоминания о Блэке и Хаттоне. Первый придерживался английского произношения и говорил с педантичной точностью выражений. Он носил официальный парадный костюм, который в то время был обязателен для членов медицинского факультета. Одежда доктора Хаттона отличалась простотой квакерского стиля, а сам он говорил с широким шотландским акцентом, который часто усиливал его юмор. Сэр Вальтер рассказывал забавный анекдот, который, возможно, объясняет, почему обеденное общество, основанное тремя философами, называлось «Устричным клубом». Случилось так, что Блэк и Хаттон вели беседу о неразумности отказа от употребления в пищу сухопутных ракообразных, в то время как морские считались деликатесами. Было известно, что улитки питательны и полезны, а в некоторых случаях даже «целебны». Гурманы Древнего Рима причисляли улиток из Лукки к самым изысканным и редким деликатесам, и современные итальянцы до сих пор их ценят. Поэтому было решено провести гастрономический эксперимент. Улиток достали, некоторое время держали на диете, а затем потушили.

«Перед ними поставили огромное блюдо с улитками; но философы, в конце концов, тоже люди; и желудки обоих докторов начали бунтовать против предложенного эксперимента. Тем не менее, если они и смотрели на улиток с отвращением, то сохраняли благоговение друг перед другом; так что каждый, полагая, что симптомы внутреннего протеста свойственны только ему, с бесконечным усилием начал проглатывать крошечными порциями кушанье, которое вызывало у него отвращение. Доктор Блэк в конце концов «струсил», но сделал это очень деликатно, как бы прощупывая мнение своего сотрапезника. «Доктор, — сказал он в своей точной и спокойной манере, — доктор, не кажется ли вам, что они отдают немного — совсем немного — зеленью?» «Чертовски отдают зеленью, чертовски отдают зеленью! Уберите их, уберите их!» — воскликнул доктор Хаттон, вскакивая из-за стола и давая полную волю своим чувствам».

Одним из молодых друзей Смита был Джон Синклер, шотландский лэрд, обладавший большими способностями и огромным трудолюбием, чья «История государственных доходов» до сих пор является фундаментальным трудом. Она во многом обязана «Богатству народов»; ибо, увидев, насколько компетентен Синклер, Смит помогал ему всеми возможными способами. В 1777 году он отговорил молодого человека от публикации памфлета против пуританского соблюдения субботы, сказав: «Ваша работа написана очень талантливо, но я советую вам не публиковать ее; ибо будьте уверены, что суббота как политический институт имеет неоценимое значение, независимо от ее претензий на божественный авторитет». Позднее, в конце следующего года, когда Синклер принес ему известие о Саратоге и заявил, что нация должна погибнуть, Смит хладнокровно ответил: «Будьте уверены, мой юный друг, в нации много запаса прочности». Примерно в то же время он позволил Синклеру пользоваться (при условии, что тот не вывезет ее из Эдинбурга) своим собственным, весьма ценимым экземпляром «Mémoires concernant les Impositions» — современным обзором европейских налоговых систем, который он получил «по особой милости г-на Тюрго, бывшего генерального контролера финансов». В одном из своих писем к Синклеру он выразил неприязнь ко «всем налогам, которые могут затрагивать необходимые расходы бедняков».

«Они, в зависимости от обстоятельств, либо непосредственно угнетают народ, либо с лихвой возмещаются богатыми, т.е. их нанимателями, за счет повышения заработной платы. Налоги на предметы роскоши для бедных, например, на их пиво и другие спиртные напитки, до тех пор, пока они настолько умеренны, что не создают большого искушения для контрабанды, я не только не осуждаю, но и рассматриваю как лучшие из законов о роскоши».

Синклер, вошедший в парламент в 1780 году, обсуждал внешнюю политику со Смитом осенью 1782 года, вскоре после капитуляции при Йорктауне, когда положение Великобритании было крайне тяжелым. Американские колонии были потеряны; Ирландия была почти на грани восстания; Гибралтар был осажден испанским и французским флотами; а северные державы объединились в недружелюбный вооруженный нейтралитет. Синклер составил проект трактата, предлагая попытаться привлечь северные державы к союзу против дома Бурбонов, предложив им долю в нашей колониальной монополии. Смит снова посоветовал своему молодому другу не публиковать его. Это предложение, по его мнению, не нашло бы поддержки у нейтральных стран, к тому же в аргументации присутствовало моральное противоречие. «Если справедливо освободить американский континент от господства любой европейской державы, то как может быть справедливым подчинять острова такому господству; и если монополия на торговлю континентом противоречит правам человечества, то как может монополия на острова соответствовать этим правам?»

В следующем году был заключен мир с Америкой и Францией; и премьер-министр хвастался Морелле, что все договоры того года были вдохновлены «великим принципом свободной торговли».

Необходимость возобновления торговых отношений с Соединенными Штатами остро поставила проблему колониальной монополии. Следует ли разрешить Штатам торговать с Канадой на тех же условиях, что и с Великобританией? Уильям Иден (впоследствии лорд Окленд) опасался отказа от дифференциального принципа и в своем недоумении написал Смиту, который ответил, что если американцы действительно намерены облагать товары всех стран одинаковыми импортными пошлинами, то они «подадут пример здравого смысла, которому должны подражать все остальные нации». Он почти не беспокоился — и его уверенность была полностью оправдана ходом событий — по поводу потери американской монополии. «Благодаря равному отношению ко всем нациям мы могли бы вскоре открыть торговлю с соседними странами Европы, бесконечно более выгодную, чем с такой далекой страной, как Америка». Поскольку он надеется увидеть Идена через несколько недель, он не будет писать утомительную диссертацию, а ограничится тем, что скажет: «любое чрезвычайное поощрение или ограничение, которое дается торговле какой-либо страны по сравнению с другой, может, я думаю, быть доказано во всех случаях как полный обман, посредством которого интересы государства и нации постоянно приносятся в жертву интересам какого-то определенного класса торговцев». Он заканчивает горячей похвалой законопроекту об Ост-Индской компании, а также решительности и твердости, с которыми он был представлен и триумфально проведен через Палату общин Фоксом.

Здесь стоит отметить неизменную преданность Смита Фоксу и Берку, которые представляли рокингемовское крыло партии вигов. Он оставался верен им среди бесчисленных предателей, ибо одобрял как отставку Фокса в 1782 году, когда тот не пожелал служить под началом Шелберна, так и его роковую коалицию с лордом Нортом в следующем году. Тем, кто считает Адама Смита лишь основателем свободной торговли, может показаться странным, что он был фокситом, и особенно то, что он оставался им в последнее десятилетие своей жизни, когда коммерческие вопросы были на первом плане, а Шелберн сначала, а затем Питт взялись воплощать «Богатство народов» в законы и договоры. Но, как мы пытались показать, он никогда не позволял экономическим соображениям перевешивать политическую свободу; и ключ к его недоверию к Шелберну и Питту кроется в его неприязни к королю как к развратителю политики и к двору как к развратителю нравов. Шелберн и Питт, возвеличивая короля и исполнительную власть, подавляли бы Палату общин. Рокингем, Фокс и Берк мужественно и небезуспешно стремились поддерживать и прославлять конституционные обычаи, чтобы сдерживать и ограничивать власть короля. Этого единственного соображения было достаточно, чтобы определить верность истинно республиканского сердца.

Более того, Берк был во всех отношениях симпатичной фигурой. Его меры по экономической реформе сократили ресурсы для патронажа и ощутимо облегчили бремя налогоплательщиков. А его взгляды на коммерческую свободу совпадали со взглядами самого Смита. Примерно в это время счастливый случай свел двух друзей. Осенью 1783 года Берк был избран лордом-ректором Университета Глазго, и в начале следующего апреля, во время всеобщих выборов, которые сокрушили вигов, Берк, сохранив свое место в Малтоне, посетил Шотландию. Он провел несколько дней в Эдинбурге, а затем, в сопровождении Адама Смита, лорда Мейтленда и других, отправился в Глазго, чтобы вступить в свою новую должность. В день их прибытия (пятница, 9 апреля) они ужинали с убежденным вигом Джоном Милларом, профессором права. В воскресенье Смит и Мейтленд повезли Берка посмотреть озеро Лох-Ломонд и вернулись через Каррон в Эдинбург, куда прибыли в следующую среду. На следующий день Берк вместе с компанией эдинбургских друзей Смита обедал в Панмур-хаусе. В пятницу великий оратор вернулся в Англию, чрезвычайно довольный своим приемом в Шотландии и оставив после себя много друзей и поклонников. Один из них сохранил некоторые подробности визита. «Смит, Дугалд и я, — писал Далзел, — проводили с ним больше времени, чем кто-либо другой в этой стране, и мы получили от него массу политических анекдотов и прекрасных портретов политических деятелей, как умерших, так и живущих». Берк посоветовал лорду Мейтленду, если у того есть амбиции и он хочет получить должность, покинуть партию вигов. «Стряхните нас: бросьте нас». Смит весело сказал, что «через два года все снова наладится». «Как же, — воскликнул Берк, — я уже девятнадцать лет в меньшинстве, а ваши два года, мистер Смит, сделают мне двадцать один год, и тогда мне уж точно будет самое время оказаться в большинстве!»

Перед концом мая на жизнь Смита легла темная тень, ибо его мать скончалась на девяностом году жизни. Четыре года спустя за ее смертью последовала кончина его кузины, мисс Дуглас. Их утрата была невосполнимой. «Они были объектами его привязанности более шестидесяти лет, и в их обществе он с самого детства наслаждался всем, что когда-либо знал о семейной теплоте».

Поздней осенью 1784 года геолог Фожа де Сен-Фон посетил Эдинбург после нескольких приключенческих открытий на Гебридских островах. Во время его двухнедельного пребывания «тот почтенный философ Адам Смит» был одним из тех, кого он посещал чаще всего. «Он принимал меня при каждом случае самым любезным образом и старался предоставить мне любую информацию и развлечения, которые мог предложить город». Библиотека Смита, по его словам, свидетельствовала о его путешествии по Франции и пребывании в Париже. «Все наши лучшие французские авторы занимали видные места на его полках. Он очень любил наш язык».

Однажды, когда Сен-Фон пил чай в Панмур-хаусе, Смит заговорил о Руссо «с своего рода религиозным почтением» и сравнил его с Вольтером. «Последний, — сказал он, — стремился исправить пороки и глупости человечества, высмеивая их, а иногда и относясь к ним с суровостью; но Руссо ловит своего читателя в сети разума притягательностью чувств и силой убеждения. Его «Общественный договор» вполне может однажды отомстить за все его преследования». Черты лица Смита становились очень оживленными, когда он говорил о Вольтере, «которого он знал и очень любил».

Однажды Адам Смит спросил своего гостя, любит ли он музыку, и, услышав утвердительный ответ, сказал: «Я очень рад этому; я подвергну вас испытанию, которое будет для меня очень интересным, ибо я отведу вас послушать такую музыку, о которой вы не могли составить никакого представления, и я буду рад узнать, какое впечатление она на вас произведет». Ежегодный конкурс волынщиков должен был состояться на следующий день, и Смит пришел к Сен-Фону в девять часов утра и проводил его в просторный концертный зал, полный людей; но ни музыкантов, ни оркестра, ни инструментов не было видно. Большое пространство было зарезервировано в центре зала и занято только джентльменами, которые, по словам его гида, были горцами, пришедшими судить выступления. Приз предназначался за лучшее исполнение пьесы горской музыки, и одну и ту же мелодию должны были играть по очереди все участники. После некоторой задержки дверь открылась, и горец в килте вышел в зал:—

«Он расхаживал по пустому пространству быстрыми шагами и с воинственным видом, играя на волынке. Мелодия была своего рода сонатой, разделенной на три части. Смит попросил меня обратить все свое внимание на музыку и объяснить ему впоследствии, какое впечатление она на меня произвела. Но признаюсь, что поначалу я не мог различить ни мелодии, ни замысла в этой музыке. Меня поразил лишь волынщик, марширующий взад и вперед с большой быстротой и сохраняющий одно и то же воинственное выражение лица. Он прилагал невероятные усилия всем телом и пальцами, чтобы привести в действие разные язычки своего инструмента, которые издавали звуки, для меня почти невыносимые. Он получил много аплодисментов со всех сторон зала».

Затем вышел второй волынщик, который, судя по аплодисментам и возгласам, превзошел первого. Прослушав восемь человек подряд, профессор начал понимать, что первая часть представляет собой воинственный марш, вторая — битву, а последняя — плач по убитым, что вызвало слезы на глазах многих прекрасных дам в аудитории. Сеанс закончился «живым и оживленным танцем в сопровождении соответствующих мелодий, хотя сочетание стольких волынок производило самый ужасный шум». Вердикт француза был крайне неблагоприятным. Он пришел к выводу, что удовольствие от музыки объясняется историческими ассоциациями. Хотя он восхищался беспристрастностью публики и судей, которые не оказывали особого предпочтения даже сыну лэрда, если он не играл хорошо, он сам не мог восхищаться артистами. «Для меня они были одинаково неприятны. И музыка, и инструмент напоминали мне медвежий танец».

Берк снова посетил Глазго в августе 1785 года. Уиндхэм был с ним. По пути они остановились в Эдинбурге и обедали со Смитом — среди гостей были Робертсон, Генри Эрскин и доктор Каллен. 13 сентября, когда они вернулись в Эдинбург, Уиндхэм сделал в своем дневнике такую запись: «После обеда ходили к Адаму Смиту. Сильно ощутил впечатление от семьи, совершенно шотландской. Дом великолепный, место прекрасное». Они остались еще на один день в Эдинбурге и обедали в Панмур-хаусе. Берк нашел время навестить Джона Логана, автора прекрасной «Оды кукушке». Доктор Карлайл говорит, что Смит был «великим покровителем» этого преследуемого поэта; и когда Логана выгнали со службы и он отправился в Лондон, чтобы зарабатывать на жизнь пером, он взял рекомендательное письмо от Смита к издателю Эндрю Страхану, который собирался выпустить четвертое издание «Богатства народов».

В следующем году (1786) Смит сильно страдал от плохого здоровья, но его ум и перо были заняты. Т. Кристи, эдинбургский корреспондент Николса, сообщил своему другу в августе, что доктор Смит пишет «историю нравственной философии». Это может означать лишь то, что он был занят подготовкой расширенного (6-го) издания «Нравственных чувств»; ибо в недавно обнаруженном письме к герцогу де Ларошфуко от 1 ноября 1785 года он говорит об издании «Теории», «которое я надеюсь осуществить до конца грядущей зимы». Но это может относиться к одной из двух гораздо более масштабных и амбициозных схем, о которых он упоминает в том же письме: «У меня также на наковальне два других великих труда; один — своего рода философская история всех различных отраслей литературы, философии, поэзии и красноречия; другой — своего рода теория и история права и управления. Материалы для обоих в значительной степени собраны, и некоторая часть обоих приведена в сносный порядок. Но я чувствую, что на меня быстро наваливается старческая лень, хотя я яростно борюсь с ней, и крайне сомнительно, удастся ли мне когда-нибудь закончить хотя бы один из них». В то же время он переписывался с Уильямом Иденом, которому помогал опровергать алармистские теории доктора Прайса о сокращении численности населения.

Весной 1787 года он отправился в Лондон, отчасти чтобы проконсультироваться с Джоном Хантером, младшим братом сэра Уильяма, отчасти, возможно, из любопытства посмотреть на юного премьер-министра, который так быстро и умело проводил свою фискальную политику. Питт только что осуществил излюбленный проект Смита — торговый договор с Францией — и теперь был занят гораздо более трудоемкой задачей упрощения хаоса таможенных и акцизных ставок в гигантском Законе о консолидации. Экономист провел много совещаний с государственным деятелем. Говорят, что он часто бывал в министерстве; и что клерки государственных учреждений имели приказ предоставлять ему все бумаги и при необходимости нанимать дополнительных сотрудников для копирования для него. Сохранился один случай, который стоит записать. На обеде, устроенном Дандасом, Смит пришел поздно, и компания встала, чтобы встретить его. Он попросил их сесть. «Нет, — сказал Питт, — мы будем стоять, пока вы не сядете, ибо мы все ваши ученики». В другой раз, оказавшись рядом с Аддингтоном, он воскликнул: «Какой необыкновенный человек Питт; он понимает мои идеи лучше, чем я сам!» Он пробыл в Лондоне несколько месяцев, и хотя его недуги не поддавались лечению, врачи прооперировали его успешно и в июле заявили, что он «может прожить еще некоторое время».

В конце этого месяца Томас Рейкс беседовал с ним о движении воскресных школ и был очень обрадован восторженным одобрением старика: «Ни один план не обещал произвести перемену в нравах с такой легкостью и простотой со времен апостолов». Но по отношению к другому филантропическому проекту — созданию рыбацких деревень вдоль побережья Хайленда — он проявил, как писал Уилберфорс, «некоторую характерную холодность», заметив, что «он не ожидает от этой схемы иных последствий, кроме полной потери каждого шиллинга, который будет на нее потрачен, признавая, однако, с необычайной откровенностью, что публика не сильно пострадает, поскольку он полагал, что частные лица намерены запускать руки только в свои собственные карманы». Мистер Рэй, который проследил судьбу этой схемы до 1893 года, когда она была окончательно ликвидирована, показывает, что акционеры потеряли половину своего первоначального капитала в 35 000 фунтов стерлингов, а кроме того, растратили 100 000 фунтов стерлингов денег налогоплательщиков, которые глупое правительство опрометчиво выделило на один из своих плохо продуманных проектов. В конце концов, филантропия не может позволить себе пренебрегать холодными предписаниями политической экономии, да и моральный пыл не станет хуже от щепотки здравого смысла. В ноябре, вернувшись в Эдинбург, он с «сердечной радостью» услышал известие о том, что был избран ректором своего старого университета, и в следующем месяце вступил в должность. «Никакое назначение, — писал он в изящном письме с благодарностью, — не могло доставить мне столько подлинного удовлетворения».

«Ни один человек не может иметь больших обязательств перед обществом, чем я перед Университетом Глазго. Они дали мне образование, они отправили меня в Оксфорд, вскоре после моего возвращения в Шотландию они избрали меня одним из своих членов, а впоследствии повысили до другой должности, которой способности и добродетели незабвенного доктора Хатчесона придали высшую степень блеска. Период в тринадцать лет, который я провел в качестве члена этого общества, я вспоминаю как, безусловно, самый полезный, а значит, как самый счастливый и самый почетный период моей жизни; и теперь, после двадцатитрехлетнего отсутствия, быть упомянутым столь приятным образом моими старыми друзьями и покровителями доставляет мне сердечную радость, которую я не могу легко выразить вам».

Год спустя смерть его кузины, мисс Джейн Дуглас, оставила его, по словам Стюарта, «одиноким и беспомощным», и хотя он мужественно перенес утрату и, по-видимому, вновь обрел прежнюю жизнерадостность, его здоровье и силы постепенно угасали, пока летом 1790 года он не скончался. Несколько подробностей об этих последних двух годах были сохранены теми, кто пользовался его дружбой и гостеприимством; но из его переписки осталось лишь короткое письмо с благодарностью Гиббону, с которым он долгое время состоял в самых теплых отношениях, за последние три тома «Истории упадка и разрушения». «Я не могу, — пишет он, — выразить вам то удовольствие, которое доставляет мне осознание того, что по всеобщему согласию каждого человека со вкусом и образованием, которого я знаю или с которым переписываюсь, это ставит вас во главе всего литературного племени, существующего в настоящее время в Европе». В июле 1789 года Сэмюэл Роджерс, тогда еще молодой человек двадцати трех лет, приехал в Эдинбург с рекомендательным письмом к Адаму Смиту от Прайса. На следующее утро после штурма Бастилии он навестил экономиста и застал его за завтраком с блюдом клубники перед ним. Смит сказал, что это северный фрукт, который лучше всего растет на Оркнейских островах и в Швеции. Разговор перешел на Эдинбург, его высокие дома, грязь и перенаселенность. Смит пренебрежительно отозвался о старом городе и сказал, что хотел бы переехать на Джордж-сквер. Затем он говорил о пейзажах, почве и климате Шотландии, а также о торговле зерном, что побудило его осудить правительство Питта за отказ поставить Франции количество зерна, столь незначительное, что его не хватило бы прокормить Эдинбург даже на один день.

Он пригласил Роджерса пообедать с ним на следующий день в «Устричном клубе»; но один утомительный лэрд (брат путешественника по Тибету) монополизировал разговор. «Этот Богл, — сказал Смит позже, извиняясь, — мне жаль, что он так много говорил. Он испортил нам вечер». В следующее воскресенье Смит совершил прогулку в своем седане, а его молодой друг пошел слушать проповеди Робертсона и Блэра. В девять часов, когда Блэр закончил, Роджерс ужинал в Панмур-хаусе и обнаружил, что в «Устричном клубе» нет Богла, но есть джентльмен из Геттингена. Разговор был личным, и, пожалуй, единственный момент, который стоит вспомнить, — это причина, по которой Смит отождествлял Юниуса с «Гамильтоном одной речи». Гамильтон однажды рассказал герцогу Ричмонду в Гудвуде — эта история дошла до Смита от Гиббона — о «чертовски остром письме» Юниуса в «Public Advertiser» того дня. Но когда герцог получил газету, он нашел не письмо, а извинение за его невыход; после этого Гамильтона заподозрили в авторстве, и больше Юниус не публиковался. Вывод, который сделал Смит, заключался в том, что до тех пор, пока подозрение падало на не того человека, письма продолжали появляться, и прекратились только тогда, когда был назван истинный автор. На следующий день Роджерс снова обедал со Смитом, и Генри Маккензи рассказывал им истории о ясновидении. Хаттон зашел на чай, а затем они отправились на заседание Королевского общества, чтобы послушать доклад доктора Джеймса Андерсона о «Должниках и пересмотре законов, касающихся их». Роджерс говорит, что он был поразительно длинным и скучным. «Мистер комиссар Смит заснул, а Маккензи коснулся моего локтя и улыбнулся». В целом Роджерс дает нам очень приятную картину безмятежной и светлой старости. «Он очень дружелюбный, приятный человек, и я обедал и ужинал бы с ним каждый день, если бы принял все его приглашения». Он не заметил никаких следов рассеянности, но подумал, что по сравнению с Робертсоном Смит был человеком мира.

Тем же летом Уильям Адам, племянник архитектора, беседовал со Смитом о письмах Бентама о ростовщичестве. Сообщается, что экономист сказал, что ««Защита ростовщичества» — работа очень выдающегося человека, и хотя он нанес ему несколько сильных ударов, это было сделано в такой достойной манере, что он не мог жаловаться». Вполне возможно, что если бы Смит дожил до выхода в свет еще одного издания «Богатства народов», он ответил бы на приглашение Бентама, признав тщетность установления процента законом. Но в то время он был еще занят шестым изданием «Нравственных чувств», которое наконец вышло в начале следующего года. В предисловии он сослался на обещание, данное им в 1759 году, написать трактат о юриспруденции. Это обещание было частично выполнено в «Богатстве народов»; но то, что осталось — теория юриспруденции, — ему до сих пор не удалось осуществить. «Хотя мой весьма преклонный возраст оставляет мне, — признавал он, — очень мало надежды на то, что я когда-нибудь смогу выполнить этот великий труд к собственному удовлетворению, однако, поскольку я не совсем отказался от этого замысла и поскольку я все еще желаю оставаться под обязательством делать то, что могу, я позволил параграфу остаться таким, каким он был опубликован более тридцати лет назад, когда я не сомневался в своей способности выполнить все, что в нем было заявлено».

Эти слова были, вероятно, написаны в конце 1789 года. В феврале 1790 года он сказал лорду Бьюкену: «Вы больше никогда не увидите своего старого друга. Я чувствую, что машина ломается». С этого времени он быстро угасал, и в июне его друзья знали, как и он сам, что надежды на выздоровление нет. Его интеллект оставался совершенно ясным, и он переносил свои страдания с величайшей стойкостью и смирением.

Но он не мог успокоиться по поводу своих бумаг. В 1773 году, когда он поручил их заботам Юма, он проинструктировал его уничтожить без просмотра все свои разрозненные рукописи, вместе с примерно восемнадцатью тонкими бумажными фолиантами, содержащими его лекции. Когда он отправился в Лондон в 1787 году, он дал аналогичные инструкции Блэку и Хаттону. Теперь, когда он стал очень слаб и чувствовал, что его дни сочтены, он снова заговорил с ними на ту же тему. Они умоляли его успокоиться, так как он мог положиться на то, что они исполнят его желание. На время он успокоился. Но несколько дней спустя — это рассказ Хаттона — обнаружив, что его тревога не совсем прошла, он попросил одного из них немедленно уничтожить тома. Это было сделано; и его дух настолько облегчился, что он смог принять своих друзей вечером с обычной жизнерадостностью. Они привыкли ужинать с ним каждое воскресенье, и в тот вечер их собралась довольно многочисленная компания. Старик, не чувствуя в себе сил сидеть с ними, как обычно, удалился в постель до ужина; и, уходя, попрощался с друзьями, сказав: «Я полагаю, мы должны перенести эту встречу в другое место». Он умер через несколько дней, 17 июля 1790 года, и был похоронен на кладбище Кэнонгейт, в укромном месте, которое, должно быть, было скрыто от глаз из некоторых окон Панмур-хауса.

В своем завещании он сделал своего кузена, Дэвида Дугласа (младшего сына полковника Дугласа из Стратендри), своим наследником с инструкциями распорядиться его рукописями в соответствии с советами Блэка и Хаттона.

Небольшая, но отборная библиотека из четырех или пяти тысяч томов и простой стол, за которым друзьям всегда были рады без формальностей приглашения, были, по словам Дугалда Стюарта, «единственными расходами, которые можно было считать его собственными». Его акты частной щедрости, хотя и тщательно скрываемые, были в масштабах, «гораздо больших, чем можно было ожидать от его состояния», и те, кто знал только о его бережливости, были удивлены, обнаружив, насколько мало, по сравнению с доходом, которым он долгое время пользовался, было имущество, которое он оставил после себя.

Его друзья были возмущены тем, что смерть столь великого мыслителя вызвала так мало шума. Они могли бы утешиться, если бы смогли заглянуть на двадцать лет вперед и прочитать письмо, которое немецкий студент Александр фон дер Марвиц написал другу после прочтения «Богатства народов». Это было накануне Йены, и фигура Наполеона вырисовывалась как гигантская угроза всему, что было дорого молодому патриоту. Тем не менее он не колеблясь сравнил победоносного автора с завоевателем Европы. «После Наполеона он сейчас самый могущественный монарх в Европе».

В освобождении мысли и распространении знаний, которые знаменуют век, отделяющий английскую революцию от французской, Адам Смит занимает свое место в хронологическом порядке после Локка, Монтескье, Ньютона и Вольтера, вместе с Юмом, Руссо, Дидро, Тюрго и Берком. Со всеми ними он был согласен в ненависти к религиозной нетерпимости; с каждым из них он имел какое-то особое родство. Подобно первому и последнему, он питал истинно английское почтение к закону и порядку. Ньютонианец в своем терпеливом и спокойном поиске скрытых тайн природы, он обладал любовью Вольтера к справедливости, в то время как он напоминал Руссо, единственного демократа французской школы, новым чувством к народному правительству и тем, что можно назвать либо социальным, либо республиканским инстинктом. Он соперничал с Дидро в универсальном любопытстве и энциклопедическом охвате всех наук, но превосходил его в оригинальности и творческой силе. Он сочетал в необычайной степени способности наблюдения, размышления и абстракции. Его достижения не случайны. Если сравнить планы архитектора с историей, то окажется, что они были в значительной степени реализованы строителями девятнадцатого века. О великих французах, которые были его современниками и двигались по параллельным путям мысли, нельзя сказать, что кто-то один или все вместе разрушили церковь, правительство или даже социальную систему Франции. Можно даже усомниться, влияли ли они на судьбы Франции с такой силой, как скипетр Смита влиял на судьбы Европы. Критика Вольтера, несомненно, имела мощные последствия, но эти последствия не были преднамеренно спланированы или даже предвидены. Скептицизм Юма шел гораздо глубже, чем у Вольтера, вырывал с корнем целые системы деградировавшей философии и пробудил Канта от его догматической спячки. Но Юму и Вольтеру было мало что посеять на земле, которую они пахали и бороновали. Во всей своей тревоге унизить и высмеять религию они сохранили бы церковь как полезный инструмент государства. Во всех своих апелляциях к общественному мнению они никогда не думали о том, чтобы опереть правительство на широкую основу народных прав. Их взгляд на общество был условным; они были скорее сатириками, чем реформаторами. Сравнение Адама Смита с Локком стало общим местом критики. Предполагается, что он сделал для отдельной отрасли политики то, что Локк сделал для всей науки. Но главным достижением Локка, в конце концов, было найти философскую санкцию для революции, совершенной другими, и утвердить в умах вигской аристократии безграничное уважение к ограниченной конституции. Смит был единоличным творцом и единственным автором революции в мысли, которая изменила политику управления и колоссально увеличила благосостояние всего цивилизованного мира.

Из его современников наиболее близкими по духу, пожалуй, являются Тюрго и младший Берк, Берк времен американской революции, свободной торговли и экономической реформы. Но Берк и даже Тюрго были в некотором смысле людьми прошлого. Хотя их сияние никогда не померкнет, их влияние ослабевает. Но Смит вышел из уединения профессорской кафедры морали, из рутины должности таможенного комиссара, чтобы заседать в совете принцев. Его слово прозвучало от кабинета до трибуны. Оно было провозглашено агитатором, изучено государственным деятелем и напечатано в тысячах статутов.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1]Dugald Stewart wrongly describes him as a Writer to the Signet, confusing him with a contemporary of the same name.

[2]See W. R. Scott’s Hutcheson (1900).

[3]Even in 1763 there was but one stage-coach in Scotland “which set out [from Edinburgh] once a month for London, and was from twelve to fourteen days on the journey.”—George Robertson’s Rural Recollections, p. 4.

[4]See the Wealth of Nations, Book V. ch. i. art. 2.

[5]See the Wealth of Nations, Book I. chap. ii.

[6]The advertisement goes on to say: “It is long since he found it necessary to abandon that plan as far too extensive; and these parts of it lay beside him neglected till he was dead.”

[7]First, Dugald Stewart declares that the History of Astronomy “was one of Mr. Smith’s earliest compositions.” Second, in a letter constituting Hume his literary executor, Smith describes it as a fragment of an intended juvenile work. Thirdly, Stewart heard him say more than once “that he had projected in the earlier part of his life a history of the other sciences on the same plan.” Fourthly, the work exactly fits in with all that we hear of his youthful bent for the Greek geometry and natural philosophy. Fifthly, it must have been written long before 1758, for he mentions a prediction that a certain comet will appear in that year.

[8]“The author at the end of his essay,” says the advertisement, “left some notes and memorandums from which it appears he considered this last part of his History of Astronomy as imperfect and needing several additions.” It consists of 135 pages, and the imperfections are not obvious to the reader.

[9]Moral Sentiments, Part III. chap. ii. p. 210 of the second, third, and fourth editions; chap. iii. of the sixth edition.

[10]Mr. Rae, usually the most accurate of authorities, states that the first edition appeared “in two volumes 8vo.”

[11]The crude theory that sympathy is the foundation of altruism was noticed by Hutcheson. In his System of Moral Philosophy (B. I. ch. iii.) he writes: “Others say that we regard the good of others, or of societies ... as the means of some subtiler pleasures of our own by sympathy with others in their happiness.” But this sympathy, he adds, “can never account for all kind affections, tho’ it is no doubt a natural principle and a beautiful part of our constitution.”

[12]Mr. Rae’s Life of Adam Smith, pp. 148-9. Mr. Rae also says that it contained none of the alterations or additions that Hume expected, and expresses surprise that the additions, etc., which had been placed in the printer’s hands in 1760 were not incorporated in the text until the publication of the sixth edition thirty years afterwards. On the other hand, he says that the Dissertation on the Origin of Languages was added. But the Dissertation was first appended in the third edition (1767).

[13]See Moral Sentiments, 1st edition, p. 464.

[14]Origine de l’inégalité. Partie première, pp. 376, 377. Édition d’Amsterdam des œuvres diverses de J. J. Rousseau. The reference is from Moral Sentiments, 3rd ed. p. 440.

[15]Millar adds: “The great Montesquieu pointed out the road. He was the Lord Bacon in this branch of philosophy. Dr. Smith is the Newton.”

[16]Cp. Wealth of Nations, Book I. chap. iii.

[17]And even Hume, as Smith warned his class, had not quite emancipated himself from mercantilist misconceptions.

[18]Lectures, p. 241: “Excise raises the price of commodities and makes fewer people able to carry on business. If a man purchase £1000 worth of tobacco he has a hundred pounds of tax to pay, and therefore cannot deal to such an extent as he would otherwise do. Thus, as it requires greater stock to carry on trade, the dealers must be fewer, and the rich have, as it were, a monopoly against the poor.”

[19]Uztariz, Theory and Practice of Commerce and Maritime Affairs, translated by John Kippax, 1751, vol. ii. p. 52. The allusion has been discovered by Mr. Edwin Cannan. See Lectures, p. 246.

[20]Wealth of Nations (1776), Book V. chap. i. art. 2.

[21]Tytler’s Kames, i. p. 278.

[22]See Faujas Saint-Fond, Travels in England and Scotland, vol. ii. p. 241.

[23]See Garrick Correspondence, vol. ii. pp. 549, 550.

[24]See letter from Adam Smith to T. Cadell printed in the Economic Journal for September 1898. It appears that the last two books he had ordered were Postlethwait’s Dictionary of Trade and Anderson’s Deduction of the Origin of Commerce. Neither appears in Mr. Bonar’s catalogue of his library.