«Пособие к размышлению»

Bekenntnisse einer schönen Seele. — Г. Н. К.

Si quis — (Esdræ primum et secundum, Tobiam, Judith, Esther, &c.) — pro sacris et canonicis non susceperit, ... anathema sit. Conc. Trid. Decr. Sess. IV. — Г. Н. К.

ПИСЬМО II.

Мой дорогой друг,

В своем последнем письме я сказал, что в Библии есть больше того, что находит меня, чем я испытал во всех других книгах вместе взятых; что слова Библии находят меня на больших глубинах моего бытия; и что все, что находит меня, приносит с собой неотразимое свидетельство того, что оно исходит от Святого Духа. Но рассматриваемая Доктрина требует от меня верить, что не только то, что находит меня, но и все, что существует в священном томе, и что я обязан найти в нем, было — не только вдохновлено, то есть составлено людьми под побуждающим влиянием Святого Духа, но также — продиктовано Непогрешимым Интеллектом; — что писатели, каждый и все, были божественно информированы, а также вдохновлены. Теперь здесь всякое уклонение, всякое оправдание отсекается. Непогрешимый Интеллект распространяется на все вещи, физические не менее, чем духовные. Он может передать истину на любом из трех возможных языков — языке Чувств, как объекты предстают перед зрителем на этой земле; или языке Науки, который предполагает, что зритель помещен в центре; — или языке Философии, который разрешает оба в сверхчувственную реальность. Но какой бы ни был выбран — и очевидно, что несовместимость существует только между первым и вторым, оба они безразличны и равноценны для третьего — он должен использоваться последовательно; ибо Непогрешимый Интеллект должен намереваться быть понятным, а не обманывать. И, более того, какой бы из этих трех языков ни был выбран, он должен быть переводим в Истину. Ибо это сама суть Доктрины, что один и тот же Интеллект говорит в единстве Личности; каковое единство не более нарушается разнообразием труб, через которые он делает себя слышимым, чем мелодия — разными инструментами, на которых она исполняется искусным музыкантом, одинаково совершенным во всем. Один инструмент может быть более вместительным, чем другой, но насколько простирается его диапазон и в том, что он звучит, он будет верен концепции мастера. Я не могу представить здесь никакого смягчения, которое не аннулировало бы Доктрину и не превратило бы ее в облако, которое каждый человек может менять и формировать по своему желанию. И эта Доктрина, признаюсь, засаживает виноградник Слова терниями для меня и расставляет силки на его путях. Это могут быть заблуждения злого духа; но прежде чем я так сурово поставлю под сомнение кажущегося ангела света — мой разум, я имею в виду, и моральное чувство в сочетании с моим ясным знанием — я должен спросить, на каком авторитете покоится эта Доктрина. И какой другой авторитет осмелится допустить истинно кафолический христианин как принудительный в окончательном решении, кроме деклараций самой Книги, — хотя я не стал бы, без борьбы и дрожащего нежелания, противоречить даже всеобщему преданию?

Я возвращаюсь к Книге. С полным убеждением души относительно всех статей Христианской веры, как они содержатся в первых четырех Классах, я принимаю охотно также истину истории, а именно, что Слово Господне действительно приходило к Самуилу, к Исаии, к другим; — и что слова, которые дали выражение этому, верно записаны. Но хотя происхождение слов, даже как и чудесных актов, сверхъестественно — все же первые, однажды произнесенные, — вторые, однажды занявшие свое место среди явлений чувств, верная запись оных сама по себе не подразумевает или, кажется, не требует никакого сверхъестественного действия, иного, чем то, что всякая истина и доброта таковы. В книгах Моисея и один или два раза в пророчестве Иеремии я нахожу действительно утверждение, что не только слова были даны, но и запись оных предписана особым повелением Бога и, несомненно, исполнена под особым руководством Божественного Духа. Что касается всех таких отрывков, следовательно, не может быть никакого спора; и все другие, в которых слова, по словам священного историка, были Словом Господним, сверхъестественно сообщенным, я принимаю как таковые со степенью уверенности, соразмерной уверенности, требуемой от меня самим писателем, и претензиям, которые он сам предъявляет на мою веру.

Давайте, следовательно, удалим все такие отрывки и возьмем каждую Книгу отдельно; и я повторяю, что я верю писателю во всем, что он сам сообщает о своем собственном авторитете и о его происхождении. Но я не могу найти никакой такой претензии, как предполагает рассматриваемая Доктрина, сделанной этими писателями, явно или косвенно. Напротив, они ссылаются на другие документы и во всех пунктах выражают себя так, как, известно, делают здравомыслящие и правдивые писатели при обычных обстоятельствах. Но, возможно, они свидетельствуют, преемник — предшественнику? — Или кто-то из их числа оставил запись, что особым вдохновением он был повелен провозгласить полное вдохновение всех остальных? — Отрывки, на которые можно без насилия сослаться как на обосновывающие последнюю позицию, настолько редки, и эти настолько случайны, [173] — заключение, сделанное из них, вовлекает также настолько очевидно petitio principii, а именно, сверхъестественную диктовку, слово за словом, книги, в которой находится вопрос; (ибо пока это не установлено, максимум, что такой текст может доказать, — это текущее убеждение эпохи и страны писателя относительно характера книг, тогда называемых Писанием;) — что это не может не казаться странным, и, безусловно, противоречит всей аналогии Евангельского Откровения, что такая Доктрина — которая, если она истинна, должна быть статьей веры, и самой важной, да, существенной статьей веры, — должна быть оставлена таким образом слабо, таким образом неясно и, если можно так сказать, obitaneously, провозглашенной и предписанной. Время формирования и закрытия Канона неизвестно; — отборщики и составители неизвестны или записаны известными баснописцами; — и (что еще более озадачивает) убеждение Еврейской Церкви — убеждение, я имею в виду, общее для евреев Палестины и их более культурных братьев в Александрии, (никакого порицания которому не найти в Новом Завете) — относительно природы и значения θεοπνευστια, приписываемой драгоценным остаткам их Храмовой Библиотеки; — эти обстоятельства таковы, особенно последнее, что фактически лишают Тезис, о котором я говорю, единственного смысла, в котором он практически означает что-либо вообще, осязаемое, стойкое или обязательное. В непогрешимости нет степеней. Сила Высокого и Святого — одна и та же, заполнит ли она сферу большую или меньшую; — область, пройденную кометой, или оракул дома, святое место под крыльями Херувимов; — Пятикнижие Законодателя, который приблизился к густой тьме, где был Бог, и который говорил в облаке, откуда исходили громы и молнии, и которому Бог ответил голосом; — или лишь Письмо из тринадцати стихов от привязчивого Старца избранной госпоже и ее детям, которых он любил в истине. Но ни в какой период это не было суждением Еврейской Церкви относительно всех канонических книг. Только Моисею — Моисею в записи не менее, чем в получении Закона — и всем и каждой части пяти книг, называемых Книгами Моисея, еврейские Доктора поколения до и современного Апостолам приписывали ту немодифицированную и абсолютную theopneusty, которую наши богословы, по крайней мере на словах, приписывают Канону в совокупности. Фактически, именно у еврейских Раввинов — которые, в оппозиции к Христианской схеме, настаивали на совершенстве Откровения через Моисея, которое не требовало и не терпело никакого дополнения, и которые напрягали свою фантазию в выражении трансцендентности книг Моисея в помощь своему мнению — основатели Доктрины заимствовали свои понятия и фразы относительно Библии повсюду. Удалите метафорическое облачение из доктрины Каббалистов, и окажется, что она содержит единственную понятную и последовательную идею того полного вдохновения, которое поздние богословы распространяют на все канонические книги; а именно так: — «Пятикнижие есть лишь одно Слово, даже Слово Божье; и буквы и членораздельные звуки, посредством которых это Слово сообщается нашим человеческим пониманиям, также божественно сообщены».

Теперь подставьте «Ветхий и Новый Завет» вместо «Пятикнижия», и тогда я скажу, что это учение, которое я отвергаю как суеверное и небиблейское. И все же, до тех пор пока понятия Откровения Слова и Вдохновляющего Духа отождествляются и смешиваются, я утверждаю, что все, что говорит меньше этого, говорит немногим больше, чем ничего. Ибо как может абсолютная непогрешимость сочетаться с погрешимостью? Где непогрешимый критерий? Как может непогрешимая истина быть непогрешимо передана в несовершенных и погрешимых выражениях? Иудейские учители ограничивали этот чудесный характер Пятикнижием. Между Моисеевым и пророческим вдохновением они утверждали такое различие, которое равносильно несходству; а между тем и другим, и остальными книгами, включенными в раздел Агиографов, интервал был еще шире, и неполноценность по роду, а не только по степени, была выражена недвусмысленно. Если мы примем во внимание привычку, универсальную для еврейских учителей, относить все превосходное или необычайное к великой Первопричине, не упоминая о ближайших и инструментальных причинах — поразительную иллюстрацию чего можно получить, сравнив повествования об одном и том же событии в Псалмах и в Исторических книгах; и если мы далее поразмыслим о том, что различие между Провиденциальным и Чудесным не входило в их формы мышления — во всяком случае, не в их способ передачи своих мыслей, — то окажется, что язык иудеев в отношении Агиографов мало чем, если вообще чем-то, отличается от языка религиозных людей среди нас, когда они говорят об авторе, изобилующем дарами, движимом Святым Духом, пишущем под влиянием особой благодати и тому подобном.

Но в мои нынешние цели не входит обсуждение этого вопроса исторически или рассуждение о формировании того или иного Канона. Напротив, подобные изыскания совершенно чужды великой цели моих поисков и занятий, которая состоит в том, чтобы убедить себя и других в том, что Библия и христианство являются своим собственным достаточным доказательством. Но для моей репутации и душевного спокойствия важно убедить непредубежденных судей в том, что если мои нынешние убеждения во всех других отношениях окажутся согласующимися с верой и чувствами христианина — и если во многих, причем важных, пунктах они способствуют укреплению этой веры и углублению этих чувств, — то слова Апостола, правильно истолкованные, не требуют их осуждения. Достаточно, если то, что было сказано выше относительно общего учения еврейских учителей, у которых воспитывался Апостол, устранит любые заблуждения, которые могли бы помешать правильному истолкованию его слов. Прощайте.

[173] За одним лишь кажущимся исключением, рассматриваемые тексты относятся только к Ветхому Завету. Этим исключением является 2-е Петра iii. 16. Слово λοιπας (γραφας), возможно, не обязательно должно быть истолковано именно так; и этот самый текст послужил одним из возражений против апостольской древности самого Послания.

[174] 2 Тим. iii. 16.

ПИСЬМО III.

Мой дорогой друг,

Определив в двух предыдущих письмах учение, которое я отвергаю, я теперь должен изложить взгляды, которые я хотел бы предложить взамен.

Прежде, однако, чем я попытаюсь нанести на богословскую карту место стоянки, к которому прибило мою ладью, и отметить точку и очертить пространство, в пределах которого я качаюсь на якоре, позвольте мне сначала поблагодарить вас за возражения — или, по крайней мере, вопросы, — которые вы мне задали, а затем попытаться ответить на них.

«Нынешняя Библия — это тот Канон, на который ссылались Христос и Апостолы?»

Несомненно.

«И в выражениях, с которыми христианин должен трепетать обращаться?»

Да. Выражения столь же прямы, сколь и сильны; и истинно верующий не будет пытаться ни исказить, ни ослабить их силу.

«Учение, которое считается ортодоксальным взглядом, кажется наиболее очевидным и естественным толкованием рассматриваемого текста?»

И да, и нет. Для тех, чьи умы предубеждены самим этим Учением, — кто с самого раннего детства всегда подразумевал под словом «Библия» именно это учение, — учение, являющееся лишь его изложением и парафразом, — да. В таких умах слова нашего Господа и утверждения Святого Павла не могут пробудить никакого иного смысла. Для тех, с другой стороны, кто находит это учение бессмысленным и противоречащим самому себе, и кто берет Библию так же, как и другие книги, и применяет к ней те же правила толкования, — нет.

И, наконец, тот, кто, подобно мне, не признает ни в одном из этих двух состояний своего собственного ума — кто не может успокоиться на первом и чувствует или опасается самонадеянного духа в негативном догматизме второго, — тот должен искать свой ответ. Но до сих пор я осмеливаюсь рискнуть дать ответ на вопрос: «В каком еще смысле могут быть истолкованы эти слова?» — умоляя вас, однако, принять то, что я собираюсь предложить, лишь как попытку очертить дугу колебания, — что восхваление Святого Павла никоим образом не опровергается мнением, к которому я склоняюсь, ибо я полностью верю, что Ветхий Завет в совокупности, как в своем составе, так и в своем сохранении, является великим и драгоценным даром Провидения; — что я нахожу в нем все то, что описывает Апостол, и что я более чем верю, что все, о чем говорил Апостол, было по божественному вдохновению и являлось благословением, предназначенным для всех, кто находится в общении с Духом во все века. И я свободно признаю, что все мое сердце отвернулось бы с гневным нетерпением от холодного и придирчивого смертного, который, в тот момент, когда я изливал любовь и радость своей души — пока книга за книгой, Закон, и Истина, и Пример, Оракул и прекрасный Гимн, и хоровая Песнь десяти тысяч тысяч, и принятые Молитвы Святых и Пророков, посланные обратно, словно с Небес, как голуби, чтобы быть выпущенными снова с новым грузом духовных радостей, и скорбей, и нужд, проходили перед моей памятью, — при первой же паузе моего голоса, и пока мое лицо еще говорило — спросил бы меня, думаю ли я о Книге Есфирь, или намерен особо включить первые шесть глав Даниила, или стихи 6-20 109-го Псалма, или последний стих 137-го Псалма? Был бы сделан какой-либо вывод подобного рода в любом другом аналогичном случае? В ходе моих лекций по драматической поэзии я в десятке случаев ссылался на драгоценный том передо мной — Шекспира — и говорил с энтузиазмом, как в общем, так и подробно о частных красотах, о пьесах Шекспира, как о превосходных во всех их видах и в отношении целей писателя. Было бы справедливо или в соответствии с обычным употреблением и пониманием людей делать вывод о моем намерении решить вопрос относительно «Тита Андроника» или большей части трех частей «Генриха VI»? Не понял бы каждый гениальный ум под Шекспиром то единство или общее впечатление, которое включает в себя и является результатом тысячи различных и частных эмоций восторга, восхищения, благодарности, вызванных его произведениями? Но если ответят: «Да! Но мы не должны толковать Святого Павла так, как мы можем и должны толковать любого другого честного и разумного писателя или оратора», — тогда я скажу, что это и есть тот самый petitio principii, на который я жалуюсь.

Еще меньше слова нашего Господа [175] применимы против моего взгляда. Разве я не заявил — разве я не начинаю с заявления, — что все, что относится священным Писателем к прямому общению от Бога, и везде, где записано, что Субъект истории утверждал, что получил ту или иную заповедь, ту или иную информацию или заверение от сверхчеловеческого Разума, или где писатель от своего собственного лица и в характере историка сообщает, что Слово Господне было к священнику, пророку, вождю или другому лицу, — разве я не заявил, что я принимаю это с полной верой и признаю его неоспоримый авторитет? Кто более убежден, чем я, — кто более стремится запечатлеть это убеждение в умах других, — что Закон и Пророки повсюду говорят о Христе? Что все промежуточные применения и реализации слов — лишь прообразы и повторения — переводы, так сказать, с языка букв и членораздельных звуков на язык событий и символических лиц?

И здесь снова позвольте мне прибегнуть к помощи аналогии. Предположим, есть «Жизнь сэра Томаса Мора», написанная его зятем, или «Жизнь лорда Бэкона», написанная его капелланом; что часть записей Канцлерского суда, относящихся к этим периодам, была утеряна; что в биографическом труде Ропера или Роули сохранилась серия изречений и суждений, приписываемых этим прославленным канцлерам, множество важных образцов их застольных бесед, с большими выдержками из работ, написанных ими, и из некоторых, которые больше не существуют. Предположим также, что нет никаких оснований, внутренних или внешних, сомневаться в моральной, интеллектуальной или фактической компетентности биографов. Предположим, более того, что везде, где была возможность сопоставить их документы и цитаты с записями и работами, которые все еще сохранились, первые оказались по существу правильными и верными, причем немногие различия никоим образом не меняют и не нарушают дух и цель параграфов, в которых они были найдены, и что из того, что не подлежало сопоставлению и к чему нельзя было применить тест ab extra, большая часть свидетельствовала сама по себе о том же духе и происхождении; и что не только своими характерными чертами, но и своим превосходящим совершенством она делала шансы на то, что у нее был какой-либо другой автор, кроме гигантского ума, которому биограф ее приписывает, весьма малыми! Теперь, исходя из природы и целей моих занятий, у меня, предположим, часто возникает необходимость ссылаться на ту или иную из этих работ; например, на «Dicta et Facta Francisci de Verulam» Роули. В одно время я мог бы сослаться на работу такими словами: «Помните, что сказал или рассудил Фрэнсис из Верулама»; или: «Если не верите мне, то верьте лорду Бэкону». В другое время я мог бы взять текущее название тома, а в другое — имя биографа: «Обратитесь к своему Роули! Он вас поправит»; или: «Там вы найдете глубину, которую никакое исследование никогда не исчерпает»; или любое другое сильное выражение, которое вызвало бы и оправдало мое чувство величия Бэкона и внутренней ценности и значения доказательств и образцов этого величия, содержащихся и сохраненных в этом томе. Но пусть мои выражения будут столь же яркими и безоговорочными, как вдохновлял самый оптимистичный темперамент, стал бы какой-либо здравомыслящий человек делать из них вывод, что я имел в виду — и хотел заставить других поверить, — что не только каждый и все эти анекдоты, изречения, решения, выдержки, инциденты были продиктованы, слово в слово, лордом Бэконом; и что все собственные наблюдения и выводы Роули, все связующие и разделительные элементы, все воспоминания о времени, месте и обстоятельствах, вместе с порядком и последовательностью повествования, были таким же образом продиктованы и пересмотрены духом покойного канцлера? Ответ будет — должен быть: «Ни один человек в здравом уме!» «Ни один человек в здравом уме — в данном случае; но в случае с Библией все совсем иначе; — ибо (я принимаю это как признанный пункт) все совсем иначе!»

И здесь я отказываюсь от любого преимущества, которое я мог бы получить для своего аргумента, ограничив применение слов нашего Господа и Апостола еврейским Каноном. Я признаю справедливость — я давно ощутил всю силу — замечания: «У нас есть все, что позволял случай». И если та же грозная власть не применяется так прямо к Евангельским и Апостольским писаниям, как к еврейскому Канону, все же аналогия веры оправдывает перенос. Если учение менее решительно библейски применимо к Новому Завету или христианскому Канону, искушение сомневаться в нем также меньше. Так, по крайней мере, мы вынуждены сделать вывод; поскольку на самом деле именно очевидный или воображаемый контраст, различие духа, которое некоторые люди считали, что нашли в Ветхом Завете и в Евангелии, дали повод для сомнения; — и, в сердцах тысяч, которые уступают вере согласия вопреки всему и находят покой в своем смирении, — подпитывает страшное желание, чтобы было позволено провести различие.

Но, наконец, вы возражаете, что — даже допуская, что никаких принудительных, позитивных причин для веры — никаких прямых, а не выведенных утверждений — о полноте вдохновения Ветхого и Нового Завета, в общепринятом смысле этого термина, не может быть приведено, все же — в пользу учения, столь католического и на протяжении столь долгой череды веков утверждаемого и практикуемого иудеями и христианами, греками, римлянами и протестантами, вам не нужно иного ответа, кроме: «Скажите мне сначала, почему его не следует принимать! Почему я не должен верить, что Писания повсюду продиктованы, в слове и мысли, непогрешимым Разумом?» — Я признаю справедливость этого ответа; и с жадностью и искренностью отвечаю: По каждой причине, которая заставляет меня ценить и почитать эти Писания; — ценить их, любить их, почитать их превыше всех других книг! Почему я не должен? Потому что рассматриваемое Учение мгновенно превращает в камень все тело Священного Писания со всеми его гармониями и симметричными градациями — гибкое и жесткое — поддерживающее твердое и облекающее мягкое — кровь, которая есть жизнь, — разумные нервы и грубо сотканную, но мягкую и упругую клеточную субстанцию, в которую все встроено и слегка связано вместе. Этот дышащий организм, этот славный пангармоникон, который я видел стоящим на ногах, как человек, и наделенным человеческим голосом, — Учение, о котором идет речь, превращает в колоссальную голову Мемнона, пустой проход для голоса, голоса, который передразнивает голоса многих людей и говорит от их имени, и все же является лишь одним голосом, и тем же самым; — и никто не произносил его, и никогда в человеческом сердце он не был задуман. Почему я не должен? — Потому что Учение лишает всякого смысла и действенности верную и постоянную традицию, что все отдельные книги, собранные вместе в нашей драгоценной семейной Библии, были составлены в разные и широко отстоящие друг от друга века, при величайшем разнообразии обстоятельств и степеней света и информации, и все же что составители, будь то произносящие или записывающие то, что было произнесено и что было сделано, все были движимы чистым и святым Духом, одним и тем же — (ибо есть ли какой-либо дух чистый и святой, и при этом не исходящий от Бога — и при этом не исходящий в и со Святым Духом?) — одним Духом, действующим по-разному [176], то пробуждающим силу, то прославляющим себя в слабости, то дающим силу и направление знанию, то отнимающим жало у ошибки! Прежде чем лето и месяцы созревания наступили для сердца человеческого рода; пока весь сок дерева был сырым, и каждый плод жил в суровом и горьком принципе; даже тогда этот Дух отвел своих избранных служителей от ложного и вызывающего вину центра Самости. Он превратил гнев в форму и орган любви, и на проходящем грозовом облаке запечатлел прекрасную радугу обещания для всех поколений. Поместите похоть Самости в разветвленную молнию, и не будет ли это Духом Молоха? Но Бог делает молнии своими служителями, огонь и град, пары и бурные ветры, исполняющие слово Его.

«Прокляните Мероз, сказал ангел Господень; прокляните горько жителей ее», — пела Девора. Было ли это потому, что она вспомнила какие-либо личные обиды — грабеж или оскорбление, — которые она или дом Лапидофа получили от Иавина или Сисары? Нет; она жила под своей пальмой в глубине горы. Но она была матерью в Израиле; и с материнским сердцем, и с неистовостью материнской и патриотической любви, она излучала свет любви из своих глаз и изливала благословения любви из своих уст на народ, который подверг опасности свои жизни до смерти против угнетателей; и горечь, пробужденную и вознесенную той же любовью, она излила в проклятиях на эгоистичных и трусливых отступников, которые не пришли на помощь Господу, на помощь Господу против сильных. Пока у меня перед глазами образ Деворы, и пока я переношу себя в век, страну, обстоятельства этой еврейской Боудикки в еще не укрощенном хаосе духовного творения; — пока я созерцаю страстную, высокодуховную, героическую женщину во всей выпуклости и индивидуальности воли и характера, — я чувствую, как будто я нахожусь среди первых брожений великих привязанностей — пропластических волн микрокосмического хаоса, вздымающихся против — и все же навстречу — распростертым крыльям Голубя, который лежит, высиживая на беспокойных водах. До тех пор все хорошо — все полно наставлений и примеров. В свирепом и неумеренном я заставлен познать и быть благодарным за более ясный и чистый свет, который сияет на путях христианина, не притупленный подготовительной завесой и не окрашенный в багровый цвет в своей борьбе сквозь всеобъемлющий туман невежества мира: в то время как в самозабвении этих героев Ветхого Завета, их возвышении над всеми низкими и индивидуальными интересами — прежде всего, в полной и неистовой преданности всего их существа служению их божественному Учителю, я нахожу урок смирения, основание для уничижения и постыдный, но пробуждающий пример веры и верности. Но пусть меня однажды убедят, что все эти пробуждающие сердце высказывания человеческих сердец — людей с такими же способностями и страстями, как у меня, скорбящих, радующихся, страдающих, торжествующих — являются лишь как «Божественная комедия» сверхчеловеческого — о, потерпите меня, если я скажу — чревовещателя; — что царственный Арфист, которому я так часто подчинял себя как многострунному инструменту, чтобы его опаленные огнем пальцы проходили по нему, в то время как каждый отдельный нерв эмоции, страсти, мысли, который пронизывает плоть и кровь нашей общей человечности, отзывался на прикосновение, — что этот сладкий Псалмопевец Израилев был сам по себе таким же инструментом, как его арфа, поэтом-автоматом, плакальщиком и просителем; — все ушло, — по крайней мере, вся симпатия и весь пример. Я слушаю в благоговении и страхе, но также в недоумении и смятении духа.

Еще один пример, и пусть это будет решающим испытанием Учения. Скажите, что Книга Иова повсюду была продиктована непогрешимым Разумом. Тогда перечитайте книгу и, продолжая, попытайтесь применить этот догмат: попытайтесь, можете ли вы вообще придать какой-либо смысл или подобие смысла речам, которые вы читаете. Что! Были ли пустые трюизмы, недостаточные полуправды, ложные предположения и злобные инсинуации высокомерных фанатиков, которые коррумпированно защищали истину: — были ли впечатляющие факты, пронзительные крики, патетические призывы и близкие и мощные рассуждения, с которыми бедный страдалец — страдающий одновременно от своих ран и от купоросного масла, которое православные лжецы ради Бога капали в них — нетерпеливо, но прямо и свято, опровергал эту истину, в то время как волей и духом он цеплялся за нее; — были ли и те, и другие продиктованы непогрешимым Разумом? Увы! Если я могу судить по тому, как и те, и другие без разбора декламируются, цитируются, к ним взывают, проповедуют рутинеры кафедры и амвона, я не могу сомневаться, что они так думают — или, скорее, не думая, принимают как должное, что так они должны думать; — тем более охотно, возможно, потому, что такое мышление избавляет от необходимости всякого последующего размышления.

Прощайте.

[175] Иоан. v. 39.

[176] Я использую наречие diversly (по-разному) в отличие от прилагательного divers (различные), чтобы отличить библейский и павловский смысл слова — смысл, в котором я здесь его использую, — от логического употребления термина diversely (разнообразно), от diverse (различный), то есть разный по роду, гетерогенный. Один и тот же Дух может действовать и побуждать по-разному, но, будучи добрым Духом, он не может действовать разнообразно.

ПИСЬМО IV.

Мой дорогой друг,

Вы отвечаете на заключение моего письма: «Что нам делать с рутинерами? Quid mihi cum homunculis putata putide reputantibus? Пусть ничто не считается ничем, и мертвые хоронят своих мертвецов! Кто, кроме таких, когда-либо понимал этот Догмат в этом смысле?» —

В каком же смысле, возражаю я, другие понимают его? Если, за исключением уже исключенных отрывков, а именно записанных слов Бога — относительно которых ни один христианин не может иметь сомнений или колебаний, — Догмат в этом смысле неприменим к Писанию, разрушителен для его благороднейших целей и противоречит его собственным прямым декларациям, — я снова и снова спрашиваю: — Что я должен подставить? Какой другой смысл мыслим, который не разрушает учение, которое он претендует истолковывать, — который не превращает его в его собственное отрицание? Как если бы геометр назвал сахарную голову эллипсом, добавив: «Под этим термином я здесь подразумеваю конус»; — а затем оправдал бы неправильное название предлогом, что эллипс находится среди конических сечений! И все же — несмотря на несовместимость Учения в его безоговорочном смысле со Священным Писанием, Разумом и Здравым смыслом теоретически, в то время как для всех практических целей оно неуправляемо, нековко и совершенно бесполезно — несмотря на его иррациональность и перед лицом вашего увещевания, основанного на очевидности его иррациональности, — я все же должен признать свою веру в то, что, как бы мимолетно и неуверенно, как сквозь туман, это есть то Учение, которое большинство наших популярных богословов принимают как ортодоксальное, и это тот смысл, который они придают словам.

Ибо на каком другом основании я могу объяснить причудливые subintelligiturs (подразумевания) наших многочисленных гармонистов — любопытно выведенные факты, изобретательные детали обстоятельств, дополняющие и восполняющие истории, которые, в полном молчании всех историков и отсутствии всех исторических документов, они выводят на свет одной лишь силой логики? — И все это для того, чтобы устранить десяток кажущихся несоответствий в хрониках и мемуарах Ветхого и Нового Заветов; — несоответствий, столь аналогичных тому, что встречается во всех других повествованиях об одной и той же истории разными рассказчиками, — столь аналогичных тому, что встречается во всех других известных и заслуживающих доверия историях современными историками, когда они сопоставляются друг с другом (да, нередко, когда один историк сравнивается с самим собой), что они формируют в глазах всех компетентных судей характерный признак подлинности, независимости и (если я могу применить это слово к книге) правдивости каждого отдельного документа; признак, отсутствие которого оправдало бы подозрение в сговоре, изобретении или, в лучшем случае, в рабском переписывании; — несоответствий, столь ничтожных по обстоятельствам и значению, что, хотя в некоторых случаях весьма вероятно, а во всех случаях, возможно, что они лишь кажущиеся и примиримые, ни один мудрый человек не стал бы заботиться ни на грош, реальны они или кажущиеся, примиренные или оставленные в безвредном и дружеском расхождении. Что, спрашиваю я, могло побудить ученых и разумных богословов принять или санкционировать уловки, которые, нейтрализуя обычные критерии полных или дефектных доказательств в исторических документах, сделали бы, если взять их как общее правило, все сопоставление и перекрестный допрос письменных записей неэффективными и стерли бы главный характер, которым подлинные истории отличаются от тех традиционных сказок, которые каждый последующий репортер расширяет и формирует по своему вкусу и цели, и каждое различное издание которых более или менее противоречит другому? Позвольте мне создавать пробелы ad libitum (по желанию) и ad libitum заполнять их воображаемыми фактами и инцидентами, и я почти взялся бы гармонизировать рассказ Фальстафа о мошенниках в бакраме в связное и последовательное повествование. Что, повторяю, могло искусить серьезных и благочестивых людей так нарушить основание Храма, чтобы починить мелкую брешь или крысиную нору в стене, или закрепить камень-другой во внешнем дворе, если не предполагаемая необходимость, возникающая из особого характера библейской истории?

Суть силлогизма, которым их процедура была оправдана в их собственных умах, не может быть иной, кроме этой. То, без чего два утверждения — оба из которых должны быть одинаково истинными и правильными — противоречили бы друг другу и, следовательно, были бы, одно или оба, ложными или неточными, должно само быть истинным. Но каждое слово и слог, существующие в оригинальном тексте Канонических Книг, от Херефеев и Фелефеев [177] Давида до имени в копии семейного реестра, местоположения города или течения реки, были продиктованы священному писцу непогрешимым Разумом. Здесь не может быть ни больше, ни меньше. Важное или неважное не дает основания для различия; и количество писателей — тем более. Секретарей могло быть много, — историк был один и тот же, и он непогрешим. Это minor (меньшая посылка) силлогизма; и если бы это можно было доказать, вывод был бы по крайней мере правдоподобным; и было бы только одно возражение против процедуры, а именно ее бесполезность. Ибо если это уже было доказано, зачем доказывать это снова, и средствами — а именно устранением кажущихся противоречий, — которые непогрешимый Автор не счел нужным использовать? Но если это не было доказано, что становится с аргументом, который черпает всю свою силу и легитимность из этого предположения?

На самом деле ясно, что гармонисты и их почитатели держались и понимали Учение буквально. И разве не должен был тот богослов также понимать его так, который, в ответ на вопрос о превосходящем блаженстве Иаили и праведности акта, в котором она негостеприимно, предательски, вероломно убила сон, доверчивый сон, закрыл спор, заметив, что ему не нужно лучшей морали, чем мораль Библии, и никакого другого доказательства того, что действие достойно похвалы, чем то, что Библия объявила его достойным похвалы? — замечание, примененное в данном случае, столь клеветническое по отношению к морали и моральному духу Библии, что оно необъяснимо, кроме как следствие обсуждаемого Учения. — Но пусть человек будет однажды полностью убежден, что нет никакой разницы между двумя положениями — «Библия содержит религию, открытую Богом» — и «Все, что содержится в Библии, есть религия, и было открыто Богом», — и что все, что можно сказать о Библии, взятой в совокупности, может и должно быть сказано о каждом предложении Библии, взятом за и само по себе, — и я больше не удивляюсь этим парадоксам. Я только возражаю против непоследовательности тех, кто исповедует ту же веру, и все же делает вид, что смотрит с презрительной или сострадательной улыбкой на Джона Уэсли за отвержение коперниканской системы как несовместимой с ней; или кто восклицает «Чудесно!», когда слышит, что сэр Мэтью Хейл отправил сумасшедшую старуху на виселицу в честь Аэндорской волшебницы [178]. В последнем случае это могло быть, признаю, ошибочным (хотя и по сей день почти повсеместно принятым) толкованием слова, которое мы перевели как «волшебница»; — но я бросаю вызов этим богословам и их приверженцам установить совместимость веры в современную астрономию и натурфилософию с их и Уэсли учением относительно вдохновенных Писаний, не превращая само Учение в восковую игрушку; — или, скорее, в наполовину надутый пузырь, который, когда содержимое разрежается в жаре риторических обобщений, раздувается круглым, без складки или морщинки; но внесите его в прохладную температуру частностей, и вы можете нажать, и, так сказать, исключить, какую часть хотите — лишь бы это была только одна часть за раз — между большим и указательным пальцами.

Теперь, я прошу вас, что является более честным, более того, что является более почтительным действием — играть в прятки таким образом; или сказать сразу: «Смотрите здесь, в этих различных писаниях, один и тот же Святой Дух, то освящающий избранный сосуд и подготавливающий его к принятию небесных истин, исходящих непосредственно из уст Бога, а в другом месте работающий в слабых и погрешимых людях, подобных нам, и, подобно нам, наставляемых Божьим словом и законами»? — Первый христианский мученик имел форму и черты обычного человека, и нас не учат верить, что эти черты были чудесным образом преображены в сверхчеловеческую симметрию; но он, будучи исполнен Духа Святого, те, кто смотрел на него пристально, видели лицо его, как лицо ангела. Так было всегда, и так всегда будет со всеми, кто со смиренными сердцами и правильно расположенным духом изучает Священный Том. А те, кто читает его со злым сердцем неверия и чуждым духом — что им от утверждения, что каждое предложение было чудесным образом передано номинальному автору самим Богом? Не представит ли это скорее дополнительные искушения для несчастных насмешников и не снабдит ли их предлогом для самооправдания?

Когда в моем третьем письме я впервые повторил вопрос: «Почему я не должен?» — ответы толпились в моем уме. Я вполне доволен, однако, тем, что просто указал на основные пункты в доказательство того реального вреда, который, как исторически, так и духовно, наша религия терпит от этого Учения. Менее важными, но не подлежащими игнорированию, являются вынужденные и фантастические толкования, произвольные аллегории и мистические расширения собственных имен, которым это беспорядочное библиопоклонство дало топливо, искру и ветер. Еще большим злом, и в меньшей степени приписываемым визионерскому юмору и слабому суждению отдельных толкователей, является буквальное толкование Писания в отрывках, которые количество и разнообразие образов, используемых в разных местах для выражения одной и той же истины, ясно выделяют как фигуральные. И, наконец, добавьте ко всему этому странную — во всех других писаниях не имеющую примеров — практику сведения воедино в логическую зависимость разрозненных предложений из книг, составленных на расстоянии столетий, да что там, иногда тысячелетия, друг от друга, при разных устроениях и для разных целей. Приспособления старых библейских фраз — это любимое украшение и гарнир еврейского красноречия — случайные аллюзии на популярные понятия, традиции, апологеты — (например, спор между Дьяволом и Архангелом Михаилом о теле Моисея, Иуда 9), — фантазии и анахронизмы, привнесенные из синагоги Александрии в Палестину через или вместе с версией Септуагинты и примененные как простые argumenta ad homines (аргументы к человеку) — (например, передача Закона через распоряжение Ангелов, Деян. vii. 53, Гал. iii. 19, Евр. ii. 2) — все это, оторванное от контекста и, вопреки намерению священного писателя, сначала возведенное в независимые тезисы, а затем собранное вместе, чтобы произвести или санкционировать какой-то новый credendum (предмет веры), для которого ни одно из них по отдельности не могло дать предлога! С помощью этой странной мозаики библейские тексты были переработаны в сносные подобия Чистилища, Папизма, Инквизиции и других чудовищных злоупотреблений. Но хотите ли вы протестантский пример суеверного использования Писания, вытекающего из этого догмата? Опуская Каббалу школы Хатчинсона как маразм нескольких слабоумных личностей, я отсылаю вас к проповедям епископа Хаккета о Воплощении. И если вы читали «Жизнь архиепископа Уильямса» того же автора и видели и чувствовали (как каждый читатель этой последней работы должен видеть и чувствовать) его талант, эрудицию, проницательность и крепкий здравый смысл, у вас не будет трудностей в определении качества и характера догмата, который мог привить такие плоды на таком дереве. [179]

Пожалуй, покажется парадоксом, если после всех этих причин я признаю, что они весят в моем уме меньше против Учения, чем мотивы, обычно приписываемые для его поддержания и предписания. Таковы, например, аргументы, почерпнутые из ожидаемой потери и ущерба, которые последовали бы от его оставления; как то, что это лишило бы христианский мир его единственного непогрешимого арбитра в вопросах Веры и Долга, подавило бы единственный общий и неоспоримый трибунал; что Библия — единственная религиозная связь союза и основа единства среди протестантов, и тому подобное. Для опровержения всего этого рассуждения достаточно было бы спросить: — Произвело ли оно эти эффекты? Не было ли бы противоположное утверждение ближе к факту? Что удерживали Церкви первых четырех веков по этому пункту? К чему они приписывали возникновение и умножение ересей? Может ли какой-либо ученый и искренний протестант утверждать, что не существовало и не существует оснований для обвинений Боссюэ и других выдающихся римских богословов? Нелегкая задача — знать, как обращаться с партийной максимой, сформулированной так, что, за исключением одного слова, она выражает важную истину, но которая с помощью этого слова заставляет передавать самую опасную ошибку.

Библия — это назначенное хранилище, незаменимый критерий и постоянный источник и поддержка истинной Веры. Но то, что Библия является единственным источником; что она не только содержит, но и составляет христианскую религию; что она, короче говоря, есть Символ веры, состоящий целиком из статей Веры; что, следовательно, нам не нужно никакого правила, помощи или руководства, духовного или исторического, чтобы научить нас, какие части являются, а какие не являются статьями Веры — все будучи таковыми, — и разница между Библией и Символом веры заключается в том, что пункты последнего все безусловно необходимы для спасения, но пункты первой — условно, то есть, как только слова, как известно, существуют в любой из канонических Книг; и что, при этом ограничении, вера имеет ту же необходимость в обоих, и вовсе не затрагивается большей или меньшей важностью предмета, в который нужно верить; — эта схема сильно отличается от предыдущей, хотя ее приверженцы часто используют те же слова при выражении своей веры. И эта последняя схема, утверждаю я, была введена в обращение и в пользу тех, кем действие благодати, помощь Духа, необходимость возрождения, развращенность нашей природы, короче говоря, все специфические и духовные таинства Евангелия были объяснены и разбавлены.

И как эти люди обращались с этой самой Библией? — Я, который действительно ценю и почитаю эту священную библиотеку как самое верное и самое отражающее внутреннее Слово из всех внешних средств и хранителей христианской веры и практики; — я, который придерживаюсь того, что Библия содержит религию христиан, но который не смею сказать, что все, что содержится в Библии, есть христианская религия, и который содрогаюсь от всякого вопроса относительно сравнительной ценности и эффективности написанного Слова, если взвешивать его против проповеди Евангелия, дисциплины Церквей, непрерывной преемственности Служения и общения Святых, чтобы, сравнивая, я не показался отделяющим их; — я трепещу от процессов, которые гроцианские богословы без колебаний проводят в своем обращении со священными Писателями, как только против них цитируются какие-либо тексты, провозглашающие специфические догматы нашей Веры, — даже догматы и таинства, которые верующий при своем крещении принимает как правоустанавливающий документ и нагрудный свиток своего усыновления; и которые, согласно моей схеме, каждый христианин, рожденный в церковном членстве, должен принести с собой к изучению священных Писаний как мастер-ключ толкования. Каким бы ни было учение о непогрешимой диктовке само по себе, в их руках оно в высшей степени ничтожно и может быть сопоставлено только с римским догматом о Непогрешимости, — в существовании которого все согласны, но где и в ком оно существует, stat adhuc sub lite (все еще остается предметом спора). Каждое предложение, найденное в канонической Книге, правильно истолкованное, содержит dictum (изречение) непогрешимого Разума; — но что является правильным толкованием — или являются ли сами слова, ныне существующие, испорченными или подлинными — должно быть определено усердием и пониманием погрешимых, и увы! более или менее предубежденных богословов.

И все же мне говорят, что этому Учению нельзя сопротивляться или ставить его под сомнение из-за его пригодности для сохранения единства веры и для предотвращения раскола и сектантских окольных путей! — Пусть человек, который придерживается этого языка, проследит историю протестантизма и рост сектантских разделений, заканчивая ультракальвинистскими трактатами доктора Хокера и «Новой версией Завета» мистера Белшама. И тогда пусть он скажет мне, что для предотвращения зла, которое уже существует и которое само хваленое профилактическое средство могло скорее, казалось бы, вызвать, я должен подчиниться тому, чтобы меня заставил замолчать первый ученый неверующий, который бросает мне в лицо благословение Деворы, или проклятия Давида, или грецизмы и более тяжелые трудности в биографических главах Книги Даниила, или гидрографию и натурфилософию патриархальных веков. — Я должен отказаться от средств заставить замолчать и перспективы убедить отчужденного брата, потому что я не должен отвечать так: — «Мой Брат! Какое отношение все это имеет к истине и ценности христианства? Если вы отвергаете à priori всякое общение со Святым Духом, между нами действительно есть пропасть, через которую мы не можем даже сделать наши голоса понятными друг другу. Но если — пусть даже с верой Сенеки или Антонина — вы допускаете сотрудничество божественного Духа в душах, желающих добра, точно так же, как дыхание небес работает по-разному в каждом отдельном растении в зависимости от его вида, характера, периода роста и обстоятельств почвы, климата и аспекта; — на каком основании вы можете предположить, что его присутствие несовместимо со всяким несовершенством в субъекте — даже с таким несовершенством, которое является естественным сопровождением незрелого сезона? Если вы призовете своего садовника или земледельца к ответу за растения или урожаи, которые он выращивает, разве вы не учли бы особую цель в каждом и не судили бы о каждом по тому, к чему оно стремилось? Тернии — не цветы, и шелуха не полезна. Но не ради терний, а ради сладких и целебных цветов культивировалась роза; и тот, кто не может отделить шелуху от зерна, лишен силы, потому что лень или злоба предотвратили волю. Я требую для Библии только той справедливости, которую вы предоставляете другим книгам серьезного авторитета и другим доказанным и признанным благодетелям человечества. Откажете ли вы в духе мудрости лорду Бэкону, потому что в частных фактах он не обладал совершенной наукой или полной иммунностью от позитивных ошибок, которые возникают из несовершенного понимания? Дэви не будет так судить своего великого предшественника. Ибо он признает дух, который сейчас работает в нем самом и который при подобных недостатках света и препятствиях ошибки был его проводником и хранителем в утренних сумерках его собственного гения. Разве не должно теплое тепло пробудить и оживить семя, чтобы стебель мог взойти и радоваться свету? Как теплое тепло — информирующему свету, точно так же предрасполагающий Дух — открывающему Слову».

Если бы я рассуждал так — но почему я говорю «если»? — я рассуждал так с более чем одним серьезным и хорошо расположенным Скептиком; и каким был ответ? — «Вы говорите рационально, но, кажется, забываете предмет. Я часто посещал собрания Британского и Иностранного библейского общества, где я слышал ораторов всех деноминаций, кальвинистов и арминиан, квакеров и методистов, диссидентских служителей и священнослужителей, да что там, сановников Государственной церкви, — и все же я слышал одно и то же учение, — что Библию не следует рассматривать или рассуждать о ней так, как другие хорошие книги рассматриваются или могут рассматриваться; — что Библия была другой по роду и стояла сама по себе. Некоторыми, действительно, это учение скорее подразумевалось, чем выражалось, но все же явно подразумевалось. Но подавляющим большинством ораторов оно утверждалось самыми сильными и безоговорочными словами, которые мог предоставить язык. Что более того, их главные аргументы основывались на положении, что Библия повсюду была продиктована Всеведением и поэтому во всех своих частях непогрешимо истинна и обязательна, и что люди, чьи имена стоят перед названиями отдельных книг или глав, были на самом деле лишь как разные перья в руке одного и того же Писателя, и слова — словами самого Бога; — и что по этой причине все примечания и комментарии были излишними, да что там, самонадеянными, — профанным смешением человеческого с божественным, понятий погрешимых тварей с оракулами Непогрешимости, — как будто смысл Бога мог быть так ясно или подобающе выражен словами человека, как словами самого Бога! Но как часто вы сами должны были слышать тот же язык с кафедры!» —

Что я мог ответить на это? — Я не мог ни отрицать факт, ни уклониться от вывода, — а именно, что такова в настоящее время популярная вера. Да — наконец ответил я — я слышал этот язык с кафедры, и не раз от людей, которые в любом другом месте объяснили бы его в нечто столь сильно отличающееся от буквального смысла их слов, что оно близко напоминало бы противоположное. И это, действительно, является характерной чертой учения, что вы не можете уменьшить или квалифицировать его, не перевернув его. Я слышал этот язык от людей, которые знали так же хорошо, как и я, что лучшие и самые ортодоксальные богословы фактически отказались от учения, поскольку они признают, что оно не может быть распространено на слова священных Писателей или частный смысл, — что, следовательно, Учение не означает всего того, что выражает его обычная формулировка, хотя что оно означает и почему они продолжают санкционировать эту гиперболическую формулировку, я тщетно пытался узнать от них. Но пусть тысяча ораторов провозглашают это на публичных собраниях, и пусть столько же кафедр вторят этому, безусловно, вам подобает спросить, не можете ли вы быть христианином по своей собственной вере; и не может не быть ниже достоинства мудрого человека быть Неверующим из-за того, что другие люди считают нужным включить в свое христианство!

Теперь предположим — и, поверьте мне, предположение будет мало отличаться от факта, — что в результате этих взглядов ум Скептика постепенно открылся для принятия всех истин, перечисленных в моем первом письме. Предположим, что сами Писания с этого времени продолжали расти в его уважении и привязанности — чем лучше поняты, тем более дороги; как в лице того, кого сквозь облако предрассудков мы, по крайней мере, научились любить и ценить превыше всех других, новые красоты рассветают на нас изо дня в день, пока, наконец, мы не удивляемся, как мы могли в любое время думать о нем иначе, чем о прекраснейшем. Изучая священный том в свете и в свободе уже обеспеченной веры, при каждой новой встрече мой друг-Скептик должен рассказывать мне о каком-то новом отрывке, ранее рассматриваемом им как сухая палка на гнилой ветке, которая расцвела и, подобно жезлу Аарона, принесла почки и расцвела цветами, и дала миндаль. Пусть эти результаты, говорю я, будут предположены, — и мне все еще будут говорить, что мой друг, тем не менее, является чужаком в доме Веры? Скрупулезно ортодоксальным, каким я знаю вас, скажете ли вы мне, что я должен был оставить этого Скептика таким, каким я его нашел, вместо того чтобы пытаться обратить его такими средствами; или что я обманывал его, когда сказал ему: —

«Друг! Истина, открытая через Христа, имеет свое доказательство в самой себе, и доказательство своего божественного авторитета — в своей пригодности к нашей природе и нуждам; — ясность и убедительность этого доказательства пропорциональны степени самопознания каждого отдельного слушателя. Христианство также имеет свои исторические свидетельства, и они столь же сильны, сколь это совместимо с природой истории и с целями и задачами религиозного устроения. И ко всем этим христианство само по себе, как существующая Сила в мире, и христианский мир как существующий Факт, с не менее очевидным фактом прогрессивного расширения, придают силу моральной демонстрации, которая почти вытесняет частное свидетельство. Эти доказательства и свидетельства остались бы непоколебимыми, даже если бы сумма нашей религии должна была быть взята от богословов каждого последующего века, на принципе принятия только того как божественного, что было бы найдено во всех, — quod semper, quod ubique, quod ab omnibus (что всегда, что везде, что всеми). Будьте только, мой Друг! столь же ортодоксальным верующим, каким у вас было бы достаточно причин быть, даже если бы из-за какой-то случайности рождения, страны или образования драгоценный дар Библии с его дополнительным свидетельством до этого момента был скрыт от вас; — и тогда читайте его содержание с тем же благочестием, которое вы свободно оказываете в других случаях писаниям людей, считающихся лучшими и мудрейшими в своих веках! То, что вы найдете в нем совпадающим с вашими заранее установленными убеждениями, вы, конечно, признаете как Открытое Слово, в то время как, читая записанные действия Слова и Духа в умах, жизнях и сердцах духовных людей, влияние того же Духа на ваше собственное существо и конфликты благодати и немощи в вашей собственной душе позволят вам различить и узнать, в каком и каким духом они говорили и действовали, — по крайней мере, настолько, насколько это будет необходимо для вас, и во времена вашей нужды».

С этого момента, следовательно, ваши сомнения будут ограничены теми частями или отрывками принятого Канона, которые кажутся вам несовместимыми с известными истинами и противоречащими критериям, данным в самих Писаниях, и которые будут продолжать казаться таковыми после того, как вы изучите каждый из них в связи с обстоятельствами автора или говорящего, с эпохой, в которую он жил, с целью конкретного отрывка, а также с намерением и объектом Писаний в целом. Относительно них решайте сами: и не бойтесь результата. Я берусь сказать вам его заранее. Результатом будет уверенность в суждении и верности составителей Канона, усиленная очевидными исключениями. Ибо они окажутся ничуть не более многочисленными или значительными, чем те, что вполне могут считаться необходимыми, с одной стороны, чтобы удержать нас от погружения в привычку ленивого, неразборчивого соглашательства, а с другой — чтобы обеспечить сдерживание тех самонадеянных фанатиков, которые хотели бы вырвать Урим и Туммим из нагрудника суда и создавать оракулы путем частных гаданий по каждой букве каждого разрозненного камня, не истолкованного священником и покинутого Духом, который сияет в частях лишь постольку, поскольку он пронизывает и озаряет целое.

Таков язык, на котором я обратился к колеблющемуся другу — колеблющемуся, но обращенному лицом к верному пути. Если я ошибся, дайте мне увидеть мою ошибку. Исправьте меня или подтвердите мою правоту. Прощайте.

[177] 2 Цар. xx. 23; 1 Пар. xviii. 17. — Г. Н. К.

[178] Он послал двоих; и не похоже, чтобы бедные создания были хоть сколько-нибудь безумны. Роуз Каллендер и Эми Дани, вдовы из Лоустофта, графство Саффолк, были судимы за колдовство 10 марта 1665 года в Бери-Сент-Эдмундсе. Сэр М. Хейл сказал присяжным, «что он не будет повторять им доказательства, дабы, делая это, не исказить их ни в ту, ни в другую сторону. Лишь об одном [он] уведомил их, что им предстоит выяснить две вещи: во-первых, были ли эти дети околдованы; во-вторых, виновны ли в этом подсудимые. Что существуют такие существа, как ведьмы, он не сомневался вовсе. Ибо, во-первых, Писания утверждали это. Во-вторых, мудрость всех народов предусмотрела законы против таких лиц, что является аргументом их уверенности в существовании такого преступления. И таковым было суждение этого королевства, как видно из того Акта Парламента, который предусмотрел наказания, соразмерные тяжести преступления. И просил их строго соблюдать свои доказательства; и просил великого Бога небесного направить их сердца в том важном деле, которое они имели в руках. Ибо осудить невиновного и отпустить виновного — и то, и другое есть мерзость пред Господом». Они были признаны виновными по тринадцати пунктам обвинения. Околдованные оправились от всех своих болей «менее чем через полчаса» после вынесения приговора (так «утверждал мистер Пэси» — мистер Пэси был отцом одной из околдованных); «только Сьюзан Чендлер чувствовала боль, похожую на уколы булавок в желудке... Судья и весь Суд были полностью удовлетворены вердиктом и вследствие этого вынесли приговор против ведьм, что они должны быть повешены. Их настойчиво побуждали признаться, но они не хотели... Они были казнены в понедельник, 17 марта, но ничего не признали». — State Trials, vi. p. 700. — Г. Н. К.

[179] «Если бы жизнь архиепископа Уильямса не доказывала обратного, я бы заключил из этих проповедей, что Хакет с самого раннего детства привык писать темы, эпиграммы, стихи и тому подобное на все воскресные праздники и торжества Церкви; нашел обильную пищу для этого пристрастия к остротам, каламбурам и тонкостям в изучении Отцов и толкователей; и оставался младшим софистом всю свою жизнь». ... «Пусть любой компетентный судья прочтет «Жизнь архиепископа Уильямса» Хакета, а затем эти проповеди, и таким образом измерит отупляющий, обесценивающий эффект слепого и некритического изучения Отцов и исключительную предвзятость в пользу их авторитета в умах многих наших церковных сановников в правление Карла I». — Lit. Remains, III. pp. 175 and 183, [Notes on the Life of Bishop Hacket.] — Г. Н. К. — [См. также «Aids», ante, pp. 99 and 107. — Ред.]

ПИСЬМО V.

Да! Мой дорогой Друг, я убежден, что во всех обычных случаях знание и вера в христианскую религию должны предшествовать изучению еврейского Канона. Действительно, что касается обоих Заветов, я считаю устное и катехизическое наставление подготовительным средством, предоставленным самим Христом при установлении видимой Церкви. И делать Библию, в отрыве от содержащихся в ней истин, доктрин и духовного опыта, предметом особой статьи веры, я считаю ненужной и бесполезной абстракцией, которая в слишком многих случаях приводит к подмене живой веры, приходящей от слышания, бесплодным согласием с буквой; точно так же, как слышание порождает эту веру, ибо слышится и проповедуется слово Божие. (Рим. x. 8–17.) И здесь я имею в виду написанное слово, сохраненное в арсенале Церкви, чтобы быть мечом веры из уст проповедника, как посланника и представителя Христа (Откр. i. 16), и из сердца верующего, из поколения в поколение. Кто осмелится расторгнуть или ослабить эту святую связь, эту божественную взаимность Веры и Писания? Кто осмелится предписать что-либо иное как объект спасительной веры, помимо истин, относящихся к спасению? Налагающие это берут на себя тяжелую ответственность, как бы защитимо ни было само мнение, как мнение. Ибо, налагая его, они противодействуют своим собственным целям. Они предвосхищают вопросы и тем самым во всех случаях усугубляют трудность удовлетворительного ответа на них. И нередко они создают трудности, которые могли бы никогда не возникнуть. Но, что хуже всего, они превращают вещи пустяковые или безразличные в пагубные предлоги для распущенных, в пугающие трудности для слабых и в грозные возражения для ищущих. Ибо какой человек, боящийся Бога, осмелится считать хоть малейший пункт безразличным, если он обязан принять его как непосредственное слово Божие, чудесно вложенное, чудесно записанное и чередой чудес сохраненное несмешанным и неизменным? — Через все страницы большого и многогранного тома, в каждый последующий период, в каждом предложении должен возникать вопрос: — «Осмелюсь ли я верить — верю ли я в своем сердце — что эти слова были продиктованы непогрешимым разумом и являются непосредственным изречением Всемогущего Бога?» — Нет! Христианское милосердие требует, чтобы столь грозный вопрос не задавался без необходимости и не задавался не вовремя. Необходимость я отрицаю. И не вовремя вопрос должен быть задан, если после перечисления нескольких статей Католической Веры я обязан добавить: — «и далее вы должны верить с равной верой, как имеющее то же непосредственное и чудесное происхождение от Бога, всему остальному, что вы впоследствии прочтете в любой из шестидесяти шести книг, собранных в Ветхом и Новом Заветах».