«Аменити литературы: Очерки и характеры английской литературы»

Трактат об «Основаниях и причинах монархии», заметно помещенный в начале трудов Харрингтона и неразрывно связанный с его мнениями ссылкой в общем указателе — этот трактат, который осел как гангрена на светлом характере автора «Океаны», который навлек на его преданную голову проклятия благородных людей и который ввел в заблуждение многие поколения читателей, является сочинением наемного партийного писателя, никоим образом не связанного с нашим автором. Толанд, первый редактор трудов Харрингтона, ввел в том эту анонимную инвективу, которая таким образом дошла до нас, санкционированная именем философа. Не было никакого оправдания какой-либо связи между двумя авторами, и тем более между их писаниями. Редактор издания 1771 года молча ввел имя настоящего автора в оглавление, но не поставив его перед трактатом или без какого-либо дальнейшего указания, чтобы проинформировать читателя.

Будь то рвение к «делу» привело Толанда к этой редакторской деликвентности, или он впал в эту оплошность из-за недостаточной проницательности, это остается литературным бедствием, которому трудно найти параллель, ибо великий автор осужден за то, что он никогда не мог написать.

1 Я должен отослать читателя для развития системы Гоббса к Эссе о Гоббсе в «Ссорах авторов» (последнее издание, стр. 436).

2 Шедевр законодательства аббата Сийеса, который во время Французской революции всегда имел в кармане новую конституцию, был основан на этом принципе «сдержек и противовесов в государстве», очевидно, заимствованном у Харрингтона. В «Жизни Наполеона» Скотта, том IV, описана система аббата Сийеса.

3 Я думаю, что Харрингтон провидчески обнаружил скрытые причины великой революции во Франции. Любопытство пассажа может компенсировать его длину —

«Там, где есть кувыркание и метание на одре болезни, это должно закончиться смертью или выздоровлением. Хотя народы мира, в осадке готической империи, все еще кувыркаются и мечутся на одре болезни, они не могут умереть; и нет для них иного средства к выздоровлению, кроме как древняя благоразумность; откуда, по необходимости, должно произойти, что это лекарство будет лучше известно. Если бы Франция, Италия и Испания не были все больны — все испорчены вместе, ни одна из них не была бы таковой; ибо больные не смогли бы противостоять здоровым, а здоровые не смогли бы сохранить свое здоровье, не вылечив больных. Первая из этих наций, которая, если вы подождете ее досуга, будет, по моему мнению, Франция, которая восстановит здоровье древней благоразумности, несомненно, будет править миром». — «Океана», стр. 168; издание 1771 года.

4 Искусство законотворчества, 366, издание в 4-ю долю листа.

5 См. торжественные осуждения «Biographia Britannica», стр. 2536, которые повторяются более поздними биографами; см. Чалмерса.

АВТОР «ОСНОВАНИЙ И ПРИЧИН МОНАРХИИ».

Автор «Оснований и причин монархии», чей исторический пасквиль увековечен в трудах Харрингтона, — Джон Холл из Грейс-Инн, иногда описываемый как из Дарема; один из тех пылких духов, которые принимают изгиб времен в революционный период. Его следует отнести к тем преждевременным умам, которые поражают своих современников приобретениями знаний в сочетании с тончайшим гением и в своем отрочестве не обнаруживают незрелости. Мы можем с некоторым подозрением относиться к рассказам о таких одаренных юношах, хотя они исходят от компетентных судей; но когда нам напоминают о Роули Чаттертона и мы находим, что сделал Холл, мы должны прийти к выводу, что существуют метеорные существа, чьи эксцентричные орбиты мы не знаем, как описать. Холл, которому гражданские войны помешали поступить в университет, продолжил свои занятия в уединении библиотеки в Дареме. Когда война прекратилась, он был принят в Кембридж; и в 1646 году, на девятнадцатом году жизни, опубликовал «Horæ Vacivæ», или «Эссе с некоторыми случайными соображениями». Это эссе в прозе; и в то время, когда наша литература не могла похвастаться ничем, кроме шедевров лорда Бэкона, девятнадцатилетний мальчик выпускает этот необычайный том. Даже наш простой Энтони уловил восторг; ибо он описывает его появление — «внезапное появление которого поразило не только университет, но и более серьезную часть людей в трех нациях, когда они (Эссе) распространились». Вот ребячество гения первого порядка! Эссе мальчика вызвали восхищение «трех наций!» и они остаются до сих пор примечательными! Этот юноша, кажется, смоделировал свою манеру по Бэкону для поворота своих мыслей и по Сенеке для остроты и блеска своих периодов. Карлик поднялся сильным, как гигант. 1

Поразив мир томом своей прозы, юноша в следующем же году изумил его томом стихов — поэзией столь же грациозной, сколь проза была энергичной; его стихи до сих пор украшают самые изысканные из наших современных антологий.

Привлеченный столицей, он поступил студентом в Грейс-Инн; и там его политический характер вскоре взял верх над литературным. Он примкнул к индепендентам, ультрареспубликанцам, и высмеивал пресвитериан, друзей монархии. Он пустился в крайности; заискивая перед своими новыми хозяевами низостью бойкого пера, он оправдывал парламент «Barebones», сочинил государственный памфлет против голландцев, предложил реформу университетов, «чтобы сократить монашеский список стипендий, а остаток университетских доходов секвестировать в руки комитета», одним из членов которого, вероятно, мог бы стать и он сам. Казна была открыта; он получил «денежные суммы», а совет пожаловал своему писцу значительную пенсию.

В этот период политической активности, в 1650 году, государственный совет приказал Холлу отправиться в Шотландию, чтобы сопровождать Кромвеля с целью урегулирования дел в пользу Содружества и отвращения шотландцев от их сохранявшейся привязанности к выжившему Стюарту. Именно тогда Холл, следуя своему призванию, обрушил гром партийного памфлета «Основания и доводы монархии». Этот необычайный трактат состоит из двух частей: первая, более тщательно составленная, представляет собой аргументированное изложение антимонархических доктрин; во второй, чтобы донести суть дела до их сердец, он предлагает доказательство своих принципов в обзоре всей шотландской истории, саркастически напоминая им об их королях, «увенчанных счастливым правлением и мирной кончиной (двое из них едва ли умерли естественной смертью)». Это масса инвектив и клеветы под маской серьезной истории; и этот исторический пасквиль, состряпанный для определенного времени и места, был с жадностью встречен в Эдинбурге и немедленно переиздан в Лондоне, где ему был обеспечен столь же теплый прием.

Страсть Холла к литературе, должно быть, была огромной, ибо среди этих раздираемых противоречиями дней он находил время, чтобы погрузиться в часы освежающих занятий. Он подарил нам первую национальную версию «О возвышенном» Лонгина и оставил еще одну — моральных наставлений Иерокла. Этот одаренный юноша с игривой легкостью переводил английское на латынь или латынь на английское; о нем сохранилось предание, что он перевел большую часть необычного труда алхимика Майера за один вечер за вином в таверне; и он привел в восторг того всеобщего покровителя, Эдварда Бендлоуза, переложив на латинские стихи триста строк его мистической поэмы «Теофила» за один присест.

В этом страстном существовании, возбуждаемом политической желчью и энтузиазмом к учебе, он впал в безрассудное распутство и подорвал здоровье, которое, вероятно, обладало всей деликатностью и чувствительностью его гения. Он угас в борьбе между славой и личными прихотями и поспешил вернуться к своей семье, чтобы умереть, едва достигнув зрелости.

Истинным вундеркиндом был этот Джон Холл; ибо не только он мог вызвать восхищение нашего литературного антиквария, но и великий философ Гоббс, не склонный к лести, оставил воспоминание об этом страстном и рано созревшем существе: «Если бы его кутежи и невоздержанность не отвлекли его от более серьезных занятий, он стал бы выдающейся личностью; ибо никто никогда не совершал столь великих дел в его возрасте».

1 Три или четыре из этих эссе были перепечатаны в «The Restituta», том III. Оригинальная книга очень редка.

2 См. «Образцы» Эллиса.

3 Я нашел происхождение этого красноречивого и крамольного сочинения в жизнеописании Джона Холла, предпосланном его переводу «Золотых стихов Пифагора» Иерокла: оно исходит от друга — Джона Дэвиса из Кидвелли. Трактат Холла в своем первоначальном издании настолько редок, что ни одного экземпляра не нашлось ни в Британском музее, ни в Королевской библиотеке; однако в то время он был переиздан в Лондоне.

4 Сочинение великой учености под названием «Вершина красноречия», написанное на греческом языке Дионисием Лонгином, переведенное на английский с оригинала Джоном Холлом, эсквайром, Лондон, 1652, 8vo. — «Английские переводы» Брюггемана.

СОДРУЖЕСТВО.

Когда термин «Содружество» глубоко занимал умы людей, у них не было сложившихся представлений о самой сути этого понятия; термин стал двусмысленным, столь широкого значения, что его понимали превратно и применяли неверно, и он всегда оставался неоднозначным; а путаница в словах привела многих писателей к путанице в понятиях.

Термин «Commonweal» (общее благо) или «wealth» (благосостояние), действительно, встречается в наших статутах, в речах наших монархов и в политических трудах наших писателей задолго до того, как идея «республики» в ее популярном смысле была провозглашена приверженцами демократии. Термин «Commonweal» объясняет сам себя; он не определяет какой-либо конкретный строй, кроме общественного блага; и даже термин «республика» изначально означал не что иное, как «res publicæ», или «дела общественные». Сэр Томас Смит, ученый секретарь Елизаветы, писавший об английской конституции, озаглавил свой труд «Содружество Англии». Яков I справедливо называл себя «великим слугой Содружества». Содружество, означающее королевство Англия, — это стиль всех ученых правоведов.

Двусмысленность термина «Содружество» вскоре привела к тому, что его стали извращать сторонники народного правления, которые не отличают Государство от народа; это проявляется уже во времена Рэли, который говорит нам, что «правление всей простонародной и низшей массы называется узурпированным прозвищем Содружество».

Именно в революционный период Карла I термины «Содружество» и «человек Содружества» были приняты правящей партией как точно описывающие чистоту их преданности общественному благу. В духе того времени Содружество стало противопоставляться монархии, а человек Содружества — роялисту. Кромвель иронично спрашивал, что такое Содружество, притворяясь, что не знает этого термина.

Когда Бакстер писал свое «Святое Содружество» против «языческого Содружества» Харрингтона, он сказал: «Я защищаю дело монархии как лучшее, чем демократия или аристократия». Толанд, человек Содружества в новом смысле, ссылаясь на труд Бакстера, восклицает, что «монархия — это странный способ моделирования Содружества». Бакстер имел в виду английское Содружество в его первоначальном смысле, а Толанд ограничил термин его современным применением. Действительно, Толанд ликует, что британская конституция является Содружеством в популярном смысле, в предисловии к своему изданию трудов Харрингтона, и имеет заслугу в том, что выдвинул в качестве своего авторитета королевское имя Якова I, что впоследствии показалось Локку столь уместным, что он снизошел до того, чтобы повторить это. Отрывок у Толанда любопытен: «Неоспоримо очевидно, что английское правительство уже является Содружеством, самым свободным и лучше всего устроенным в мире. Это было откровенно признано королем Яковом I, который называл себя великим слугой Содружества». Едва ли можно было заподозрить республиканца в том, что он серьезно ссылается на авторитет королевского мудреца по какому-либо вопросу!

Реставрация сделала термин «человек Содружества» ненавистным, как обозначающий класс граждан, враждебных правительству; и «Содружество», по-видимому, в любом смысле долго оставалось столь оскорбительным словом, что требовалась величайшая деликатность, чтобы обращаться с ним. Использование этого термина вызвало даже извинение со стороны самого Локка, когда он писал о «правительстве». «Под Содружеством, — говорит наш философствующий политик, — я должен понимать все время не демократию, а любое независимое сообщество, которое латиняне обозначали словом civitas, и которому лучше всего соответствует в нашем языке слово Содружество». Однако Локк не заканчивает свое предложение без некоторого трепета по поводу использования неоднозначного термина, ненавистного даже при новой монархии революции. «Чтобы избежать двусмысленности, я прошу позволения использовать слово Содружество в том смысле, в котором я нахожу его у короля Якова I, и я считаю, что это его подлинное значение — если кому-то это не нравится, я согласен с ним заменить его на лучшее!» Исчерпывающее извинение! Но такое, которое едва ли подобает достоинству философского писателя.

1 «Остатки» Рэли.

ИСТИННАЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СИСТЕМА ВСЕЛЕННОЙ.

Только в тишине уединения следует открывать грозный том «Истинной интеллектуальной системы Вселенной» Ральфа Кедворта. История и судьба этого необычайного результата человеческого знания и возвышенной метафизики — не самые примечательные в философии библиографии.

Первоначальным намерением автора этого сложного и своеобразного труда было простое исследование природы той метафизической необходимости, или судьбы, которая была введена в системы как философии, так и религии, где человек остается безответственным агентом в своих действиях и является не более чем слепым инструментом неизбежных событий, над которыми он не имеет контроля.

Эту систему «необходимости», или судьбы, наш исследователь проследил до трех различных систем, поддерживаемых на разных принципах. Древняя демокритовская или атомистическая физиология наделяет инертную материю движущей силой. Она рассматривает творение и непрерывное творение без творца. Последователь этой системы подобен тому, кто не умеет читать, кто видит лишь линии и царапины в прекраснейшем томе, в то время как более ученые постигают его крупные и разборчивые знаки; в могучем томе природы разум обнаруживает то, чего не может чувство, и читает «те чувственные очертания своей собственной внутренней активностью», которые мудрость и сила начертали своей божественностью на каждой странице. Абсурдную систему атомиста или простого материалиста Кедворт называет атеистической.

Вторая система «необходимости» — это система теистов, которые полагают, что воля Божества, производящая в нас добро или зло, определяется не неизменностью добра и справедливости, а произвольной всемогущей волей; и поэтому все качества, добро и зло, являются таковыми лишь по нашим условным понятиям, не имея реальности в природе. И это Кедворт называет божественным роком, или аморальным теизмом, будучи религией, лишающей Творца интеллектуального и морального управления Вселенной; все справедливое и несправедливое, согласно этой гипотезе, является лишь искусственными вещами. Эта «необходимость» кажется предопределением кальвинизма с аморальностью антиномианства.

Третий род фаталистов не отрицает моральных атрибутов Божества, по своей природе сущностно благожелательного и справедливого; поэтому существует неизменность естественной справедливости и морали, отличная от любого закона или произвольного обычая; но поскольку эти теисты являются детерминистами, человеческое существо неспособно получать похвалу или порицание, награды или наказания, или стать объектом воздающей справедливости; откуда они выводят свою аксиому, что ничто не могло бы быть иначе, чем оно есть.

Чтобы опровергнуть эти три фатализма, или ложные гипотезы системы Вселенной, Кедворт задумал посвятить три великих труда: один против атеизма, другой против аморального теизма и третий против теизма, чьим доктринальным положением была неизбежная «необходимость», определяющая все действия и события и лишающая человека его свободы воли.

Эти распущенные системы были одинаково разрушительны для социальных добродетелей; и наш этический метафизик стремился проследить Божество как всемогущее понимающее Существо, верховный разум, председательствующий над всем, по своей природе неизменный и вечный, но предоставляющий своим созданиям выбор добра и зла посредством неизменной морали. В системе видимого и телесного мира мудрец созерцал разум, который повсюду пронизывал его; и его гений устремился в необъятность «Интеллектуальной системы Вселенной».

В этом всеобъемлющем замысле он утверждает, что древние всегда сохраняли идею одного Верховного Существа, отличного от всех других богов. Это множество языческих божеств, поэтических и политических, было лишь полионимией, или множеством имен или атрибутов одного Бога, в которых признавалось единство Божественного Существа. В обожествленных природах вещей разумный поклонялся Богу; творцу в творении. Языческая религия, однако ошибочная, была не совсем бессмысленной, как хотели бы представить ее атеисты.

В этом фолианте из почти тысячи страниц Кедворт открывает оккультные источники далекой древности; и все знания, которые передали самые сокровенные записи, здесь широко рассредоточены. Нет теогонии и космогонии, которые остались бы неисследованными; халдейские оракулы, герметические книги и трисмегистические писания открыты для нас; тайная теология египтян разоблачена; и мы можем консультироваться с персидским Зороастром, греческим Орфеем, мистическим Пифагором и аллегоризирующим Платоном. Ни один поэт не был слишком воображаемым, ни один софист не был слишком неясным, чтобы позволить им покоиться в могилах их забвения. Все они призваны сюда, чтобы встретиться вместе, как на последнем суде их дня расплаты. И они приходят со своими собственными словами на устах, и они общаются с нами своими собственными голосами; ибо этот великий маг разума, проникший в недра мифической древности, чтобы разглядеть ее тусклые и неопределенные истины, записал их собственные слова с благоговением приверженца их веры. «Сладость филологии смягчает суровость философии; главное же, тем временем, — это философия религии. Но что касается нас, мы не называем ни филологию, ни философию своей госпожой, но пользуемся той или другой по мере необходимости». Таковы слова историка «Интеллектуальной системы Вселенной».

Именно эта шахта сокровенных цитат на их оригинальных языках, наиболее точно переведенных, придала такую непреходящую ценность этому сокровищу древней теологии, философии и литературы; ибо, сколь бы тонким и логичным ни был мастерский ум, проводивший свои цепочки рассуждений, его абстрактная и заумная природа не могла не оказаться отталкивающей для поверхностных, ибо немногие могли следовать за гением, который вел их в «самые темные недра древности», в то время как его бесстрастная искренность часто была противна узкому вероучению ортодоксов. Каким же, следовательно, могло быть последствие этого сложного тома, когда он был представлен миру, кроме пренебрежения или ненависти? И долго «Интеллектуальная система» была потеряна среди бездумной или нелюбопытной расы читателей. Она появилась в 1678 году. Почти тридцать лет спустя, когда забытого автора уже не было в живых, в 1703 году, Леклерк, великий читатель английских писателей, предоставил обильные выдержки в своей «Bibliothèque Choisie», которые представили ее вниманию иностранцев и спровоцировали острую полемику с Бейлем. Этот последний великий критик, который мог судить только по переведенным выдержкам, оказался грозным антагонистом Кедворта. Наконец, в 1733 году, более чем через полвека после публикации, Мосхайм дал латинскую версию с учеными иллюстрациями. Перевод был сделан не без больших трудностей; а французский, который был начат, был заброшен. Кедворт изобрел много терминов, сложных или неясных; и хотя их можно проследить до их источников, все же, когда один новый термин может намекать на метафизические понятия или сокровенные знания, ученость менее достойна восхищения, чем дефектная проницательность достойна сожаления. Однако именно это издание иностранца пробудило литературный пыл соотечественников автора к их забытому сокровищу, и в 1743 году «Истинная интеллектуальная система» наконец достигла второго издания, переизданного Берчем.

Семя бессмертных мыслей не сеется, чтобы погибнуть, даже в рыхлой почве, где они долго лежали без внимания. «Интеллектуальная система» снабдила многих писателей их вторичной эрудицией и, возможно, дала начало той части «Божественного посольства» Уорбертона, чью древнюю ученость мы восхищаем за ее изобретательность, в то время как мы отступаем от ее парадоксов; ибо есть разница между этой солидной и той причудливой эрудицией, что Уорбертон гордо наполнил свой предмет самим собой, в то время как Кедворт был искренен только в том, чтобы быть наполненным своим предметом. Сверкающее здание Парадокса было воздвигнуто на зыбучих песках; но более грозный храм был высечен из скал, которые время никогда не сможет сдвинуть. Даже в наши дни Дугалд Стюарт заметил, что некоторые немецкие системы, лишенные своей глубокой неологической маскировки, заимствовали у Кедворта свои самые ценные материалы. Критическое решение Лейбница, однако, не должно быть отвергнуто; ибо если в его истине есть некоторая суровость, то в суровости есть истина. «В «Интеллектуальной системе» я нахожу много знаний, но недостаточно размышлений».

Таков великий труд великого ума! Мы уже показали его тяжелую судьбу в пренебрежении современников автора — том бездумном и неблагодарном мире, к которому обречен обращаться не один великий писатель; и теперь мы должны коснуться тех человеческих немощей, к которым, к сожалению, подвержены все системы искусственной теологии и спекулятивных понятий.

Излагая аргументы атеистов в полном объеме и противопоставляя им аргументы их противников, этот истинный исследователь пострадал от одиозности самого атеизма! «Довольно забавно, — говорит лорд Шефтсбери, — что благочестивого Кедворта обвинили в том, что он дал преимущество атеистам за то, что он лишь честно изложил их доводы и доводы их противников вместе». Истина, по-видимому, заключается в том, что наш ученый и глубокий автор не был ортодоксален в своих понятиях. Чтобы объяснить трудность Воскресения тел, которые в смерти разлагаются на свои отдельные элементы, Кедворт предположил, что они появятся не в своей субстанции как тело из плоти, а в некоторой эфирной форме. В своих исследованиях он обнаружил Троицу Платона, Пифагора и Парменида, и Троицу персидского Митры из трех ипостасей, численно различных, в единстве Божества; это вызвало тревогу среди его братьев-духовенства, и на Кедворта постоянно ссылались как на неоспоримый авторитет еретические писатели о тайне христианской Троицы. Даже его великий принцип, что единство Божества было известно политеистам, был оспорен католическим богословом как уничижительный для откровения, настаивавшим на том, что языческие божества были лишь увековечением человеческих существ. Тем не менее, понятие Кедворта, столь широко проиллюстрированное, не было уникальным для него, ибо оно уже было провозглашено лордом Гербертом и самими древними.

Поскольку все такие результаты противоречили принятым мнениям, этот благочестивый и ученый человек был осужден некоторыми как «арианин, социнианин или, в лучшем случае, деист». Одни хвалили его благоразумие, другие намекали на его притворство; по нескольким догматам он высказывается с большой сдержанностью и даже столь двусмысленно, что его собственные мнения нелегко установить, а иногда они даже противоречивы. Были и более поздние философы, которые из-за своих предрассудков едва ли воздали должное поиску истины Кедвортом; он принижается лордом Болингброком, который, судя о философе по цвету его сюртука, отнесся к богослову с величайшей суровостью, как к «тому, кто читал слишком много, чтобы достаточно думать, и восхищался слишком много, чтобы мыслить свободно». Болингброк мог завидовать учености, с которой не мог соперничать, и заимствовать из тех сокровенных запасов знания, которые иначе могли бы до него не дойти.

У нашего великого автора действительно была ахиллесова пята. Упражняясь в самой энергичной логике и самой тонкой метафизике, он был также глубоко пропитан платоническими грезами. Амбициозный в своих исследованиях, желая обсуждать предметы, находящиеся далеко за пределами досягаемости человеческих способностей, он любил со своим пылким воображением парить вокруг тех непроходимых пределов, которые Провидение и Природа вечно закрыли для человеческого шага. Именно эта склонность его ума породила дикую гипотезу о пластической жизни Природы, чтобы раскрыть непостижимые действия Провидения в неизменных формах существования. Нет ничего более смущающего для атеизма в выведении непрерывных явлений природы из случайного механизма инертной материи, чем необходимость приписывать неизменное формирование животных причине, которая не имеет представления о том, что она совершает, хотя ее цель обозначает намерение; исполняя неуклонную систему без какого-либо понимания законов, которые управляют ею. Мы действительно не можем представить, чтобы каждый клещ, или мошка, или муха были непосредственной ручной работой непрестанных трудов Божества, хотя настолько совершенно искусственно даже ее крыло или нога, что Божественный Мастер кажется видимым в малейшем произведении. Кедворт, чтобы решить загадку, причудливо заключил, что Божество дало пластическую способность материи — «жизненный и духовный, но неразумный и необходимый агент для выполнения своих целей». Он воздвиг некое среднее вещество между материей и духом — оно казалось и тем, и другим, или ни тем, ни другим; и наш философ, бродя по всему творению, иногда описывает его как низший подчиненный агент Божества, выполняющий черную работу без сознания; ниже животной жизни; своего рода сонный непробужденный разум, не знающий, а только действующий согласно командам и законам, запечатленным на нем.

Следствие, выведенное тонким Бейлем из этой причудливой системы, заключалось в том, что если бы Божество когда-либо дало такую пластическую способность, это было доказательством того, что не противно природе вещей, чтобы неразумные и необходимые агенты действовали, и поэтому движущая сила могла бы быть существенной для материи, и вещи, таким образом, могли бы существовать сами по себе. Это ослабило великое возражение против атеизма. Философы, чтобы выпутаться из оккультных явлений, слишком часто бросали через зияющие пропасти, которые они не могут заполнить, тонкую доску смутной догадки или строили временный мост искусственной гипотезы; и таким образом они рисковали тем, что не дает твердой опоры. Этому «безумию мудрых», необъяснимый эфир Ньютона, вихревые миры или вортексы Декарта, а также вибрации и вибратикулы Хартли, среди столь многих подобных фантазий других философов, служат памятным доказательством. Пластическая жизнь Природы, как объяснил ее Кедворт, лишь заменила новый термин слепым, неразумным агентом и не могла выдержать ни насмешек Болингброка, ни логики Бейля, и отброшена в сторону среди обманчивых фантазий схоластических мечтателей.

Действительно, с самых ранних дней в обширном понимании этого великого метафизика был оттенок платонического утончения. Тезисы, которые он защищал в колледже, были зарей гения его будущих работ. Один был о «Вечных различиях между добром и злом», что, вероятно, привело много лет спустя к его трактату о «Вечной и неизменной морали» — изложению опасных доктрин Гоббса и антиномиан. Другой вопрос, который он оспаривал, заключался в том, что «существуют бестелесные субстанции, бессмертные по своей природе» — тема, которую он впоследствии исследовал в «Истинной интеллектуальной системе Вселенной» — против принципов эпикурейской философии. Эти схоластические упражнения являются доказательством того, что юный студент уже формировал в своем уме материи и предметы своего будущего великого труда. Прекрасно это единство ума, которое мы обнаруживаем в каждом мастер-гении! Даже в свою теологию он, кажется, привнес то же причудливое утончение; он утверждал, что «Вечеря Господня была пиром на жертве»; и таков был шарм этой таинственной доктрины, что она была принята некоторыми из величайших богословов и ученых. Поэтому неудивительно, что Кедворт был в высочайшей степени уважаем платоником доктором Мором, о чем я привожу замечательный пример. Кедворт, как и другие богословы, писал о пророчестве Даниила о семидесяти неделях, которое, как он говорит в письме, является «Защитой христианства против иудаизма, семьдесят недель еще никогда не были достаточно прояснены и улучшены». Со времен Кедворта другие «проясняли и улучшали», и его «демонстрация» даже не замечена среди последующих «демонстраций»; но иудаизм все еще остается. Тем не менее, по поводу этой теологической грезы доктор Мор использовал такой сильный язык: «Мистер Кедворт продемонстрировал, что явление Мессии произошло в конце шестьдесят девятой недели, а его страсти — в середине семидесятой. Эта демонстрация имеет такую же цену и достоинство в теологии, как либо кровообращение в медицине, либо движение земли в естественной философии». Это не только любопытный пример аргументированной теологии того периода, но и очарования самого утонченного гения, влияющего на родственные воображения.

Теперь мы переходим к записи печальной судьбы этого великого труда в связи с его великим автором. Он распределил его на три сложных тома; но мы обладаем только первым — опровержением атеизма; этот предмет, однако, сам по себе полон. Хотя я не знаю никакой частной переписки Кедворта после публикации «Интеллектуальной системы», которая могла бы более позитивно раскрыть состояние его чувств и причину подавления его труда, в котором он достиг значительного прогресса, все же мы знакомы с обстоятельствами, которые слишком ясно описывают его несчастную судьбу. Мы узнаем от Уорбертона, что этот благочестивый и ученый ученый был жертвой клеветы и что, слишком чувствительный к своим обидам, он почувствовал отвращение к своей работе; его пыл ослабел, и масса его бумаг лежала в холодном пренебрежении. Философствующий богослов разделил судьбу немногих, кто, подобно ему, искал истину, свободную от оков принятых мнений.

Кедворт оставил свои рукописи на попечение своей дочери, леди Мэшем, подруги Локка, который провел свои последние дни в ее доме в Оутсе. Ее ледишество была литературной, но противоположностью платонического гения; она писала против «Любви к Богу» платоника Норриса и не допускала в своей религии никаких принципов, которые не были бы практически применимы в морали, и, кажется, была скорее ученицей автора «Человеческого понимания», чем дочерью автора «Интеллектуальной системы». Из-за здравого смысла леди Мэшем эрудиция потеряла свое любопытство, а воображение — свой шарм; и у нее, вероятно, были некоторые сомнения относительно тенденции писаний ее отца! Он сам был небрежен к ним, ибо мы не знаем о каком-либо завещательном распоряжении об их сохранении. Ею эти неоцененные рукописи были не помещены в кабинет, а брошены в кучу в темный угол какой-то заброшенной полки в библиотеке в Оутсе. И оттуда, по прошествии полувека, они были выброшены вместе с некоторыми старыми книгами последним лордом Мэшемом, чтобы освободить место для модной библиотеки для его второй жены. Книготорговец купил их с мыслью, что эта макулатура содержит писания Локка, и, напечатав Библию под редакцией знаменитого доктора Додда, ввел библейские заметки, найденные среди кучи, в комментарий под именем Локка. Бумаги были случайно обнаружены как части «Интеллектуальной системы», и после того, как они пострадали от увечий и большой путаницы в различных несчастных случаях, через которые они прошли, они наконец покоятся среди наших национальных коллекций; фрагменты на фрагментах, которые еще могут быть осмотрены теми, чья бесстрашность терпеливо отважится на открытия, которые лежат среди этой массы теологической метафизики. Они описаны в «Каталоге» Эйскоу, 4983: «Коллекция запутанных мыслей, меморандумов и т. д., относящихся к Вечности мучений — Мысли об удовольствии — Общая книга мотивов к моральным обязанностям, два тома; и пять томов о свободе воли». Это описание неполное; и многие другие предметы, основа его будущих исследований, будут найдены в этих объемных рукописях. Один том, до сих пор высоко ценимый, был вырван из крушения — «Трактат о вечной и неизменной морали» Кедворта, который был отредактирован доктором Чендлером спустя много лет после смерти автора.

В конце концов, мы обладаем могучим томом, который больше не подвержен ни пренебрежению, ни несчастным случаям. «Истинная интеллектуальная система Вселенной» существует без параллелей по своему содержанию, предмету и манере. Ее содержание предоставляет нетронутые сокровища древних знаний, историю мыслей, воображений и верований самых глубоких интеллектов человечества о Божестве. Ее предмет, хотя и скрытый в метафизике, более возвышенной, чем человеческое рассуждение может пронзить, все же показывает достаточно для нас, чтобы поклоняться. И ее манера, освещенная приглушенным платонизмом, внушает неизменность моральных различий и оправдывает свободу воли человеческого существа против нечестивых догматов, которые предают его слепым пленником неумолимой «необходимости».

1 Мой экземпляр — это фолиант первого издания 1678 года; но недавно они перепечатали Кедворта в Оксфорде в четырех томах.

2 Замечательное выражение, которое мы считали специфическим для более расширенных взглядов нашего собственного века. Но кто может придать точные понятия общим терминам? Понятие Кедворта о «философии религии», вероятно, ограничивалось историей древних философий религии.

3 В первом издании ссылки на его многочисленные цитаты были немногочисленны и неполны; доктор Берч в издании 1743 года восполнил те, которых не хватало, из латинского перевода труда Мосхайма. Уорбертон заметил, что «все переводы с греческого удивительно точны».

4 Можно пожалеть, что эта ценная масса любопытной эрудиции не снабжена обычным указателем. Уникальную подсказку к лабиринту автор предложил в виде бегущего заголовка на каждой из тысячи страниц; и к могучему тому приложен детально аналитический оглавление. Это действительно впечатляет нас полным представлением о возвышенности самого труда; но наша близость с этим множеством вопросов сильно прерывается отсутствием готовой ссылки на детали, которую предоставил бы обычный указатель.

5 Continuation des Pensées Diverses, iii. 90.

6 Этот том, до сих пор читаемый и ценимый, был к счастью спасен среди крушения рукописей автора и был опубликован с его собственной авторской копии, которую он подготовил к печати, так поздно, как 1781, 8vo.

ТРУДНОСТИ ИЗДАТЕЛЕЙ СОВРЕМЕННЫХ МЕМУАРОВ.

Редакторы современных мемуаров часто позволяли непроницаемой тайне висеть над своими публикациями из-за явного сокрытия оригинала. Этим старательным уклонением от представления рукописи на публичное обозрение они долго уменьшали доверие к печатным томам. Враги, чью враждебность вызвали мемуаристы, тем временем практиковали всякую уловку клеветы, напрягая свое изобретение, чтобы убедить мир, что мало веры заслуживают эти мнимые откровения; в то время как редакторы, немые и робкие, из личных побуждений, которые они хотели скрыть, не осмеливались объяснить при своей жизни ту роль, которую они действительно сыграли в редактировании этих работ. С течением лет обстоятельства часто становились слишком сложными, чтобы их распутать, или были слишком деликатного характера, чтобы их обнажать перед публичным контролем; обвинения становились более уверенными, защита — более расплывчатой, подозрения — более вероятными, слухи и сплетни — более распространенными — доверие публики к подлинности этих современных мемуаров таким образом постоянно колебалось.

Такова была судьба истории графа Кларендона, которая в течение долгого промежутка времени должна была бороться с осторожными редакторами и ее вероломными противниками. И только в этот поздний день мы можем приподнять завесу с тайны ее публикации и примирить противоречивые утверждения, столь позитивно выдвигаемые сторонниками целостности текста и противниками его подлинности. Мы теперь можем с уверенностью урегулировать столько расплывчатых протестов о ее подлинности со стороны тех, кто сами не могли знать ее, со скептическими придирками, которые временами казались не всегда сомнительными, и с одним позорным обвинением, которое было не менее позитивным, чем оказалось совершенно фиктивным. Судьба и характер этого великого исторического труда долго были вовлечены в самые запутанные и неясные инциденты; и эта библиографическая история предлагает поразительную иллюстрацию неискренности как нападающих, так и защитников.

История лорда Кларендона была составлена по прямому желанию Карла I. Этот принц, посреди своей беглой и беспокойной жизни, казалось, все еще был внимателен к потомству; и мы могли бы подумать, если бы это не было слишком лестно для его суждения, что своим выбором этого историка он предвосхитил гений бессмертного писателя. Мы знаем, что король тщательно передал благородному автору многие исторические документы, чтобы обеспечить это оправдание, или апологию, бедственных мер, к которым был принужден этот обреченный суверен. Ревностное исполнение этого замысла, пылающее красноречием писателя, исходящее из столь противоположных принципов тем, что у сторонников народной свободы, и несущее на своем грозном фронте осуждающее название «Мятеж», вызвало их негодующие чувства; и с момента его первого появления они пытались подорвать его кредит, низведя его до простого партийного произведения. Но возвышенный характер «Канцлера человеческой природы», как выразительно описал его Уорбертон, стоял почти вне досягаемости его нападающих: именно окольной атакой они ухитрились обесценить труд, направив свой натиск на предполагаемых редакторов посмертной истории. И хотя гений историка и своеобразие его стиля не могли не быть очевидными на протяжении всего этого сложного труда, все же слухи вскоре собирались из разных кварталов, что текст был подделан «оксфордскими редакторами»; и некоторые, судя по предисловию и горячему и партийному посвящению королеве, которое, как утверждалось, впоследствии вызвало тори-безумие Сашеверелла, воображали, что редакторы превратили историю в средство своих собственных страстей. «История Кларендона» была объявлена искаженной, интерполированной и, наконец, даже поддельной; пятно подозрения долго ослабляло доверие обычных читателей. Даже Уорбертон подозревал, что редакторы взяли на себя свободу опускать отрывки; но, полагаясь на их честь, он верил, что они никогда не осмеливались включать какие-либо дополнения от себя.

История лорда Кларендона, таким образом, с момента своего первого появления сопровождалась сопутствующими трудностями современной истории, как мы обнаружим, редакторы вскоре обнаружили, когда они сели за свою задачу; трудностями, которые вызвали их особые затруднения. Даже сам благородный автор считал, что «произведение такого рода, в котором немощи одних и злоба других, как вещей, так и лиц, должны быть смело рассмотрены и упомянуты, вряд ли появится в тот век, в который оно было написано». Лорд Кларендон, по-видимому, полностью осознавал, что свобода исторического пера одинаково неприятна всем партиям. Современный историк обречен на особое несчастье сталкиваться с живыми свидетелями, готовыми оспаривать правильность его деталей и справедливость его взглядов; для него жалобы друзей будут не менее неразумными, чем крики врагов. И это случилось с настоящим трудом. История была атакована не только людьми партии, но и людьми семьи. Те, чьи родственники принесли в жертву свои личности и разрушили свои состояния своей преданностью королевскому делу, были уязвлены молчанием историка; писатель был осужден за упущения, которые никогда не входили в его замысел; ибо он писал меньше общую историю гражданской войны, чем частную историю «Мятежа», как он его считал. Другие с жаром протестовали против искажения характеров их предков; но поскольку все семейные чувства в действительности являются личными, такие заинтересованные обвинители могут быть не менее пристрастными и предвзятыми, чем сам современный историк. Ему, по крайней мере, следует позволить обладать преимуществом более непосредственного знания того, что он повествует, и правом на то свободное мнение, лишившись которого, он перестал бы быть «слугой потомства». Лорд Лэнсдаун был возмущен суровостью военного портрета своего предка, сэра Ричарда Гринвилла, и оставил горячую апологию, чтобы смягчить поведение, которое Кларендон честно осудил; и недавно покойный граф Эшбернем написал два приятных тома, чтобы доказать, что Кларендон ревновал к королевской милости, которой пользовался слабый Эшбернем, и к которой потомок приписал обесценивание характера этого фаворита.

Подлинность истории вскоре стала предметом национального внимания. Страсти двух великих фракций, которые правили нашими политическими кругами, вырвались из этих разжигающих страниц недавней истории их собственного дня. Они ступали по пеплу, который покрывал скрытые огни. Всякий раз, когда конкретное предложение вызывало гнев некоторых, или провокационный эпитет навсегда прилипал к любимому персонажу, оскорбленные стороны были готовы поверить, что это могут быть интерполяции; ибо позитивно утверждалось, что таковые были. Через двадцать лет после ее первой публикации мы находим сэра Джозефа Джекила в Палате общин, торжественно заявляющего, что у него есть основания полагать, что «История Мятежа» была напечатана неверно.

Инцидент очень своеобразного характера произошел еще до публикации Истории, что, безусловно, было неизвестно редакторам. Доктор Калами, историк нонконформистов, в то время, когда История лорда Кларендона печаталась в Оксфорде, сам был на грани публикации своего «Повествования о Бакстере» и стремился установить утверждения его светлости по определенным вопросам, которые входили в его собственную историю. Этот проницательный богослов, с некоторой хитростью змея, какова бы ни была его голубиная невинность, нашел необычайный способ, подчинив достоинство своего сана прохождению через самый унизительный процесс. Хитрый доктор отправился в Оксфорд и там, осторожно сохраняя инкогнито, после того как втерся в доверие к официанту, а затем к парикмахеру, преуспел в получении тайной связи с одним из печатников. Добрый человек ликует чудесам, которые иногда могут быть открыты нам тем, что он называет «серебряным ключом, правильно примененным». Доктор изобрел измену и теперь должен был только искать предателя. Неверный рабочий предоставил ему возможность увидеть все напечатанные листы и, с еще более грубым нарушением чести ремесла, выставил обнаженную рукопись на любопытные глаза критического диссентера. К чести Кларендона, насколько это касалось повествования Калами, не было никаких разногласий; но вид рукописи озадачил ученого доктора. Она казалась не оригиналом, а транскриптом, в котором он заметил «изменения и интерлинеации»; параграфы были вычеркнуты, а вставки добавлены. Здесь казалось важное открытие, которое вряд ли останется похороненным в груди историка нонконформистов; и он постепенно выпустил его среди своего литературного круга. Вид рукописи полностью оправдывал убеждение того, кто был не прочь поверить, что История Кларендона была вылеплена руками тех сановников Оксфорда, которые считались настоящими редакторами. Историю вскоре стали называть с презрением «Оксфордской историей». Самые ранние слухи о испорченном тексте, вероятно, возникли в этом квартале, так как теперь это достоверно, поскольку признание доктора Калами появляется в его дневнике, что он был первым, кто обнаружил необычайное состояние рукописи.

Некоторые неточности, большая небрежность в датах, некоторые очевидные противоречия и некоторые несовершенные детали — часто вызванные далекими уединениями благородного эмигранта, лишенного, как мы теперь знаем, своих исторических коллекций — не способствовали рассеиванию распространенных подозрений. Рукопись часто запрашивали, но при наведении справок ее не находили в Бодлианской библиотеке — говорили, что она заперта в ящике, депонированном в библиотеке графа Рочестера, который умер после публикации. Иногда они слышали о транскрипте, а иногда об оригинале; сообщалось, что автограф работы лорда Кларендона, среди других ценностей, был уничтожен при пожаре в доме графа Рочестера в Нью-Парке. Исследователи стали более настойчивыми в своих требованиях и более шумными в своих увещеваниях.

Примерно в этот период Олдмиксон, один из знаменитых «Дунсиады», выступил как политический авантюрист в истории. Он завербовался на популярную сторону; он претендовал на почести самого преданного патриотизма; но в какой степени он мог заслужить их, лучше всего проявится, когда мы более близко узнаем самого человека. Олдмиксон полностью связался с партией и, будучи прилежным работником, назначил себе много работы. Подготавливаясь к своей обильной Истории Стюартов, он прелюдировал двумя меньшими работами: своей «Критической историей Англии» и своим «Сравнением Кларендона и Уайтлока». Он неоднократно намекал на свои подозрения, что «История Мятежа» не была целиком работой Кларендона; но более формальная атака, путем уточнения фальсифицированных отрывков, наконец появилась в предисловии к его Истории Стюартов. Предмет подлинности текста Кларендона так долго занимал общественную дискуссию, что это явно побудило этого писателя детализировать его, среди других заявленных открытий, на своем обширном титульном листе, как один из тех, что не менее вероятно привлекут жадное любопытство его читателей. Тяжкое обвинение было здесь объявлено наконец доведенным до позитивной демонстрации. Мы воспринимаем самодовольство писателя, когда с видом триумфа он заявил: «ко всему этому предпослано некоторое описание вольностей, взятых с Историей Кларендона до того, как она попала в печать, таких вольностей, которые делают сомнительным, какая часть ее принадлежит Кларендону, а какая нет».

Именно здесь мы находим анонимное сообщение «Джентльмена из знати», который вскоре стал известен как полковник Дакет, член парламента и комиссар по акцизам. Полковник подробно описывает разговор с Эдмундом Смитом, поэтом, который умер в своем поместье, что «была прекрасная История, написанная лордом Кларендоном; но то, что было опубликовано под его именем, было лоскутным одеялом и могло бы так же правильно называться историей деканов Олдрича, Смолриджа и Аттербери; ибо, насколько ему известно, она была изменена, и он сам был нанят для интерполяции оригинала». В экземпляре истории Смит подчеркнул многочисленные отрывки такого рода, и особенно знаменитый отрывок о Цинне, который был применен к характеру Хэмпдена.

Мы можем представить сенсацию, произведенную этой, по-видимому, аутентифицированной историей. Олдмиксон в триумфе подтверждает ее также из другого квартала; ибо он апеллирует к «Преподобному богослову, ныне живущему, который видел Оксфордский экземпляр, по которому книга была напечатана, измененную и интерполированную». Этим богословом был наш доктор Калами, который не мог отрицать то, что он правдиво утверждал.

Анонимное свидетельство в пользу этого чрезвычайного обвинения, которое появляется в предисловии, было запоздалой мыслью нашего исторического летописца в поздний час публикации, когда ему, должно быть, пришло в голову, что мир потребует самых убедительных доказательств столь гнусного подлога. Примечательно, что Олдмиксон уже в самом тексте своего труда широко приукрасил повествование. Мы можем составить некоторое представление о том, каким образом этот импульсивный писатель сочинял историю, смешивая свои страсти с фактами, наблюдая за тем, что он сделал в данном случае. В тексте его истории мы обнаруживаем историю, торжественно разыгранную в трагическую сцену покаянного раскаяния на смертном одре; и, чтобы еще больше присвоить и подтвердить захватывающее повествование об этом подлоге, он искусно подкрепил его сопутствующим анекдотом. Когда поэт Смит вставил описание Катилины (или Цинны, как ошибочно написано у Кларендона), один из докторов хлопнул его по спине, воскликнув с клятвой: «Это сработает!». И наш историк продолжает: «Раскаяние, которое он выразил за участие в этой мистификации, были его последними словами». Затем он заявляет, что в мастерски выполненных портретах Кларендона «всякое сходство теряется в бесплодном излишестве слов и работе предвзятого воображения, где можно предположить, что рисунок был его собственным. Но то, что в некоторых местах было много мазни, а в других — больше грязи, внесенной его редакторами, теперь неоспоримо. В тех неуклюжих живописцах, в чьи руки попал его труд, есть нечто настолько ложное и низкое, что такая монета могла выйти только из университетского монетного двора». Так, необдуманно, но не менее злонамеренно, Олдмиксон заполнял свою стремительную страницу и выдавал свою готовность ухватиться за любой блуждающий слух или пустой разговор, который он преподносит миру с уверенностью, хотя и не с достоинством, исторической правды. И именно этот безрассудный отказ от своего пера в его поспешных и пристрастных исторических трудах должен навсегда ослабить наше доверие к тем более интересным частям, за авторитет которых он ссылается на неизвестные рукописи; и тем более, когда мы часто обнаруживаем его искалеченные, искаженные и даже интерполированные цитаты; и, кроме того, вспоминаем, что Олдмиксон сам является осужденным преступником перед судом истории, будучи уличенным в интерполяции историка Дэниела, когда работал редактором у Кеннета, что снизило ценность первого издания этого исторического сборника.

Как можно было опровергнуть это категорическое и детализированное обвинение? Прошли годы, а Смит никогда не шептал о таком важном секрете ни одному другу. Оригинальная рукопись еще не появилась, чтобы противостоять клеветнику и доказать верность редакторов. Есть трудности, которые истина не всегда может преодолеть. Не только легче создать ложь, чем доказать истину, но возможно, что могут существовать случайности, которые могут полностью предотвратить открытие истины. Об обвинении, сделанном спустя годы после события, когда лиц уже не было в живых, мы, возможно, никогда не сможем устранить возражения, которые оно успело вызвать.

От этого бедствия «История» Кларендона едва спаслась. Все причастные лица уже ушли из жизни, кроме одного, который казался столь же потерянным для мира — Аттербери, забытого в изгнании. Подлинность «Истории» Кларендона, однако, была заботой литературной Европы. Иностранные журналисты передавали ошеломляющую историю, уверяя литературного изгнанника, что если он будет хранить молчание, обвинение должно считаться доказанным. Ответ не заставил себя ждать, ибо простой факт разрушил эту искусственную конструкцию. Аттербери торжественно заявил, что никогда не видел никакой рукописи «Истории» лорда Кларендона; что он полагал, что никогда в жизни не обменялся ни словом со Смитом, чье обычное поведение было слишком распущенным, чтобы его терпеть; и если верно то, что утверждал Дакет, что «Смит умер с ложью на устах». Аттербери добавил некоторую новую информацию относительно настоящих редакторов, которыми были декан Олдрич, епископ Спрат и покойный граф Рочестер, сын лорда Кларендона.

Это неожиданное опровержение со стороны единственного выжившего из обвиняемых сторон оживило павших духом кларендонианцев. Карты изменились; и те, в свою очередь, потребовали показать ту копию Кларендона, которая, как говорили, была помечена Смитом. Олдмиксон, сбитый с толку и униженный, обратился к своему информатору; были выдвинуты самые пустые увертки; и полковник Дакет даже придирался к формулировке письма, которое опубликовал Олдмиксон. Обе стороны стремились переложить позор друг на друга, но ни у одной не хватило честности опровергнуть клевету. Мы можем полагать, что они оба были убеждены, что рукопись Кларендона была подделана, но ни один не мог установить ни содержание, ни способ. Дакет умер во время их замешательства и до последнего дня упорствовал в подтверждении своего рассказа и даже предоставлял новые подробности, как уверяет нас Олдмиксон.

В этой необычайной истории судьбы спорной рукописи, о которой все спрашивали и никто не находил, произошел инцидент, который разгромил Олдмиксона и многочисленных противников ее подлинности. Семь книг рукописей Кларендона в конце концов были обнаружены на хранении у юриста в Бартлеттс-Билдингс, Холборн, который был одним из душеприказчиков второго графа Кларендона; и, к полному ужасу Олдмиксона, часто оспариваемый отрывок о Хэмпдене можно было увидеть в оригинальном почерке благородного автора. Несколько выдающихся личностей были допущены к ознакомлению с автографом; но когда обратились другие, которые пришли формально вооруженные автографным письмом лорда Кларендона, чтобы сравнить почерк с рукописью, юрист был встревожен враждебным расследованием и осторожно уклонился от проверки этими жаждущими исследователями, возможно, рассудив, что какими бы ни были последствия, неприятности были неизбежны.

Олдмиксон, в своем последнем отчаянии, продолжал заявлять, что он не обязан верить в подлинность рукописи, в изучении которой ему отказали. Следует признать, что любой частичный взгляд на рукопись Кларендона, увиденную немногими, был недостаточен для установления ее авторитета в глазах общественности; и, безусловно, до тех пор, пока не появилось недавнее издание доктора Бандинела, превосходно сверенное, клевета и домыслы противников ее подлинности отнюдь не были устранены, и, можем добавить, не были полностью беспочвенны.

Эта история великого труда лорда Кларендона была бы неполной, если бы мы не раскрыли истинные причины, которые так долго продолжали затуманивать расследование и вовлекать его таинственную публикацию в самую запутанную сложность.

Сам лорд Кларендон не только сомневался в целесообразности публикации, но даже согласился на ее подавление до «подходящего времени, которое вряд ли наступит в нынешнем веке». Его возвышенный гений смотрел далеко вперед, в потомство. В своем замечательном завещании он рекомендовал своим сыновьям проконсультироваться с архиепископом Сэнкрофтом и епископом Морли; и только его второй сын, граф Рочестер, принял активное участие. Положение редакторов было столь же деликатным, сколь и опасным, и оно было метко описано последним редактором, который наконец предоставил нам полный текст Кларендона: «Непосредственные потомки главных действующих лиц были живы; многие были в большой милости; другие были связаны более тесными узами дружбы или союза». Изменение язвительного эпитета могло быть милосердным и пощадить израненную память семьи; и время, которое притупляет острие политических разногласий, могло бы оправдать исключение «неблагоприятной части характера», которая оказалась скорее домашнего, чем публичного свойства».