«Американские литературные мастера»

Эмерсон часто получает меньше, чем заслуживает, чем больше. Что за скудная похвала из-под пера выдающегося ныне живущего английского литератора, который может лишь предположить, что Эмерсон «знал, что делал, когда заблудился в сказочной стране стихов, и что в такие моменты он не нашел ничего лучшего под рукой!» Но «Френодия», «Монаднок», «Майский день», «Волонтеры» и «Проблема», что бы еще ни говорили о них, — это не работа человека, который не нашел ничего лучшего под рукой.

VII ПОСЛЕДНИЕ КНИГИ

Осталось прокомментировать пять томов. Первый, «Общество и одиночество» (названный так по первой статье), представляет собой группу из двенадцати эссе под названиями «Цивилизация», «Искусство», «Красноречие», «Семейная жизнь», «Фермерство», «Труды и дни», «Книги», «Клубы», «Мужество», «Успех» и «Старость». Они имеют по большей части практическую направленность. Статья о «Книгах», несомненно, дает отчет о собственном чтении Эмерсона, адекватный в той мере, в какой он выражает его литературные предпочтения, но неадекватный в отношении полноты. Например, Эмерсон, должно быть, читал Джорджа Борроу, знакомство с которым он неоднократно доказывает, но эти списки не содержат упоминания «Лавенгро» или «Романи Рай». Здесь же можно найти его знаменитую ересь о ценности переводов, но не столь радикально сформулированную Эмерсоном, как ее иногда формулируют те, кто намерен атаковать позицию Эмерсона.

«Письма и социальные цели» (том, вынужденный у него слухом о том, что английский дом намерен переиздать его ранние статьи из «Дайала») охватывает темы столь же разнообразные, как, с одной стороны, «Социальные цели», «Цитаты и оригинальность», «Комическое», а с другой — «Поэзия и воображение», «Вдохновение», «Величие», «Бессмертие». Есть также эссе о «Красноречии», «Ресурсах», «Прогрессе культуры» и «Персидской поэзии».

«Лекции и биографические очерки» состоят из девятнадцати произведений, среди которых можно найти «Исторические заметки о жизни и литературе в Новой Англии», «Превосходная степень» и блестящие очерки о Торо, Эзре Рипли и Карлейле.

«Разное» (не путать с томом 1849 года с тем же названием) содержит ряд статей и обращений по политическим вопросам и незаменимо для исследователя жизни Эмерсона. Здесь можно найти его речи о Джоне Брауне, о Законе о беглых рабах, об Эмансипации в Вест-Индии, об Американской цивилизации, о Линкольне и ту вдохновляющую лекцию «Судьба республики».

«Естественная история интеллекта и другие статьи» состоит из лекций Гарвардского университетского курса (1870–71) и более ранних курсов, а также подборки статей из «Дайала», в основном о «Современной литературе». Тот, кто сетует на краткость заметки о Теннисоне в «Английских чертах», будет рад найти утешение в этой более ранней дани уважения. Однако утешение может оказаться меньшим, чем хотелось бы.

* * * * *

Аудитория Эмерсона велика и разнообразна. Рассмотрим несколько разновидностей тех, кого привлекает его гений и обаяние его личности.

Для некоторых упорных исследователей Эмерсон — не просто литератор, чья мысль, лучезарно облаченная, принимает философскую форму, он философ почти в строгом смысле слова. Они находят ему место в своей классификации. Они точно знают, какие идеи, заимствованные у каких ученых мужей, вышли с каким новым оттенком в его сочинениях. Они сделали для Эмерсона больше, чем он мог или, возможно, хотел сделать для себя; они дали ему систему.

Все это важно и ценно. Немалая похвала причитается результатам, достигнутым с таким мужеством и критической проницательностью. Верны ли выводы — другой вопрос.

Несомненно, есть и читатели, которые, беря пример с только что упомянутого класса, тешат свое самолюбие, перелистывая страницы «Эссе» и «Ведения жизни». Мало того, что, несмотря на темные изречения то тут, то там, «философия» оказывается легче и приятнее, чем они привыкли думать, но и их оценка собственных умственных способностей значительно возрастает.

Есть литературные критики, чья функция — интерпретация, а влияние — сдерживание. Стремясь воздать должное своему автору, они прежде всего заботятся о том, чтобы ему не было нанесено несправедливости чрезмерной похвалой. Они приводят доказательства того, что Эмерсон не был предшественником Дарвина, что он уступал Карлейлю, что он не был поэтом, что он никогда не был великим и не всегда хорошим писателем, что он был склонен навязывать своему читателю старую ошибку в «новом и увлекательном наряде» как новую истину, что он был даже способен писать слова без идей.

Но мотивы, которые привлекают и привязывают к нему подавляющее большинство читателей Эмерсона, связаны скорее с литературой, чем с философией или критикой. Прерогатива литератора — быть прочитанным как за то, что он говорит, так и за то, как он это говорит. В случае с Эмерсоном его мысль нельзя отделить от словесного оформления. «Он никогда не может выйти за пределы английского языка». «Ни один просто французский, немецкий или итальянский читатель не будет иметь ни малейшего представления о магии его дикции». 24

Возможно, в конечном итоге больше всего получают от Эмерсона те, кто читает его не ради стимула, не ради его воинствующего оптимизма, не ради шока, который его изящно сформулированные дерзости наносят их обывательским мнениям, не ради его возвышающего идеализма (все это они обязательно получат и извлекут пользу), а те, кто читает его ради литературного удовольствия, ради прямого доброго товарищества и ради юмора, который в нем есть. То, что он привлекает большую аудиторию этого (казалось бы) неважного класса, достаточно, чтобы показать, как мало опасности того, что Эмерсон будет передан на попечение исключительно эрудированной и книжной части публики.

Хорошо помнить, что он не имел намерения быть так распоряженным. Когда он сказал: «Мой собственный привычный взгляд направлен на благополучие студентов или ученых», он сразу же поспешил объяснить, что употребляет слово «студент» не в узком смысле. «Класс ученых или студентов... — это класс, который в некотором роде охватывает все человечество, охватывает каждого человека в лучшие часы его жизни». Он рисует газетчика, входящего в поезд, полный людей, едущих по делам. Покупаются утренние газеты, и «мгновенно вся прямоугольная сборная, свежая после завтрака, склоняется как один человек к своему второму завтраку». Это был студенческий корпус Эмерсона, это была аудитория, которую он стремился достичь.

Достиг ли он этого корпуса? Считается, что да, если не всегда напрямую, то косвенно. Он был вынужден, как само собой разумеющееся, говорить по-своему — невозможным для него было совершить насилие над своим гением. Эмерсон придумал фразу «человек с улицы». Теперь общеизвестно, что человека с улицы мало заботит «сверхдуша». Простое сопоставление этих двух выражений комично. Но Эмерсон не все время говорил о сверхдуше. У него был франклиновский здравый смысл и краткость речи, которые пленяют. Возможно, преувеличивая его идеализм, мы пренебрегли тем, чтобы воздать должное его земной философии.

СНОСКИ:

19 Эллен (Такер) Эмерсон было всего двадцать лет на момент ее смерти. Эмерсон впервые увидел ее в декабре 1827 года. Они поженились около двух лет спустя.

20 Кэбот: Эмерсон, i, 244.

21 Дж. У. Кук: Историческое и биографическое введение к «Дайалу», переизданному в номерах для Роуфант-клуба [Кливленд], 1902.

22 Эмерсон — Карлейлю, 30 октября 1840 г.

23 «Поэт», напечатано в приложении к окончательному изданию «Стихотворений» Эмерсона.

24 Ричард Гарнетт.

VII Эдгар Аллан По

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

Р. У. Гризвольд: «Мемуары автора», предпосланные «Сочинениям Эдгара А. По», том iii, 1850.

Э. К. Стедман: Эдгар Аллан По, 1881.

Дж. Х. Ингрэм: Эдгар Аллан По, его жизнь, письма и мнения, 1880.

Дж. Э. Вудберри: Эдгар Аллан По, «Американские литераторы», четвертое издание, 1888.

Дж. А. Харрисон: Жизнь и письма Эдгара Аллана По [1902–03].

Эмиль Ловьер: Эдгар По, его жизнь и творчество, исследование патологической психологии, 1904.

I ЕГО ЖИЗНЬ

По был ирландского происхождения. Его прадед, Джон По, приехал в Америку около 1745 года и поселился недалеко от Ланкастера, штат Пенсильвания. Сын Джона По, Дэвид (известный в анналах Балтимора как «старый генерал По»), оказал значительные услуги своей стране во время Революции. Лафайет хорошо помнил его и во время визита в Балтимор в 1824 году попросил отвести его к месту, где был похоронен По. «Ici repose un cœur noble» («Здесь покоится благородное сердце»), — сказал Лафайет, преклонив колени и поцеловав могилу старого патриота.

Из шести детей генерала По старший, Дэвид, должен был стать юристом, но его вкусы привели его сначала на любительскую, а затем на профессиональную сцену. Он женился на молодой английской актрисе, миссис Элизабет (Арнольд) Хопкинс. У них было трое детей: Уильям, Эдгар и Розали. Эдгар (впоследствии известный как Эдгар Аллан) родился в Бостоне, штат Массачусетс, 19 января 1809 года.

Молодая семья страдала от мелких невзгод, свойственных жизни странствующих актеров, и одно время стала очень бедной. Обстоятельства смерти Дэвида По и место его захоронения неизвестны. Когда миссис По умерла в Ричмонде, штат Вирджиния, в декабре 1811 года, Эдгара взяла миссис Джон Аллан, жена уважаемого купца этого города, и он воспитывался как ребенок в доме.

Аллансы были в Англии с 1815 по 1820 год. В это время По был помещен в школу Мэнор-Хаус в Сток-Ньюингтоне. Позже он посещал Английскую и классическую школу в Ричмонде, а 14 февраля 1826 года поступил в Вирджинский университет. Его связь с университетом прекратилась в декабре того же года. Он оставил после себя репутацию человека с выдающимися способностями, но, как говорят, потерял положение из-за своего безрассудства в карточных играх. Аллан категорически отказался платить карточные долги юноши, которые составляли две тысячи пятьсот долларов.

Помещенный в контору Аллана, По был несчастен и мятежен и в конце концов исчез. Спустя годы он заявлял, что отправился за границу, чтобы предложить свои услуги грекам. На самом деле он завербовался в армию Соединенных Штатов под именем Эдгара А. Перри. Летом 1827 года он находился в составе батареи H Первого артиллерийского полка в Форт-Индепенденс, Бостон. В августе того же года он опубликовал «Тамерлан и другие стихотворения бостонца». Тираж был небольшим, и брошюра стала одной из редчайших библиографических диковинок.

Батарея H была отправлена в Форт-Молтри, Южная Каролина, в октябре 1827 года, а год спустя — в Форт-Монро, Вирджиния. В какой-то момент в этот период По, должно быть, сообщил о своем местонахождении Аллансам. Миссис Аллан, которая была нежно привязана к По, возможно, удалось добиться взаимопонимания между юношей и его приемным отцом. Когда она умерла (в феврале 1829 года), По потерял своего лучшего друга.

Аллан, однако, сделал все возможное, чтобы продвинуть новое честолюбие молодого человека, которое заключалось в поступлении в Военную академию в Вест-Пойнте. Он оплатил замену в армии и написал письма людям, влиятельным в таких делах, в результате чего По был зачислен в Академию 1 июля 1830 года. Он указал свой возраст как девятнадцать лет и пять месяцев. Его преждевременно старый вид привел к изобретению истории о том, что назначение на самом деле было получено для сына По, но поскольку сын умер, отец занял его место.

Пока вопрос о назначении решался, По провел некоторое время в Балтиморе и там опубликовал свой второй том стихов «Аль-Аарааф, Тамерлан и мелкие стихотворения» (1829).

Отчеты о его жизни в Академии не настолько расходятся, чтобы противоречить друг другу. Один сокурсник отметил критический тон юноши: «Я никогда не слышал, чтобы он отзывался с похвалой о каком-либо английском писателе, живом или мертвом». Преуспевая во французском языке и математике, По намеренным пренебрежением военными обязанностями добился собственного увольнения. Он предстал перед военным судом и покинул Вест-Пойнт 7 марта 1831 года. Ранее он собирал подписки среди своих друзей на новую книгу стихов. Она была опубликована в Нью-Йорке (1831) под названием «Стихотворения», «второе издание», и была посвящена «Корпусу кадетов США», которые, как говорят, были разочарованы, не найдя на ее страницах ни одного из местных пасквилей, которыми автор привык их забавлять.

В следующий раз о По слышат в Балтиморе, где он, по-видимому, поселился у сестры своего отца, миссис Марии Клемм, вдовы с одним ребенком, Вирджинией. В 1833 году «Saturday Visiter» из Балтимора предложил два приза — сто долларов за рассказ, пятьдесят за стихотворение. По представил рукописный том под названием «Рассказы Фолио-клуба» и получил одну награду за свой знаменитый рассказ «Рукопись, найденная в бутылке». Если бы условия конкурса не исключали возможность присуждения обоих призов одному и тому же лицу, он получил бы и другую награду за свое стихотворение «Колизей».

Через Джона П. Кеннеди, одного из судей конкурса, По вошел в отношения с Т. У. Уайтом, владельцем «Южного литературного вестника», издававшегося в Ричмонде. Его вклады были сердечно встречены. Затем Уайт пригласил По стать его редакционным сотрудником. Предложение было принято, и По отправился в Ричмонд. Миссис Клемм и Вирджиния последовали за ним, и в мае 1836 года По женился на своей кузине. Говорят, что тайный брак состоялся в Балтиморе в сентябре предыдущего года.

Договоренность, достигнутая Уайтом и По, была весьма благоприятной. Владелец «Вестника» получил услуги молодого человека с несомненным гением для работы, — молодого человека, способного внести такие рассказы, как «Береника», «Морелла», «Ганс Пфааль», «Метценгерштейн», помимо стихов, разного и едких книжных рецензий. С другой стороны, По имел, если и небольшой, то регулярный доход. Он не мог купить роскошь на зарплату в пятьсот двадцать долларов, но это было начало, и было обещано повышение. Более того, он находился в руках человека, который относился к нему с привязанностью, не меньшей, чем восхищение. К сожалению, договоренность не должна была длиться долго. По стал жертвой наследственного порока. 25 Пил он много или мало — менее важно, чем тот факт, что после периода потакания своим слабостям он был совершенно неспособен к работе. Однажды, когда По временно находился в Балтиморе, Уайт написал ему, что если он вернется в офис, то это должно быть с пониманием того, что все обязательства прекращаются в тот момент, когда он «напьется». Кеннеди объяснил уход По из «Вестника» так: Он был «нерегулярен, эксцентричен и сварлив и вскоре оставил свое место».

Из Ричмонда По отправился в Нью-Йорк, привлеченный неким обещанием в связи с журналом. Он жил на Кармин-стрит, а миссис Клемм вносила вклад в содержание семьи, принимая жильцов. В июле 1838 года было опубликовано «Повествование Артура Гордона Пима». Месяц спустя По переехал в Филадельфию.

Он писал для ежегодников и журналов и приложил руку к халтурной работе «Первая книга конхиолога» (1839). В том же году он стал помощником редактора «Джентльменского журнала Бертона и Американского ежемесячника», периодического издания, принадлежавшего актеру Уильяму Э. Бертону, и занимал свою должность до июня 1840 года. Нерегулярность и сварливость, которые отметил Кеннеди, привели к недопониманию. В чем именно расходились два человека в политике, становится ясно из письма к По, в котором Бертон говорит: «Вы должны, мой дорогой сэр, избавиться от своих открытых недобрых чувств к своим собратьям-авторам». Произошла ссора, и По, который владел риторикой оскорблений, описал Бертона как «чернорабочего и негодяя».

1840 год был примечателен в истории американской литературы, ибо тогда появилось первое собрание прозаических сочинений По, «Рассказы гротеска и арабеска». Издание тиражом семьсот пятьдесят экземпляров состояло из двух томов и содержало двадцать пять рассказов, среди них «Морелла», «Уильям Вильсон», «Падение дома Ашеров», «Лигейя», «Береника» и «Разговор Эйроса и Хармионы».

По, прирожденный «журналист», лелеял амбицию редактировать собственное периодическое издание, в котором, как он выразился, он мог бы «поднять пыль». Он нашел партнера и объявил, что «Пенн Мэгэзин» начнет публикацию 1 января 1841 года. Вынужденный отложить свой проект, он взял на себя редактирование «Грэм Мэгэзин», нового ежемесячника, образованного путем объединения «Джентльменского», который купил Грэм, и «Шкатулки». С февраля 1841 по июнь 1842 года По писал для каждого номера нового журнала, напечатав, среди прочего, «Убийства на улице Морг», «Тайну Мари Роже» и «Маску Красной смерти». Гризвольд сменил его в редакторском кресле. По назвал причиной ухода со своего места «отвращение к сентиментальному характеру журнала». В надежде поправить свое состояние он искал место в Филадельфийской таможне, но безуспешно.

Несмотря на частые неудачи, он в любое время мог привлечь внимание общественности. В 1843 году он выиграл стодолларовый приз за свой рассказ «Золотой жук», напечатанный в «Доллар Ньюспэйпер», и с успехом читал лекции о «Поэтах и поэзии Америки». Но поле было бесплодным, и По решил отправиться в Нью-Йорк. Через неделю после своего прибытия в этот город (апрель 1844 г.) он напечатал в «Сан» свой знаменитый «Воздушный обман». В октябре он начал работу в «Ивнинг Миррор», газете Уиллиса, а 29 января 1845 года «Ворон» появился на ее страницах и стал поэтической сенсацией дня. В следующем месяце он читал лекции об американской поэзии в библиотеке Нью-Йоркского исторического общества. Недовольный «Миррором», он принял предложение К. Ф. Бриггса стать одним из редакторов «Бродвей Джорнал». Позже По стал единственным редактором и на короткое время наслаждался амбицией всей своей жизни — контролем над собственной газетой. Говорят, что он удвоил тираж за четыре месяца, в течение которых занимал редакторское кресло. К сожалению, у него не было капитала, и он никак не мог его обеспечить. «Бродвей Джорнал» прекратил публикацию.

Во время редактирования «Джорнала» По был приглашен прочитать оригинальное стихотворение перед Бостонским лицеем. Он представил юношеское произведение и, когда его раскритиковали, защищался с любопытным отсутствием такта. Чтобы не упустить возможность оттолкнуть своих современников, он начал публиковать в «Годи Ледис Бук» серию статей под названием «Литераторы», в которых дал волю своей склонности «поднимать пыль». Ирония его положения могла бы вызвать жалость. Тот, кто больше всего ненавидел сочетание литературы и модных картинок, был вынужден ради поддержки обращаться к журналам, которые делали такое сочетание своей главной особенностью.

В конце 1845 года был опубликован «Ворон и другие стихотворения», первое собрание стихов По. Иногда поэта видели на литературных собраниях, где он оставлял самое приятное впечатление своими манерами, внешностью и разговором. Но его состояние неуклонно ухудшалось, и в 1846 году, после того как он переехал в Фордхэм, пригород Нью-Йорка, он оказался в отчаянном положении. Его хрупкая маленькая жена, всегда болезненная, чувствовала себя все хуже. Через журналы был сделан призыв в пользу несчастной семьи. Миссис По умерла 30 января 1847 года. Горе ее мужа было настолько острым, что с изумлением читаешь о странных сердечных делах, последовавших за этим событием.

Оправившись от тяжелой болезни, последовавшей за смертью жены, По возобновил работу. Он читал лекции и писал. «Эврика» была опубликована в начале 1847 года. Поглощающее желание владеть и редактировать журнал было не менее сильным, и он добился некоторого прогресса в основании «Стилуса».

Лето 1849 года По провел в Ричмонде и был принят с радушием. Он сделал предложение миссис Шелтон из этого города, богатой вдове, несколько старше его, и получил согласие. В конце сентября он отправился в Нью-Йорк, чтобы забрать миссис Клемм и привезти ее в Ричмонд. 3 октября в Балтиморе его нашли почти без сознания в салуне, использовавшемся как место для голосования, доставили в больницу, и он умер в пять часов утра 7 октября 1849 года.

II ХАРАКТЕР ПО

Своенравие По в разрушении собственного состояния граничило с глупостью. В возрасте, когда люди оставляют юношеские эксцессы просто потому, что они неуместны, он даже не начал «остепеняться». Подходящий период для того, чтобы «беситься», в лучшем случае короток. Ничто не оправдывает чрезмерного продления. Было бы абсурдно принимать высокомерный тон с человеком гениальным из-за того, что в возрасте семнадцати лет он довел до крайности потакания, характерные для молодежи его времени, или из-за того, что в восемнадцать лет он убежал от конторского стола, чтобы пойти в армию. Импульсивность и нерешительность — не совсем плохие вещи в восемнадцать лет; но в тридцать они смешны.

Злоупотребление По спиртным и опиумом давно хорошо известно, а вопрос о его ответственности передан на решение медицинского факультета. Если многие его беды проистекали из этого злоупотребления, то еще больше возникло из-за его нежелания признать тот факт, что он был частью общества, а не изолированным и самодостаточным существом. Как гений, он имел право на свою прерогативу. Он также был человеком среди людей и находился под теми же обязательствами к постоянному честному обращению, вежливости, терпению и снисходительности, что и его собратья. В этих вопросах он был печально несовершенен. Никто не мог быть более жаждущим похвалы и сочувствия, чем По. Он просил и того, и другого и получал в меру своей просьбы. Влиятельные люди помогали ему безропотно. Они давали ему деньги, хвалили его работу, защищали его поначалу от критики тех, кто считал, что пострадал от его рук; но все было без толку. Своей извращенностью и капризностью (а также случайным проявлением того, что в менее одаренном человеке, чем он, назвали бы злобой) По оттолкнул тех, кто был наиболее склонен дружить с ним. Тем не менее он удивлялся, что друзья отворачивались.

Обладая мощным умом, возвышающимся воображением, естественным владением технической частью литературы, которое он улучшал неустанными упражнениями, и немалой спонтанностью продуктивной энергии, По оставался мальчиком по характеру, своевольным, избалованным, неблагодарным, капризным. Чем сильнее хлестал кнут судьбы по его плечам, тем более мятежным он становился.

Дело Бостонского лицея иллюстрирует странное пренебрежение По к тому, чего ожидают от людей, которые должны знать пути мира. Южная газета, комментируя это дело, писала, что По не следовало ехать в Бостон. Подразумевалось, что, поскольку По годами нападал на новоанглийцев, он не мог ожидать справедливого обращения. По действительно часто нападал на «лягушатников», как он любил их называть, а они пригласили его приехать и прочитать оригинальное стихотворение по случаю местного значения. Это могло быть признаком невинности со стороны «лягушатников»; это вряд ли можно истолковать как показатель ограниченности или предвзятости. По принял их гостеприимство, по-видимому, в том духе, в котором оно было предложено, прочитал одно из своих старых стихотворений и позже заявил, что написал его до того, как ему исполнилось десять лет, и что он считал, что оно вполне подойдет для аудитории трансценденталистов: «Это было лучшее, что у нас было — за эту цену — и оно действительно подошло на удивление хорошо».

Эпизод не имеет значения, кроме как иллюстрирует отношение По к игре жизни. По ожидал, что другие люди будут играть в игру строго по правилам, сам же он будет играть в игру по-своему. И он играл. Но он не мог продолжать нарушать правила бесконечно. Те, кто искренне заботился о его интересах, говорили ему об этом. Симмс, романист, писал По в июле 1846 года, что глубоко скорбит о его несчастьях — «тем более, что я не вижу никакого процесса для вашего облегчения, кроме того, который должен проистекать из вашего собственного решения и решимости». Письмо следует прочитать целиком. Оно делает честь мужественной натуре автора и проливает немало света на загадочный характер По.

III ПРОЗАИК

Гений По был по существу журналистским. В своей прозе он стремился к немедленному эффекту и точно знал, как его произвести. Журналист, как правило, не пишет с прицелом на влияние, которое его параграф произведет через неделю. Газета исчезнет через неделю, если не послезавтра. Хотя его тема — вечные истины, журналист должен писать так, как будто у него есть только один шанс высказаться на эту тему. Поэтому он будет прямым, позитивным, ясным, стремясь убедить, склонить, раздражить, развлечь.

Наиболее очевидные характеристики стиля По обнаруживаются в его ясности, яркости, точности, в густых тенях и ярких бликах, в сотне неназванных, но отчетливо ощущаемых признаков журналистского стиля. Что бы он ни предлагал сделать, он это делает. Нет никакой неловкости. Даже его тайны так же верны, как сценические эффекты в зрелищной драме; они, кажется, приходят при повороте электрического выключателя или вставке синего стекла перед известковым светом. В действительности процесс гораздо сложнее. Другие маги пытались произвести подобные эффекты, поворачивая тот же выключатель, с катастрофическим результатом.

По был прилежным искателем литературной отделки. Он был кропотлив и полировал и ретушировал параграф, когда в глазах хорошего судьи уже нечего было улучшать. «Он, казалось, никогда не считал рассказ законченным». 26

Он был временами чрезмерно выразителен и, подобно Де Квинси, многие раздражающие манеры которого он перенял, по-детски использовал курсив. Но он не нуждался в этих вспомогательных опорах. Ему было достаточно изложить вещь в своей неподражаемой манере. Хотя его словарный запас был по большей части простым, он не был лишен своих словесных аффектаций. Он любил слова, перегруженные поэтическим внушением. Лампа никогда не висит с потолка, она «зависит». Одно из его любимых слов — «домен». Черный «тарн», который отражает дом Ашеров, он не мог назвать никаким другим термином. «Озеро», или «пруд», или «бассейн» не подошли бы. Слово должно быть отдаленным, внушительным, таинственным.

Его стиль часто светится призматическими цветами, но цвета, кажется, преломляются ото льда. Нет тепла, нет сладости, нет милого и человеческого качества. Все выраженные характеристики стиля По интенсивно и холодно интеллектуальны. Легче восхищаться его использованием языка, чем любить его.

IV РАССКАЗЫ ГРОТЕСКА И АРАБЕСКА

Благодаря своему журналистскому дару По напоминал автора «Робинзона Крузо». Он не мог, подобно Дефо, стать общим литературным поставщиком для народа, но был вполне готов извлечь выгоду из того, что было на уме у публики. «Повествование Артура Гордона Пима» — иллюстрация этого, как и хороший пример искусства По в его самой земной форме. Оно повествует о приключениях сбежавшего юноши в море. Мятеж, пьянство, драки, убийство, кораблекрушение, каннибализм, безумие — главные ингредиенты книги. Оно детальное, обстоятельное, многословное, фактическое. Атмосфера правдоподобия усиливается чередованием эпизодов захватывающего интереса с утомительными описаниями того, как следует укладывать груз, а также цели и метода приведения корабля к месту назначения. Лишь изредка вспыхивает своеобразный гений По.

Как самое длинное из его сочинений, «Повествование» имеет особую ценность. По нему мы можем получить некоторое представление о его способности к «длительному усилию», использовать фразу, которая всегда раздражала его. Эта сила, конечно, не была велика; возможно, она никогда не была по-настоящему испытана. «Журнал Джулиуса Родмана» — вторая попытка того же рода художественной литературы. По был менее счастлив в описаниях прерий, чем моря; интерес «Журнала» слаб.

В этих вымыслах автор крепко держится за осязаемые вещи. Пим и Родман могли пережить приключения, о которых рассказывают. В другой группе рассказов По разбавляет факты воображением. Таковы «Воздушный обман», «Несравненное приключение одного Ганса Пфааля», «Низвержение в Мальстрем» и «Рукопись, найденная в бутылке». Реальная или предполагаемая наука соединяется с элементами чуда и тайны. И с этими элементами приходит увеличение силы.

По, который никогда не стеснялся приписывать себе заслуги, которые считал своими, часто не понимал, где лежат его самые удивительные достижения. В «Гансе Пфаале» он претендовал на оригинальность в использовании научных данных. Если бы его рассказы имели только это в качестве рекомендации, они давно были бы забыты. Ничто так быстро не становится старомодным, как популярная наука. Демонстрация знаний о воздухоплавании в «Гансе Пфаале», возможно, производила смелое впечатление в 1836 году, но сейчас она по-детски наивна. Ганс Пфааль двадцатого века спустился бы на Роттердам на дирижабле, и если бы его спросили, обнаружилось бы, что он придерживается просвещенных взглядов на аккумуляторы. По бойко рассуждал о синусах и косинусах и выдвигал шумные обвинения в астрономическом невежестве против своих собратьев-писателей, но не в этом проявлялся его гений, а скорее в том, как этот чудотворец заставляет осознать безграничные просторы пространства, пугающую необъятность, тишину, тайну, ужас и величие Природы. Он ловкий мастер в своем рассказе о том, как голландский меховщик начал свои воздушные путешествия. Но когда в двух или трех параграфах По передает ощущение высоты настолько ужасающее, что простой читатель у камина, не склонный к подъемам на воздушном шаре, хватается за подлокотники своего кресла и цепляется за пол пальцами своих тапочек, чтобы не упасть, — тогда он проявляет силу, к которой популярная наука не имеет никакого отношения.

Это верно для «Низвержения в Мальстрем». Какой научный факт вошел в состав произведения, по-видимому, было взято из Британской энциклопедии, но ценная часть, ощущение жизни и движения, грохот шторма, рев волн, визг воронки, подобный крику потерянных душ, — все это не найти в энциклопедиях. Рассказ можно читать сколько угодно раз и каждый раз ощущать его магическую силу заново. Но первое чтение нельзя описать столь скучной фразой, как литературное удовольствие, это опыт.

Еще один шедевр — «Рукопись, найденная в бутылке». Гул шторма нелегко выкинуть из головы. Вместе с безымянным героем рассказа мы «стоим в оцепенении перед яростью ветра и океана» и чувствуем, как кровь стынет в жилах при виде «исполинских ледяных валов, уходящих ввысь, в пустынное небо».

В другой группе рассказов — «Золотой жук», жуткие «Убийства на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо» — автор выстраивает загадки с единственной целью: впоследствии их распутать. По, который редко пытался создавать характеры, действительно создал один — в лице своего знаменитого сыщика. Дюпен — живое существо в мире, населенном по большей части тенями.

По утверждал, что невысокого мнения о своих детективных рассказах. «Рационалистический» рассказ — не самый высокий уровень литературного достижения. По делит лавры, полагающиеся за изобретение подобных головоломок, с Уилки Коллинзом, Габорио и «великим» Буагобе, а те, в свою очередь, — с самыми сенсационными из сочинителей сенсаций.

«Золотой жук» послужил автору средством выразить свое увлечение криптографией, одновременно он воспользовался вечным человеческим интересом к перспективе откопать зарытый клад. «Тайна Мари Роже» была основана на реальном деле об убийстве того времени. В ней содержится минимум того, чем По часто упивался, а именно физического ужаса, и максимум рационалистического элемента. «Похищенное письмо» выдержано в более легком тоне и иллюстрирует комедийную сторону приключений Дюпена. Шевалье и министр скрещивают шпаги с восхитительным изяществом, но крови не проливается.

Шедевром этой группы являются «Убийства на улице Морг». Подлинно оригинальный, леденящий кровь рассказ, чья подлинная сила заключается не в изобретательном распутывании страшной тайны, а в чувстве безымянного ужаса, который охватывает нас по мере того, как мало-помалу раскрывается странный характер трагедии. Мы понимаем, что в ужасном случае быть убитым можно было бы выбирать, как именно это произойдет. Предопределенная жертва могла бы даже молить о смерти от рук простого, богобоязненного убийцы, а не так, как это случилось с мадам Л’Эспанэ.

Из рассказов, классифицируемых как «рассказы совести» — «Вильям Вильсон», «Человек толпы», «Бес противоречия», «Сердце-обличитель» и «Черный кот», — первый является не только лучшим, но и одним из лучших произведений во всем этом жанре. Образ телесного разложения здесь отсутствует, а интерес удерживается вполне законными средствами. «Черный кот» — вещь страшная и отталкивающая, и в то же время характерная. По ни перед чем не останавливался, когда дело доходило до разработки темы. Тот, кто обладал столь абсолютным контролем над материалом своего искусства, слишком редко проявлял сдержанность, демонстрируя жуткие подробности сцен жестокости.

«Падение дома Ашеров» — показательный рассказ, если не самый лучший образец гения По. Мотив преждевременного погребения преследует его здесь, как и во многих других местах. Но акцент в этой трагедии рода сделан там, где ему и положено быть, — в ужасе перед мыслью о приближающемся безумии. По написал много рассказов, каждый из которых можно описать как пятый акт трагедии. Можно усомниться, превзошел ли он когда-либо «Падение дома Ашеров».

«Береника», «Лигейя» и «Морелла» — весьма успешные эксперименты в области болезненного воображения, и их можно было бы объединить под отброшенным Браунингом названием «Кельи сумасшедшего дома». Темы чудовищны, и от абсурда их спасает лишь непревзойденная способность автора увлечь за собой читателя. По мог взобраться на страшную и скользкую высоту, удерживаясь на ней, имея лишь малейший повод для опоры. Дюжину раз вы скажете, что он должен упасть, и дюжину раз он проходит опасную точку с мастерской легкостью. В руках художника, уступающего ему, насколько совершенно абсурдной была бы сцена, подобная той в «Лигейе», где опиоман дежурит у постели своей умершей жены.

«Метценгерштейн» и «Сказка крутых гор» — рассказы о метемпсихозе. «Бочонок амонтильядо» и «Прыг-Скок» вращаются вокруг мотива мести. «Колодец и маятник», эпизод из времен инквизиции, — это исследование сверхъестественной остроты ума, пока тело подвергается пыткам. «Свидание» — венецианская история о любви и интригах, которая была бы достаточно шаблонной в руках кого угодно, кроме По. Самый сильный рассказ в этой группе — «Маска Красной смерти», зловещая драма пиршества посреди чумы.

Как бы сложны ни были темы и как бы искусно ни было исполнение, эти рассказы в некотором роде превзойдены необычайной группой романсов, в которых По описывает встречу бесплотных духов. «Сила слов», «Разговор Моноса и Уны» и «Разговор Эйроса и Хармионы» — это экскурсии в мир, неведомый рядовым литературным исследователям, мир, где даже самый отважный мог бы усомниться в своей способности проникнуть далеко. В этих сверхземных произведениях, в стихотворениях в прозе «Тишина» и «Тень», в «Лигейе» и в «Поместье Арнгейм» искусство По поистине магическое.

По, по-видимому, был полностью убежден в том, что обладает даром юмора. Экстравагантные и фарсовые произведения занимают довольно много места в его собрании сочинений. В слишком многих из них автор проделывает необычайные умственные кульбиты самым безрадостным образом. «Литературная жизнь Тингама Боба, эсквайра», «Как писать статьи для Блэквуда» и ее продолжение «Затруднительное положение» — сатиры на нравы редакторов и литераторов — являются примерами манеры По как юмориста. Ближайшая аналогия — бойкий монолог и сухой, жесткий, не заразительный смех комика из мюзик-холла. Эффект совершенно несоразмерен ошеломляющей активности исполнителя.

В фарсах, таких как «Очки», «Потеря дыхания» и «Человек, который был использован», мотивы были бы отвратительны, если бы персонажи явно не были сделаны из дерева или папье-маше. Фигуры — не более и не менее чем марионетки. Если мадам Стефани Лаланд (восьмидесяти одного года) с криком бросает парик на землю и танцует на нем фанданго «в абсолютном экстазе и агонии ярости», то это то, чего можно ожидать в пантомиме. Кто желает посмеяться над героем кампании Бугабу и Кикапу, когда его обнаруживают без скальпа, без неба, без руки, ноги и плеч, тот волен это делать, но он должен смеяться так, как смеются дети, когда Панч бьет свою жену.

Нет сомнений в живости, проявленной в этих произведениях. «Бон-Бон», «Герцог де л’Омлет», «Львиная доля», «Не ставь дьяволу голову», «X-ing параграфа», «Мошенничество как одна из точных наук», «Деловой человек» и «Ангел странного» — бойкие с жуткой бойкостью. Всегда должно вызывать изумление то, что По мог их написать. Тайна того, что их читают, объясняется вкусами того времени.

С другой стороны, «Дьявол на колокольне» по-настоящему забавен. Описание мирного поместья приятной голландской игрушечной деревни Вондервоттимитисс, где даже свиньи носили репетиры, привязанные к хвостам ленточками, и печальная история разрушения всякого порядка и регулярности с появлением иностранного вида молодого человека в черных казимировых кюлотах изложены весьма приятно. Эта экстраваганза не только лучшая из юмористических зарисовок По, но и стоит в одном ряду с работами людей, которые были лучше оснащены и более одарены в подобном творчестве, чем По.

V КРИТИК

По привнес в американскую критику остроту, которой ей до тех пор недоставало. Он был совершенно независим, и если бы независимость сопровождалась благовоспитанностью, ценность его критических работ была бы значительно выше. Он мог хвалить с теплотой и осуждать с резкостью; он не мог сохранять ровный нрав. Поддаваясь своим симпатиям и антипатиям, он был слишком склонен становиться либо чрезмерно хвалебным, либо язвительным. «У него был судейский ум, но он редко бывал в судейском расположении духа». Он не прочь был причинить боль и легко убеждал себя, что делает это ради правого дела. В сознании того, что его боятся, было приятное чувство власти. Однако удовольствие, извлекаемое таким образом, никогда не может быть чем-то иным, кроме как низменным. Человек гения По едва ли может позволить себе тратить время на нападки на других людей гения, чьи концепции литературного искусства отличаются от его собственных. Еще меньше он может позволить себе нападать на рой мелких авторов, чьи работы погибнут тем скорее, если их оставить в покое. Из всех безобидных существ авторы — самые безобидные, и им следует позволить прожить их невинные маленькие жизни. Но По воспринимал литературу тяжело, и авторы оказывали на него тревожное воздействие.

Обвиненный в «массовом кромсании», По отверг это обвинение, заявив, что среди многих критических статей, написанных им за определенный десятилетний период, ни одна не была «полностью критикующей или полностью одобряющей». И он настаивал на том, что к каждому высказанному мнению он пытался придать вес «чем-то, что имело подобие причины». Есть ли в стране другой писатель, который «может о своих собственных критических статьях добросовестно сказать то же самое»? По гордился честностью мотивов, подобной той, что воодушевляла Уилсона и Маколея. Он отрицал, что его курс был непопулярным, указывая на тот факт, что во время его редакторства в «Messenger» и «Graham’s» тираж первого вырос с семисот до пяти тысяч, а второго — «с пяти до пятидесяти двух тысяч подписчиков». «Даже явная несправедливость Гиффорда, должен с прискорбием сказать, — вещь чрезвычайно популярная».

Критические сочинения По принимают форму рецензий на книги («Баллады Лонгфелло», «Алсифрон» Мура, «Орион» Хорна, «Драма изгнания» мисс Барретт, «Рассказы» Готорна и т. д.), полемических сочинений («Ответ «Аутису»»), эссе по теории литературного искусства («Поэтический принцип», «Рационализм стиха»), кратких заметок («Маргиналии») и коротких и хлестких статей о современных писателях («Литераторы»).

Его теорию литературного искусства можно изучить в лекции под названием «Поэтический принцип», где он утверждает, что не существует такой вещи, как длинное стихотворение, сама эта фраза — «противоречие в терминах». Стихотворение заслуживает своего названия «только в той мере, в какой оно возбуждает, возвышая душу». Это возбуждение кратковременно. Когда оно прекращается, то, что написано, перестает быть поэтичным. По даже устанавливает точный предел возбуждения — «полчаса в самом крайнем случае».

Затем он нападает на «ересь дидактизма», протестуя против доктрины, согласно которой каждое стихотворение должно содержать мораль, а поэтическое достоинство оцениваться по этой морали. «Побуждения Страсти, или предписания Долга, или даже уроки Истины могут быть с выгодой введены в стихотворение, но истинный художник всегда сумеет смягчить их, подчинив той Красоте, которая является атмосферой и подлинной сущностью стихотворения».

Затем По переходит к своему определению «поэзии слов», которая, по его словам, есть «Ритмическое созидание Красоты». Ее единственный судья — Вкус. «С Интеллектом или с Совестью она имеет лишь косвенные отношения. Если не считать случайных моментов, она не имеет никакого отношения ни к Долгу, ни к Истине».

В своей конкретной критике По никогда не стеснялся пророчествовать. «Я от всего сердца поздравляю вас с завершением работы, которая будет жить», — писал он миссис Э. А. Льюис. О каком-то стихотворении Лонгфелло он сказал, что оно «не будет жить». Возможно, он был прав в обоих случаях, но как он мог знать? Здесь проявляется слабость критического темперамента По. Он утвердительно заявлял то, что не может быть утвердительно заявлено.

Он был мономаньяком по части плагиата, вечно поднимая крик «Держи вора». И все же По, подобно Мольеру, на которого он не был похож ни в чем другом, «брал свое» всякий раз, когда ему было угодно, и не слишком заботился о том, чтобы афишировать свои источники. Он был прав. Если бы поэты афишировали свои источники, что осталось бы делать комментаторам? По намекал, что Готорн присвоил его идеи, и прямо обвинил Лонгфелло в том же самом. Он был наказан гротескно, ибо Чайверс, автор «Эонов рубина», обвинил По (после смерти последнего, когда это было вполне безопасно) в том, что тот заимствовал многие из своих лучших идей у Чайверса.

VI ПОЭТ

Претензия По на мастерство в стихах основывается на горстке лирических стихотворений, отличающихся изысканной мелодичностью и завораживающей красотой фразы. Та часть публики, которая оценивает поэта по произведениям, попадающим в антологии, считает По прежде всего автором «Колоколов» и «Ворона». Если бы популярность была окончательным критерием достоинства, эти поразительно оригинальные произведения действительно увенчали бы его творчество. Спустя шестьдесят лет ни одно из них не утратило в заметной степени магического очарования, которое оно источало, когда странная мелодия впервые коснулась слуха. Каждое из них заезжено до невозможности; каждое было нещадно спародировано, убито бездарными чтецами и хуже чем убито поколениями школьников, бубнящих из своих хрестоматий о «сумраке полночном» и «рунической рифме». Но все еще возможно в некоторой мере восстановить чувство изумленного восторга, с которым любители поэзии встретили появление этих этюдов о музыкальной силе слов.

Практичная и серьезная душа найдет мало утешения в поэзии По. Она ничему не учит, не подчеркивает никакой морали, никогда не вдохновляет на действие. Странными неземными мелодиями нужно наслаждаться по той причине, что они странные, неземные и мелодичные. Гений поэта пропутешествовал

By a route obscure and lonely,

Haunted by ill angels only,

Where an Eidolon, named Night,

On a black throne reigns upright,

и мы вполне можем поверить, что он пришел

From an ultimate dim Thule,—

From a wild weird clime that lieth, sublime,

Out of Space—out of Time.

Совершенно вне пространства и времени был тот, кто написал «Страну снов», «Город на море», «Заколдованный замок», «Ирафеля», «Спящую» и «Улалюм». Праздно требовать от этих стихотворений чего-то, что они не претендуют дать, и вряд ли будет чем-то иным, кроме как некритичным, описывать их как «весьма поверхностные». Это странные экзотические цветы, расцветающие в самых неблагоприятных условиях, — свежее доказательство того, что гений независим от места и времени.

* * * * *

В творчестве По в целом, несомненно, слишком много раздумий о смерти, могиле, чисто физических ужасах. Поскольку его гений лежал в этом направлении, его нужно принимать таким, каким он был. Но позволительно сожалеть, если не о самой вещи (поскольку область искусства широка), то, по крайней мере, о чрезмерности. По говорит об определенных темах, которые «слишком совершенно ужасны для целей законной художественной литературы. Их чистый романтик должен избегать, если не хочет оскорбить или вызвать отвращение». И, сформулировав эту доктрину, По переходит к рассказу «Преждевременное погребение». Он оказывается видением. Но рассказчик утверждает, что был исцелен этим опытом, что он больше не читал «страшных сказок — таких, как эта. Короче говоря, я стал новым человеком и прожил жизнь человека». Не предполагая, что По говорил исключительно с автобиографической точки зрения, мы можем полагать, что этот отрывок содержит долю его действительных мыслей.

Мы можем претендовать для него на более важное место в нашей литературе, чем его радикальные поклонники, чьи пылкие панегирики слишком часто принимают форму утверждения, что По был больше, чем тот или иной американский литератор. Его сильный, мрачный гений спас литературу от любой опасности единообразия, избавил ее раз и навсегда от возможного обвинения в бесцветности. Тот странный привкус, который поздний выдающийся критик отмечает как признак гениальности, придается творчеству По нашим литературным продуктом в целом. Здесь действительно было «цветение алоэ».

СНОСКИ:

25 «... Есть одна вещь, от которой я хочу вас предостеречь и которая была большим врагом нашей семьи, надеюсь, однако, в вашем случае она окажется ненужной, «Слишком свободное обращение с бутылкой» ...» Уильям По — Э. А. По, 15 июня 1843 г. Харрисон, «По», том II, стр. 143.

26 Г. Э. Вудберри.

27 Э. К. Стедман.

28 «Ответ «Аутису»».

VIII Генри Уодсворт Лонгфелло

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

Сэмюэл Лонгфелло: «Жизнь Генри Уодсворта Лонгфелло», второе издание, 1886 г., и «Последние мемуары... Лонгфелло», 1887 г.

У. Д. Хоуэллс: «Литературные друзья и знакомые», 1900 г.

Г. Р. Карпентер: «Генри Уодсворт Лонгфелло», серия «Маяки биографий», 1901 г.

Т. У. Хиггинсон: «Генри Уодсворт Лонгфелло», серия «Американские литераторы», 1902 г.

I ЕГО ЖИЗНЬ

Лонгфелло — потомки Уильяма Лонгфелло из Хорсфорта в Йоркшире, который прибыл в Новую Англию «около 1676 года», поселился в Ньюбери и женился на Энн Сьюэлл, сестре Сэмюэла Сьюэлла, первого главного судьи Массачусетса. «Хорошо образован, но немного диковат» — одна из нескольких проясняющих фраз, использованных для описания этого молодого йоркширца. Он присоединился к экспедиции против Квебека под командованием сэра Уильяма Фиппса (1690) и погиб при кораблекрушении у побережья Антикости. Один из его сыновей, Стивен, кузнец, имел сына, который окончил Гарвард, стал школьным учителем в Фалмуте (Портленд) и занимал важные должности в городском управлении. Его сын, третий Стивен, дед поэта, был судьей суда по общим делам и представителем своего города в законодательном собрании.

Генри Уодсворт Лонгфелло родился в Портленде, округ Мэн, 27 февраля 1807 года. Он был вторым сыном Стивена Лонгфелло, видного юриста, заметной фигуры в политической жизни, члена законодательного собрания штата Массачусетс, а впоследствии, когда Мэн получил статус штата, представителя своего штата в Конгрессе. Мать поэта, Зилпа (Уодсворт) Лонгфелло, была дочерью генерала Пелега Уодсворта, чьи приключения во время Революции граничили с романтикой. Через Уодсвортов поэт был потомком Джона Олдена и Присциллы Маллинз.

В возрасте тринадцати лет Лонгфелло напечатал в портлендской «Газетт» свои мальчишеские стихи о «Битве у пруда Ловелла». Он учился в частных школах и в Портлендской академии, поступил в Боудин-колледж в Брансуике, штат Мэн, на второй курс и окончил его в 1825 году, четвертым в классе из тридцати восьми человек. То, что он был так высоко, казалось ему «скорее загадкой». Еще до окончания колледжа он начал писать для «United States Literary Gazette», нового двухмесячника, издававшегося в Бостоне под редакцией Теофилуса Парсонса. За один год в «Газетт» появилось семнадцать его стихотворений, за которые платили по два доллара за колонку. Пять из этих ранних стихотворений были перепечатаны в «Голосах ночи».

На выпускном вечере 1825 года попечители Боудина решили учредить кафедру современных языков. Кафедра была обещана Лонгфелло, когда он подготовится к ней обучением за границей. Он отплыл из Нью-Йорка в мае 1826 года, имея при себе рекомендательные письма от Джорджа Тикнора к Ирвингу, Эйхгорну и Саути. Он путешествовал по Франции, Испании, Италии и Германии, овладел романскими языками, планировал некоторые прозаические тома и объявил своей сестре Элизабет, что его поэтическая карьера закончена. В августе 1829 года он вернулся в Америку.

После утверждения его назначения и установления жалованья в восемьсот долларов (плюс еще сто за работу библиотекарем колледжа) Лонгфелло приступил к своим обязанностям. В течение следующих пяти с половиной лет он исправлял плохие упражнения по французскому и итальянскому, слушал еще худшие устные переводы, короче говоря, был педагогом во всех обыденных и утомительных смыслах этого слова. У кого угодно, кроме прирожденного дрессировщика, классная комната быстро теряет новизну. Несмотря на знание того, что он полезен в выбранной области работы, более чем счастлив в своей семейной жизни (он женился в 1831 году на мисс Мэри Сторер Поттер из Портленда), Лонгфелло чувствовал узость своего окружения. Боудин был маленьким колледжем, а Брансуик — деревней. Молодой профессор был амбициозен. По его собственному выражению, он хотел сцену, на которой мог бы «делать более широкие шаги и говорить с большей аудиторией». Одно время он подумывал о покупке школы Раунд-Хилл и посетил Нортгемптон, чтобы осмотреть место. У судьбы было для него что-то получше. Тикнор собирался уйти с кафедры современных языков в Гарварде и предложил в качестве своего преемника Лонгфелло, чей перевод «Коплас» Манрике (1833) привлек его внимание. Должность была официально предложена и принята; подразумевалось, что Лонгфелло должен провести полтора года в Европе, прежде чем приступить к работе.

В сопровождении своей молодой жены Лонгфелло пересек океан в апреле 1835 года и провел лето в Стокгольме и Копенгагене, изучая скандинавские языки. Осенью он был в Голландии. Миссис Лонгфелло умерла в конце ноября. Лонгфелло отправился в Гейдельберг на зиму, в Швейцарию и Тироль на весну и лето, а в декабре (1836) был в Кембридже, готовя свои лекции для колледжа.

Он поселился в знаменитом колониальном особняке на Брэттл-стрит, известном как Крейги-хаус, в комнате, где когда-то останавливался Вашингтон. Когда Лонгфелло впервые обратился туда, старая миссис Крейги, обманутая его юным видом, сказала ему, что «решила больше не брать студентов в дом». Крейги-хаус перешел во владение Вустера, лексикографа. Вустер продал его Натану Эпплтону, на дочери которого Лонгфелло женился в 1843 году. Затем он стал собственностью миссис Лонгфелло.

В Гарварде требования к работе были не такими, как в маленьком колледже, строго педагогическими. У Лонгфелло было время для литературы и для общества. Годы были богато продуктивными, как показывают следующие библиографические списки.

«За морем, паломничество за океан», 1835; «Гиперион, роман», 1839; «Голоса ночи», 1839; «Баллады и другие стихотворения», 1842; «Стихотворения о рабстве», 1842; «Испанский студент», 1843; «Подкидыш, сборник стихотворений», 1845 (редактор); «Поэты и поэзия Европы», 1845 (редактор); «Колокольня Брюгге и другие стихотворения», 1846; «Заблудший, сборник стихотворений», 1847 (редактор); «Эванджелина, сказка об Акадии», 1847; «Кавана, сказка», 1849; «У моря и у очага», 1850; «Золотая легенда», 1851; «Песнь о Гайавате», 1855.

После восемнадцати лет службы в Гарварде Лонгфелло в 1855 году ушел с профессорской должности, передав свои обязанности достойному преемнику, Джеймсу Расселу Лоуэллу. Освободившись от академических обязанностей, он смог безраздельно посвятить себя литературной работе. Даже в этих новых условиях он пользовался меньшей свободой, чем можно было бы предположить. Лонгфелло стал всемирно известным поэтом и был вынужден сполна платить по счетам славы. Требования к его времени были огромны. По мере роста его репутации пропорционально росла армия посетителей, осаждавших его дверь. Неизменная доброта их приема поощряла сотни других приходить.

Прекрасная безмятежность семейной жизни Лонгфелло была нарушена ужасной трагедией. Однажды июльским утром 1861 года платье миссис Лонгфелло загорелось от зажженной спички. Спасти ее было невозможно, и она умерла на следующий день. Поэт так и не оправился от потрясения, вызванного ее смертью. Насколько сокрушительным был этот удар, можно слабо представить по стихотворению «Снежный крест», найденному среди его бумаг после смерти.

За последнюю четверть века своей жизни Лонгфелло опубликовал следующие книги: «Сватовство Майлза Стэндиша», 1858; «Сказки придорожной гостиницы», 1863; «Цветок лилии», 1867; «Трагедии Новой Англии», 1868; «Божественная комедия Данте, перевод», 1867–70; «Божественная трагедия», 1871; «Христос, мистерия», 1872; «Три книги песен», 1872; «Последствия», 1873; «Маска Пандоры и другие стихотворения», 1875; «Стихотворения о местах», 1876–79 (редактор); «Керамос и другие стихотворения», 1878; «Ultima Thule», 1880. Посмертными томами были «В гавани», 1882, и «Микеланджело», 1884.

Все обычные почести, которыми может быть отмечено литературное достижение, были возданы Лонгфелло. Некоторые были формальными и академическими, схоластическими данью схоластическому достижению. Другие были спонтанными и популярными, выражением сердца. Двух иллюстраций будет достаточно, чтобы показать масштаб влияния поэта. В 1869 году, во время последнего путешествия Лонгфелло в Европу, Оксфордский университет присвоил ему степень доктора гражданского права. В 1879 году, когда дерево, нависавшее над «деревенской кузницей», было срублено, школьники Кембриджа сделали из него кресло и подарили поэту. Обе эти дани были необходимы. Каждая является дополнением другой. Взятые вместе, они символизируют характеристики человека и художника.

Из всех американских поэтов Лонгфелло достиг самой широкой аудитории. И с чувством личной утраты каждый член этой огромной аудитории услышал известие о его смерти в Кембридже 24 марта 1882 года.

II ХАРАКТЕР ЛОНГФЕЛЛО

В молодости Лонгфелло был очень похож на других молодых людей, любил общество и любил одеваться. В Кембридже трезвомыслящих немного смущала яркость его жилетов. В тридцатые годы мужчинам было позволено, если они того хотели, наряжаться как райским птицам. Лонгфелло, по-видимому, в некоторой степени воспользовался этой привилегией. После визита к Диккенсу в Лондоне в 1842 году писатель написал Лонгфелло, что сапожник, чулочник, портной и закройщик были при смерти. «Медицинские джентльмены сошлись на том, что это истощение, вызванное ранним вставанием — чтобы обслужить вас в эти нечестивые часы!» Английский посетитель, видевший Лонгфелло в 1850 году, счел его слишком модно одетым в его «синий сюртук парижского покроя, красивый жилет, безупречные панталоны и перчатки цвета первоцвета».