«Американские литературные мастера»

В 1877 году президент Хейс предложил Кертису на выбор зарубежные миссии, полагая, что он предпочтет отправиться в Англию. Отказываясь от этой чести, Кертис выразил сомнение в том, что «человек, абсолютно не имеющий юридической подготовки, может быть достойным посланником». Позже ему настоятельно предлагали германскую миссию, но он не увидел причин менять свое прежнее мнение. Будучи независимым, Кертис высказал оппозицию партийным методам в кампании штата 1879 года, а в 1884 году порвал со своей партией и поддержал Кливленда.

Хотя Кертис не получил университетского образования, он удостоился своей доли почетных степеней, которыми американские колледжи каждый июнь осыпают тех, кто приобрел репутацию. В течение двух лет до своей смерти он был канцлером Университета штата Нью-Йорк.

Литературное творчество его зрелых и поздних лет по большей части остается погребенным в архивах «Харперс мансли». Три или четыре небольших тома очерков «Легкое кресло» (менее десятой части от общего числа его публикаций) были напечатаны в 1893–1894 годах. Написанные для сиюминутных целей, эти эссе имеют непреходящую ценность. Удивительно, что нет спроса на новые переиздания работ писателя, чья журналистика была лучше, чем книги большинства людей. Помимо очерков «Легкое кресло», посмертно были опубликованы «Орации и обращения», под редакцией Ч. Э. Нортона (1894); «Литературные и социальные эссе» (1895); «Ars Recte Vivendi» (1898); «Ранние письма Джорджа Уильяма Кертиса к Джону С. Дуайту», под редакцией Г. У. Кука (1898).

Кертис скончался после долгой и мучительной болезни 31 августа 1892 года.

II ЧЕЛОВЕК

О Кертисе можно сказать, что его характер раскрывается в каждой строке его произведений и в каждом поступке его общественной и частной жизни. Он был любезен, обаятелен, великодушен, скор на прощение и медлен на обиду. Добродетель, как она воплощена в немногих хороших людях, одинаково тягостна и для тех, кто ею обладает, и для тех, на кого она воздействует. Добродетель в его исполнении никогда не носила сурового облачения или мрачного выражения лица.

Во время ухода Кертиса из Республиканской партии на него обрушились невероятные оскорбления не только в прессе, но и в анонимных письмах. Он был глубоко опечален этим, меньше с личной точки зрения, чем из-за того, что это открыло ему низость и мстительность человеческой натуры. Слишком хорошо думая о своих ближних, он страдал от разочарования, что лишь доказывает, каким оптимистом в душе был этот последователь Теккерея и автор сатир. И когда сенатор Конклинг совершил яростное личное нападение на него на съезде штата Нью-Йорк в 1877 году, Кертис, по-видимому, не испытывал к своему врагу ничего, кроме жалости: «Это было самое печальное зрелище, которое я когда-либо видел: этот человек, сверкающий на меня яростью ненависти и извергающий свое глупое хамство».

Если карьера Кертиса и иллюстрирует что-то прежде всего, так это его готовность жертвовать душевным спокойствием и личным комфортом ради идеала. Но эта жертва была принесена с таким добродушием, с такой грацией в согласии, что забываешь о ее масштабах и даже совершаешь ошибку, думая, что, возможно, она стоила ему немногого. Несомненно, она стоила ему многого — этот отказ от литературы ради политики, это откладывание в сторону всех общественных почестей, потому что существовал более близкий долг, которым нельзя было пренебречь.

III ПИСАТЕЛЬ И ОРАТОР

Автор «Заметок о Ниле ховаджи» любил аллитерацию. В своих ранних книгах он забавлял себя приятными сочетаниями слов, такими как «верблюды со спокойными, презрительными глазами», или «блестящие листья, вяло колышущиеся», или «тонкие минареты, возвышающиеся серебристо и странно над неопределенной массой глиняных домов». Заметьте это описание финиковой пальмы: «Оперенная, как принц, и грациозная, как джентльмен, стоит финиковая пальма; и всякий, кто путешествует среди пальм, путешествует в хорошем обществе»; или это о сакиях: «Подобно огромным летним насекомым, они дремлют на берегу, напевая меланхоличную, монотонную песню. Медленный, печальный звук пронизывает землю — один зовет другого, и он вздыхает своему соседу, и Нил окаймлен звуком не меньше, чем песком».

Аллитерация — признак юности. Используемая чрезмерно, она имеет приторный эффект, подобно уменьшенным септаккордам в музыке. Из второстепенных риторических искусств это самое бедное, самое соблазнительное и самое легко поддающееся злоупотреблению. Но нам бы очень не хватало ее в книгах о «Ховаджи». Вырванные из контекста, эти процитированные фразы звучат искусственно, но на своем месте они сливаются идеально.

Стиль Кертиса стал менее цветистым и чувственным после ранних произведений. Во все времена он остается удивительно легким. Создается впечатление, что он был спонтанным писателем. Большая продуктивность невозможна, когда требуется постоянная переработка фраз и абзацев. Непринужденный характер его письма может объяснить ту невысокую оценку, которую Кертис ему давал. Говорят, он был совершенно не склонен переиздавать том эссе из «Легкого кресла». Ему, по-видимому, не приходило в голову, что что-то, написанное с такими малыми усилиями, может стоить перечитывания.

Он стал оратором почти так же скоро, как и литератором. Будучи ритором по вкусу и подготовке, он знал об опасностях риторики и в своем ораторском искусстве избегал их. Ясность и грация — самые очевидные характеристики каждого предложения. Кертис не мог быть неуклюжим и тяжеловесным точно так же, как не мог быть неясным.

Едва ли можно перехвалить легкость и естественность его аллюзий. Мы, слушатели, начинаем беспокоиться, когда оратор начинает цитировать классические имена. Мы боимся наших старых друзей Цицерона и Катилину, Цезаря и Брута. Мы не можем смириться с Ганнибалом и Гамилькаром. Слух притупился от постоянного повторения. Кертис умел сделать даже самые старые из этих утомительных отсылок новыми. Все его аллюзии имеют оттенок свежести и спонтанности. Можно было бы предположить, что декламаторы давно исчерпали достоинства Спартака. Кертис осмелился сделать старого гладиатора соучастником своего аргумента в таком отрывке:

«Спартак был варваром, язычником и рабом. Сбежав, он призвал других людей, которым было отказано в свободе. Его призыв прозвучал ясно по всей Италии, как осенняя буря в лесу, и люди ответили ему, как сбивающиеся в кучу листья... У него не было прав, которые римляне были обязаны уважать, но он написал кровью на равнинах Ломбардии свою равную человечность с Катоном и Цезарем. История ужасна. Она до сих пор содрогается от нее. Но вы и я, Платон и Шекспир, самые могущественные и самые ничтожные люди, были почтены в Спартаке, ибо его дикая месть показала храброе презрение к угнетению, которое бессмертно бьется в гордом сердце человека».

Природа наделила Кертиса дарами, которые, если и не являются обязательными для оратора, подобны добровольным приношениям в противовес дани и делают путь гладким. Его внушительная внешность, его обаятельная улыбка и манеры, его великолепный голос, вид высокого воспитания, самообладание, которое в сочетании с неподдельным добродушием является одной из самых привлекательных черт, — все это вместе поставило его в число первых американских ораторов. О нем справедливо говорили (фразой, которая из-за тщетного повторения почти утратила свой смысл), что он «украшает» трибуну.

IV «ЗАМЕТКИ О НИЛЕ ХОВАДЖИ», «ПРУ И Я», «КОЗЫРИ»

«Во времена Шекспира помехой были господа путешественники, которые плавали в гондоле», — писал Фицджеральд в полураздраженном, полушутливом настроении, — «но теперь зануды — это те, кто курил чибуки с пашой!» Он говорил об «Эотэне». Лихорадка по восточным книгам была в самом разгаре, когда Кертис отправился за границу в 1846 году.

«Заметки о Ниле ховаджи» описывают четырехнедельный полет «Ибиса» вверх по реке к Абу-Симбелу и «курс храмов» на обратном пути. Это книга впечатлений и рапсодий, яркая запись путешествия, в которой реализм борется с поэзией и обычно проигрывает. Это мечта о Востоке, восхитительно скупая на поучительные факты и щедрая на все, что помогает читателю, не выходящему из дома, постичь колдовство и очарование Востока. Несколько робких душ были встревожены «Прекрасной хрупкостью» и «Кушук Арнем», которые сейчас кажутся вполне невинными, но робкие души, несомненно, нашли покой в других главах, таких как «Под пальмами».

«Ховаджи в Сирии» продолжает запись. Условия изменились. Вместо дахабии — верблюд; ибо «Ибис» был заменен Маквиртером, чьи усилия при рыси «трясли мою душу во мне»; вместо глиняных деревень и таинственных храмов Нила — Иерусалим, Акра, Дамаск. Настроение книги отличается от настроения ее предшественницы. В этом томе Кертис поэтичен, в другом он был поэтом. Слышна насмешливая американская нота, как когда Ховаджи говорит: «шторм осадил нас в Наблусе, и собрат-христианин армянского толка обеспечил нас своими блохами на все время, пока мы оставались». Ховаджи, очевидно, претерпел некоторую степень разочарования. Чудеса Востока менее удивительны, потому что менее расплывчаты. В Египте было опьянение, в Палестине и Сирии — любопытство, смешанное с весельем и презрением. Характерное качество второй книги о Ховаджи можно найти в описаниях кафе, базаров и в том превосходном рассказе о турецкой бане («Дядя Кюлеборн»), пожалуй, лучшем в своем роде из когда-либо написанных.

«Поедание лотоса» — это серия журналистских писем о Гудзоне, Трентон-Фолс, Ниагаре, Саратоге, Ньюпорте и Наханте, когда Нахант был «россыпью маленьких коричневых коттеджей, упавших на скалистый мыс, завершающий пляж Линн». Не так пишут молодые люди сейчас для газет, с витиеватыми периодами и цитатами из Уоллера и Херрика. Книга изобилует удачными характеристиками. В Саратоге «мы различаем арктических и антарктических бостонцев, светлых, спокойных, величественных, с оттенком презрения в их саратогском наслаждении, и вялых, сердечных и беспечных южан, далеко не точных в одежде или стиле, но благоухающих в манерах, как мягкое южное утро. Мы отмечаем четкую вежливость ньюйоркца, элегантного в одежде, исключительного в общении, бледного призрака Парижа — без его легкой элегантности, его добродушия, его грациозного умения вести себя, без духовного блеска его разговора и его естественной и гибкой грации стиля». И так далее.

«Бумаги Потифара» написаны в другом ключе. Спокойный наблюдатель, который в «Поедании лотоса» цитировал из Де Квинси восхитительный отрывок о поэзии танца, теперь является язвительным сатириком, созерцающим кордебалет светских дебютанток, кружащихся в объятиях «золотой молодежи». Эти «прыгающие красавицы» и их поклонники шокируют наблюдателя стилем танца, который по своему вихрю, своему «напору, своей ярости сравним только с танцами на маскарадах во французской опере». Книга представляет собой новую трактовку (новую в 1853 году) старой темы «Ярмарки тщеславия». Юмор суров. Прикосновение не легкое, и язвительное письмо не радует. Кертис никогда не был мастером бича из скорпионов. Тем не менее «Бумаги Потифара» имели успех.

«Пру и я» — книга того сорта, который Золя ненавидел, — литература, которая «утешает ложью воображения». Это идиллия довольной безвестности, поэтическая сторона скромной жизни. Тонко сработанная, легкая по текстуре, пронизанная очаровательными фантазиями и изящными остротами, обладающая грацией, присущей манерам старой школы, эта маленькая прозаическая поэма по праву считается шедевром своего автора.

Кертис написал один роман, «Козыри», и был разочарован результатом. Книга читабельна, но не потому, что это история. Многие хорошие романисты создаются, а не рождаются. «Козыри» — работа романиста в процессе становления.

V «ЛЕГКОЕ КРЕСЛО»

Двадцать семь эссе тома под названием «Из легкого кресла» очень хорошо показывают в сжатом виде диапазон способностей их автора в этой форме. Здесь воспоминания о Браунинге и его жене, о чтениях Диккенса в 67-м году, об ораторском искусстве Эверетта и пении Дженни Линд, о лекции Эмерсона и концерте Готшалка или Тальберга, о вечере в театре с Джефферсоном или обеде в старом (очень старом) Дельмонико, когда эта знаменитая закусочная стояла на углу Бродвея и Чеймберс-стрит. Здесь есть аромат ушедших дней. «Это был приятный маленький Нью-Йорк», — говорит эссеист с сожалением, помня об очаровании, которым обладает оживленный маленький город и которого большому городу, будь он хоть трижды оживленным, почему-то не хватает.

Половина привлекательности очерков «Легкое кресло» обусловлена их кажущимся непреднамеренным характером. Кертис не писал книгу и не собирался когда-то, «в ответ на настойчивые просьбы друзей, на чье суждение я полагаюсь», собрать и переиздать эти мимолетные листки. Он приходит домой после небольшой беседы, возможно, с Джоном Гилбертом, и садится, чтобы рассказать нам об этом. Две-три мысли, навеянные интервью, вставлены вполне удачно, и пока мы, слушатели, наиболее поглощены и не в настроении, чтобы он прервался, Кертис встает и с каким-нибудь приятным маленьким замечанием кивает, улыбается и уходит. И один из слушателей говорит: «Жаль, что мы не видим его чаще. Он приходит только раз в месяц».

Очерки «Легкое кресло» — городские, как и их автор. Кертис был городским человеком. Мы знаем, что у него был летний дом в «Аркадии» и он был там счастлив, но его радость от городской жизни выдает почти каждый написанный им очерк. Ни один страстный любитель природы, увлеченный бахромчатыми горечавками и журчащими ручьями, не написал бы того описания платья — «масса складок, буфов и чудесной отделки, которая, будучи чрезмерно экстравагантной на фигуре пожилой женщины, всегда напоминает мне сигналы бедствия, вывешенные на судне, которое дрейфует далеко от заколдованных островов юности».

Сатирик, хотя он и есть, Кертис в «Легком кресле» всегда мягкий сатирик. Он пишет о невоспитанном поле, о людях, которые арендуют ложи в опере, потому что могут разговаривать там лучше, чем дома, о вкусе города, столь жадного до мельчайших подробностей о делах богатых и модных, но в его тоне нет язвительности. Вот иллюстрация его манеры. Космополит из «Легкого кресла» беседует с миссис Гранди, которая предлагает в качестве великого одолжения представить его очень богатому человеку. «“Вы говорите, он очень богат?” “Невероятно, баснословно”, — ответила миссис Гранди, как будто перекрестившись».

«Пустяки, легкие, как воздух» — было бы не совсем неадекватным описанием сотен очерков «Легкого кресла». И они столь же полезны, как воздух.

VI ОРАЦИИ И ОБРАЩЕНИЯ

Биограф Кертиса считает, что том отчетов и обращений о реформе государственной службы является «в некоторых отношениях самым ценным из всех [его] сочинений». Весь сборник «Ораций и обращений», насчитывающий более тысячи страниц, является не меньшим руководством по литературным, чем по гражданским добродетелям. Студент искусства выражения может позволить себе сделать эту книгу своим vade mecum. Здесь представлен корпус практических иллюстраций того, как писать и как говорить. Орация на тему «Долг американского ученого перед политикой и временем», произнесенная, когда Кертису было тридцать два года, — выдающееся выступление. Мало какие обращения удерживают внимание при чтении, как это. Каким оно было при произнесении, мы можем лишь смутно представить. Это еще одно блестящее доказательство того, что литература и ораторское искусство могут занимать общую почву, не узурпируя место друг друга. При самом широком использовании ораторских искусств оратор делает риторику подчиненной мысли. Она полностью показывает (эта орация) одну заметную добродетель публичного дискурса Кертиса — его совершенную вежливость. Его речи были свободны от инвектив, от личностей любого рода, от любой черты, рожденной простым импульсом момента. Если его когда-либо искушали придать силу и остроту своей фразе средствами, о которых впоследствии пришлось бы пожалеть, искушение никогда не брало над ним верх.

Ведущий тезис орации в Уэслианском колледже — о том, что ученый — это не затворник, не бледный валетудинарий, не женщина без женского обаяния, а мужчина, — возможно, не был новым; но подача была свежей, яркой, вдохновляющей, красноречивой. Орацию можно сравнить с высказываниями Эмерсона на ту же тему. Трактовка Эмерсона более философская; трактовка Кертиса лучше приспособлена для публичного выступления.

Вместе с этой орацией следует прочитать обращение о «Патриотизме», в котором Кертис защищает доктрину о том, что там, где закон нарушает первичную концепцию прав человека, наш долг — не подчиняться закону, и обращение под названием «Современный аспект вопроса о рабстве», в котором Кертис сказал: «Правительство, несомненно, есть наука о компромиссах, но только о политике и интересах, а не об основных правах; а если о них, то жертва должна пасть на всех».

Эти три — лишь начало серии ораций, из которых великие панегирики Самнеру и Уэнделлу Филлипсу, Брайанту и Лоуэллу можно выбрать как венец его работы.

* * * * *

Критик (а такие критики есть), который ценит сентиментальное и поэтическое литературное творчество Кертиса в его молодые годы почти легкомысленно, возможно, не совсем несправедлив; Кертис согласился бы с ним. Но критик был бы несправедлив, если бы упустил из виду ценность этой литературной подготовки в обеспечении огромного прироста силы. Мы никогда не узнаем, сколько редактор и политический оратор приобрел в ясности, точности, красоте стиля, эффективности благодаря написанию серии книг, в которых на протяжении многих страниц он наслаждается самой музыкой слов. Автор обращения о Самнере был в значительной степени обязан автору «Заметок о Ниле ховаджи» и «Пру и я».

СНОСКИ:

58 Когда Кертис произносил эту речь в Филадельфии (15 декабря 1859 г.), толпа, вооруженная камнями и бутылками с купоросом, попыталась сорвать собрание. Кэри, «Кертис», стр. 126–129.

59 Кэри.

60 Кэри, «Кертис», стр. 296.

XVII Дональд Грант Митчелл

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

[Г. А. Бирс]: «Дональд Г. Митчелл» в «Циклопедии американской биографии».

I ЕГО ЖИЗНЬ

Дональд Грант Митчелл, завоевавший литературную репутацию под именем «Ик Марвел», родился в Норидже, штат Коннектикут, 12 апреля 1822 года. Он сын преподобного Альфреда Митчелла, бывшего пастора Второй конгрегационалистской церкви Нориджа, и внук Стивена Микса Митчелла, выдающегося юриста и члена Континентального конгресса. Он готовился к поступлению в колледж в школе Джона Холла в Эллингтоне и окончил Йельский университет в 1841 году.

Три года жизни на ферме ради здоровья привили ему склонность к сельским удовольствиям и занятиям. В 1844 году, все еще в поисках здоровья, он посетил Англию, остров Джерси, Францию и Голландию. Его первая книга, «Свежие колосья, или Новый сноп с полей континентальной Европы» (1847), стала литературным плодом этого путешествия.

Митчелл начал изучать право в Нью-Йорке, но обнаружил, что физически не готов к сидячему образу жизни. Более того, Франция была накануне революции. Молодой студент-юрист посчитал, что сейчас не время бездельничать над Пуфендорфом, Гроцием и «любезным, аристократичным Блэкстоном», когда есть шанс увидеть, как творится история. Он «забросил Пуфендорфа, каким бы большим он ни был, в угол» и отправился в Париж, провел там восемь месяцев, увидел то, что хотел увидеть, и описал это в своей второй книге, «Боевое лето» (1850).

Его третьим литературным начинанием стало периодическое эссе «Лорнет, или Исследования города, театралом». Оно публиковалось еженедельно в течение шести месяцев и продавалось Генри Кернотом, «небольшим книготорговцем на Бродвее, в центре того, что тогда было модным торговым районом». Некоторое время секрет авторства хорошо хранился, Кернот был в таком же неведении, как и публика. Чтобы отвести от себя подозрения, Митчелл решил выпустить в далеком городе и под своим именем что-то «совершенно иного качества и тона», чем «Лорнет». Ему не удалось найти бостонского издателя, и «Грезы холостяка», книга, о которой идет речь, была опубликована Бейкером и Скрибнером в Нью-Йорке (1850). Ее успех привел к созданию еще одной серии «грез». Это была «Жизнь мечты», написанная за шесть недель лета и опубликованная осенью 1851 года. На этих двух книгах до сих пор держится репутация «Ика Марвела» у широкой читающей публики.

В мае 1853 года Митчелл был назначен консулом Соединенных Штатов в Венеции. Тридцать первого числа того же месяца он женился на мисс Мэри Ф. Прингл из Чарльстона, Южная Каролина, и в июне отплыл в Италию. Отчет о его вступлении в консульскую должность можно найти в «Семи историях». Это живое и добродушное повествование, которое невозможно читать без большого удовольствия, а также чувства презрения к тому жалкому способу, которым наша славная (и порой скупая) республика привыкла обращаться со своими скромными чиновниками. За два года своего консульства Митчелл собрал материалы для истории Венецианской республики. Книга до сих пор не опубликована и, по-видимому, давно заброшена.

Дни его государственной службы подошли к концу, Митчелл вернулся в Америку и поселился в поместье недалеко от Нью-Хейвена («Эджвуд»), где с 1855 года ведет жизнь литератора и фермера-джентльмена. В дополнение к уже названным книгам он опубликовал: «Дела Фаджа» (1855), «Моя ферма в Эджвуде» (1863), «Семь историй» (1864), «Сырые дни в Эджвуде» (1865), «Доктор Джонс» (1866), «Сельские исследования» (1867), «О старых рассказчиках» (1877), «Вудбриджская запись» (1883), «Связанные вместе» (1884), «Английские земли, письма и короли» (1889–1890), «Американские земли и письма» (1897).

Некоторое время Митчелл был редактором «Атлантического альманаха» (1868–1869), а в течение одного года (1869) — редактором «Очага и дома». Он служил одним из судей по промышленному искусству на Столетней выставке (1876) и был комиссаром Соединенных Штатов на Парижской выставке 1878 года. Он много читал лекции по литературе и искусству. Йельский университет признал его достижения в литературе, присвоив ему в 1878 году степень доктора права.

Он — одна из самых привлекательных фигур нашего времени, не только из-за своей неподдельной доброты, обаяния манер, литературной репутации, но и потому, что он последний выживший из группы писателей, которые в пятидесятые годы прославили Нью-Йорк и вокруг чьего объединения до сих пор витает очень привлекательная атмосфера романтики.

II АВТОР И ЧЕЛОВЕК

Критик, которому дали экземпляр «Жизни мечты» и попросили составить характер автора на основе этого, мог бы прийти к таким выводам. «Ик Марвел», сказал бы он, должен быть очень великодушным, сочувствующим по отношению к меньшим слабостям человеческой натуры и милосердным к большим, иначе эта книга — ложь от начала до конца. Он должен быть очень мужественным, ибо на всех ее двухстах страницах нет ни одной циничной ноты или насмешки. Он должен быть юмористичным, иначе он не смог бы написать главы о «Сквайре из Новой Англии» и «Сельской церкви», не говоря уже о рассказе о любви Кларенса и Дженни. Он должен быть сентиментальным, иначе глава под названием «Хорошая жена» была бы невозможна.

Во всем книга выдает свое пуританское происхождение. «Ик Марвел» — моралист. Он делает прямой и постоянный призыв к этическому чувству. В одном из своих предисловий он упоминает факт — несомненно, насмешливая улыбка играла на его губах, когда он писал эти строки, — что «Жизнь мечты» иногда проникала в воскресные школьные библиотеки. Он надеется, что она «не причинила там никакого вреда». Во всяком случае, «есть шесть дней в неделю... в которые ее чтение не могло бы принести вреда». Несомненно, моральные уроки достаточно банальны, но их избитость смягчается литературным качеством. Пуританизм без его узости и сентиментализм, контролируемый юмором и здравым смыслом, лежат в основе «Грез холостяка» и «Жизни мечты». Характер их автора можно ясно, если не полностью, прочитать в этих двух книгах.

Отличительный аромат литературного стиля «Ика Марвела» можно почувствовать в приятном томе под названием «Свежие колосья». Прозрачность, грация, легкость — среди достоинств его прозы. Ткань слов легкая, воздушная, местами богато окрашенная, но не перегруженная цветом. При должном признании его индивидуальности можно сказать, что «Ик Марвел» был литературным сыном «Джеффри Крейона». Сладость, неспешное течение повествования, ненавязчивость манер — все это напоминает Ирвинга. Возможно, Митчелл хотел признать свое литературное отцовство, когда посвятил «Жизнь мечты» автору «Книги эскизов». Но, признавая этот долг перед Ирвингом, крайне важно, чтобы мы не преувеличивали его.

Необходимо сделать одно заметное исключение. В «Боевом лете», отчете о революции 1848 года, нет и намека на Ирвинга, каждая страница которого более или менее отчетливо вторит голосу Карлейля. Настолько близка имитация местами, что возникает сомнение, не задумывалось ли «Боевое лето» как «серьезная пародия». Во всяком случае, это одно из многих доказательств того, какое сильное влияние «История французской революции» оказала на умы молодых людей.

III СОЧИНЕНИЯ

«Свежие колосья» — том путешествий, написанный так, чтобы убедить в бесполезности живописных иллюстраций. Его манера иногда напоминает «Сентиментальное путешествие» Стерна, которое молодой путешественник, возможно, читал в последнее время. Сентимент и юмор приятно сочетаются. Под руководством «Ика Марвела» посещаешь Париж, Лимож, Арль, Ним, Монпелье, Руан, тщательно избегая «объектов интереса» и узнавая многое о жизни. Менее смелый писатель рассказал бы нам больше и показал бы меньше.

Книги вроде этой всегда содержат вставные истории, рассказанные у огня в гостинице или за чашкой кофе в кафе. «История Ле Мерля», «Старая хроника города», «Гинцельман» и «История Болдо» изящны, но настолько кратки, что кажутся просто анекдотами.

«Лорнет», состоящий из размышлений некоего «Джона Тимона», — забавное и поучительное периодическое издание. Не самая менее занимательная его черта — отчет о литературных болезнях дня: лихорадке Таппера, вспышке «Фестуса», недуге «Джейн Эйр» и расстройстве «Тайпи», наряду с другими литературными эпидемиями. Ни «Лорнет», ни «Дела Фаджа» сейчас мало читаются. Но если современный циник, который, возможно, занимает снисходительную позицию по отношению к этим старым сатирам на модную жизнь, возьмет в руки экземпляр «Дел Фаджа» и попробует прочитать несколько глав, он будет вынужден признать, что если мы сегодня не думаем писать сатиру в такой манере, это мог быть хороший способ в 1855 году. Возможно, открыв том наугад, он наткнется на описание приключения Уоша Фаджа с черным домино. В этом случае он обнаружит, что втянулся в чтение по крайней мере двух глав, ибо ему непременно нужно будет узнать, чем закончилось дело.

«Дела Фаджа» и «Лорнет» можно рассматривать как вклад в историю нравов. С их помощью реконструируешь драму модной жизни середины века, видишь, что тогда считалось чудовищным, и попутно узнаешь, какими простыми были пороки дедов.

«Грезы холостяка» вводят в причудливый и восхитительный мир. Грезы — о любви, будь то, словами Роберта Бертона, цитирующего Плотина, «Бог, или дьявол, или страсть ума». Книга отнюдь не состоит исключительно из лунного света и роз. Некоторые картины рассчитаны на то, чтобы заставить холостяка призадуматься. Вот Пегги, которая любит вас, или, по крайней мере, клянется в этом, держа руку на «Страданиях юного Вертера». Она недурна собой, Пегги, «если не считать слишком большого лба». Но она «такая грустная синий чулок», которая будет тратить свои деньги на «Литературный мир» и «Друзей в совете».

По более строгим стандартам нашего дня Пегги была не таким уж «синим чулком». Тем не менее она отчетливо литературна. Она читает Данте и «забавного Гольдони» и оставляет пятна от детской каши на «Освобожденном Иерусалиме» 1680 года. Она обожает Лабрюйера; даже читает его, пока няня готовит обед, а «вы держите ребенка».

Видение вскоре становится ужасным и может быть развеяно только яростным пинком по переднему полену. Грезы, ошибочно названные бездельем, имеют свое применение. Что бы еще ни сбылось, холостяк не женится на молодой женщине, которая утешает мужа за плохо приготовленным обедом цитатами из Греческой антологии.

«Жизнь мечты» — это также сборник «грез». Под подобием времен года автор набросал маленькие эскизы детства, юности, зрелости и старости. Искушение очевидным в морали и сентиментальности должно было быть велико; но снова литературное мастерство Митчелла и его юмор успешно проводят его через это.

«Семь историй с подвалом и чердаком» — это группа повествований, взятых из «полных маленьких записных книжек путешествий» автора. «Подвал» — это введение, «Чердак» — заключение. Первая история, «Сырой день в ирландской гостинице», показывает, как, если быть наблюдательным, человек может иметь приключения, не утруждая себя переходом улицы в их поисках. Три истории — французские («Маленький башмак», «Кабриолет» и «Эмиль Рок»); другая — швейцарская («Невеста ледяного короля»); еще одна — итальянская («Граф Пезаро»), и все они изысканны, написаны в стиле, который по сладости и неподдельной легкости является, если не утраченным искусством, то, во всяком случае, пренебрегаемым. Говорят, что наши молодые люди не захотели бы писать в такой манере сегодня; вопрос в том, смогли бы наши молодые люди сделать это.

На счету «Ика Марвела» один роман, «Доктор Джонс», история о сельском пасторате в Новой Англии, хорошо написанная, потому что ее автор не мог писать иначе, верная и точная, потому что он знал эту жизнь, но не идущая глубже других попыток объяснить характер Новой Англии, внешние стороны которого так легко изобразить, а реальная сущность так озадачивает.

Среди лучших книг «Ика Марвела» — те, что посвящены сельской жизни. «Моя ферма в Эджвуде» излагает приключения автора при покупке загородного дома и его последующие приключения при обустройстве там и превращении жизни в разнообразно прибыльную. Это успешная попытка возвеличить должность фермера-джентльмена. Привлекательность этой жизни не преувеличена, и не делается вид, что законное фермерство — это то, которое дает большие урожаи независимо от затрат.

Картина в целом соблазнительна способами, которые нельзя отнести на счет литературного мастерства художника. Довольно странно, как читатель-мирянин, непривычный к моркови и капусте, будет следить за каждой деталью эксперимента Митчелла. Здесь должны быть какие-то выходы первобытного инстинкта. Более того, книга относится к созданию дома, теме, вечно дорогой американскому сердцу. Наша беспокойность никогда не лишала нас покоя в этом отношении.

«Сырые дни в Эджвуде» — том-компаньон. Дни, воспетые здесь, в количестве девяти, были сделаны яркими чтением о «старых фермерах, старых садовниках и старых пасторалях». Наслаждаясь сильным здравым смыслом древних писателей о земледелии и причудливым ароматом их стиля, «Ик Марвел» болтает о римской ферме и вилле, вспоминая, что Варрон и Колумелла говорили об искусстве обработки почвы. Он находит удовольствие в размышлении, что «вон та открытая борозда... несет след гребней в «Трудах и днях»; что коричневое поле полуразбитых комьев — это пар (Νεός) Ксенофонта», и что «Катон отдает приказы об спарже».

Затем он переходит к современным временам, к дням Томаса Тассера, сэра Хью Платта, Джерваса Маркхэма, Сэмюэля Хартлиба, Джетро Талла и Уильяма Шенстона, людей, которые занимались фермерством практически, теоретически или даже поэтически. «Ик Марвел» любит их всех, даже тех, чей энтузиазм был пропорционален их беспомощности. Не менее дорог ему Голдсмит, который написал то, что сходит за сельскую сказку и вовсе не является сельской, а комически городской, и Чарльз Лэмб, который ненавидел деревню и с радостью признавался в этом.

Это основные произведения Митчелла. Прочитав до сих пор, было бы жаль упустить из виду два тома «Английских земель, писем и королей» и еще больше жаль упустить из виду поучительные и занимательные «Американские земли и письма». Короче говоря, читатель, который настаивает на том, чтобы знать «Ика Марвела» только по «Грезам холостяка», поступает несправедливо по отношению к автору и лишает себя многих часов литературного наслаждения.

Сентиментализм всегда будет проявляться в литературе в той или иной форме. То, что произойдет возвращение к манере, которую мы связываем с «Иком Марвелом», маловероятно, но это был сентиментализм в его самой мужественной форме. Продолжающаяся популярность «Грез холостяка» предполагает, что американцы сегодня не такие уж циничные и непочтительные, какими их иногда рисуют или какими они любят рисовать себя.

СНОСКИ:

61 Должно было быть два тома «Боевого лета», называвшихся соответственно «Царство блузы» и «Царство буржуазии». Был опубликован только первый.

62 Переиздано под названием «Загородные места», 1884.

XVIII ДЖЕЙМС РАССЕЛ ЛОУЭЛЛ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

Ф. Х. Андервуд: «Поэт и человек: Воспоминания и оценки Джеймса Рассела Лоуэлла», 1893.

Э. Э. Хейл: «Джеймс Рассел Лоуэлл и его друзья», 1899.

Х. Э. Скаддер: «Джеймс Рассел Лоуэлл, биография», 1901.

Феррис Гринслет: «Джеймс Рассел Лоуэлл, его жизнь и творчество», 1905.

I. ЕГО ЖИЗНЬ

Лоуэллы из Новой Англии — потомки Персиваля Лоуэлла, преуспевающего бристольского купца, который прибыл в Америку в 1639 году и поселился в Ньюбери, штат Массачусетс. Семья была известна своими представителями, отличавшимися гражданским духом, деловой хваткой, а также преданностью литературе. Дед поэта, судья Джон Лоуэлл, был автором статьи в Билле о правах, отменившей рабство в Массачусетсе. Один из его сыновей стал основателем крупного промышленного города на реке Мерримак, который носит его имя. Внук основал Институт Лоуэлла — систему народного просвещения через бесплатные лекционные курсы; система уникальна тем, что стремится привлечь в качестве лекторов выдающихся ученых, выбираемых не столько за мастерство в изящном, но зачастую обманчивом искусстве публичных выступлений, сколько за глубокие познания.

Джеймс Рассел Лоуэлл, младший сын преподобного Чарльза Лоуэлла, пастора Уэст-черч в Бостоне, родился в Кембридже, штат Массачусетс, в колониальном особняке, известном как «Элмвуд», 22 февраля 1819 года. Его мать, Гарриет (Спенс) Лоуэлл, была дочерью Кита Спенса из Портсмута, штат Нью-Гэмпшир.

Под руководством Уильяма Уэллса (английского педагога старой закалки) Лоуэлл подготовился к поступлению в колледж, поступил в Гарвард и после некоторых дисциплинарных невзгод окончил его вместе со своим курсом (1838). Он изучал право и был принят в адвокатуру (август 1840 г.), но за те несколько месяцев, что пытался начать практику, так и не получил ни одного дела.

В ожидании клиентов он занялся литературой. Он рано начал рифмовать. В двенадцатилетнем возрасте его мастерство в стихосложении поразило школьных товарищей, один из которых в большом волнении прибежал домой объявить, что «Джемми Лоуэлл решил, что станет поэтом».

С юношеской бесстрашностью и в надежде поправить свое финансовое положение Лоуэлл при поддержке своего друга Роберта Картера основал журнал «Пионер». Согласно проспекту от 15 октября 1842 года, редакторы предлагали снабжать «интеллигентную и мыслящую часть читающей публики заменой огромному количеству трижды разбавленного мусора в виде слащавых любовных историй и очерков, которые ежемесячно изливаются на них...». Было выпущено всего три номера «Пионера». «Читающая публика» осталась верна своим идолам и отказалась поддерживать «здоровую и мужественную периодическую литературу».

В 1841 году был опубликован «Год жизни», первый сборник стихов Лоуэлла; за ним последовали «Стихотворения» (1844), сборник прозы «Беседы о некоторых старых поэтах» (1845) и «Стихотворения», «вторая серия» (1848).

«Ианту» из «Года жизни» легко отождествили с Марией Уайт, одаренной и прекрасной девушкой, которая в декабре 1844 года стала женой поэта. Первый год их супружеской жизни прошел в Филадельфии, куда Лоуэлл увез свою невесту, чтобы уберечь ее от суровой новоанглийской зимы. Денежных средств у них было немного, но недостатка в жизнерадостности и мужестве не было. Лоуэлл стремился жить литературным трудом. Благодаря небольшим суммам, выплачиваемым ему (скорее против его воли) за редакторскую работу в «Пенсильвания Фримен», и едва ли большим суммам за статьи для «Грэхемс Мэгэзин» и «Бродвей Джорнэл», ему удавалось сводить концы с концами.

Тем не менее по ряду причин молодым людям показалось лучшим вернуться в Кембридж и обосноваться в «Элмвуде» вместе с родителями Лоуэлла. В июне того же года (1846) появилось «Письмо мистера Иезекии Биглоу из Джаалама достопочтенному Джозефу Т. Бакингему, редактору "Бостон Курьер", с приложением стихотворения его сына, мистера Хосии Биглоу». Это было первое из «Биглоу Пейперс», первая из многих атак, которые Лоуэлл предпримет против рабства, используя оружие сатиры и насмешки. В течение 1847 года в «Курьер» были напечатаны еще три «статьи»; остальные пять появились в «Нэшнл Анти-Слэвери Стэндард».

Когда «Стэндард» перешел из-под контроля редакционного совета в руки Сидни Говарда Гэя, Лоуэлл стал штатным сотрудником, и некоторое время его имя значилось как редактор-корреспондент. Ему предоставили полную свободу действий. Будучи аболиционистом, он, однако, сочетал свой аболиционизм с немалой долей сочувствия к рабовладельцам. У него были интересы, которых недоставало большинству реформаторов того времени, например, страстная любовь к литературе. Именно поэтому в перерывах между написанием передовиц он сочинял «Басню для критиков» и «Видение сэра Лаунфала».

Зиму 1851–52 годов Лоуэлл провел с семьей в Италии, а следующую весну и лето — в путешествиях по Франции, Англии, Шотландии и Уэльсу. В октябре он отплыл домой, имея в попутчиках Теккерея и Артура Хью Клафа. Ровно год спустя миссис Лоуэлл скончалась (27 октября 1853 г.). В течение многих месяцев после этого Лоуэлл пребывал в «великой душевной муке, и ему приходилось заставлять себя погружаться в те трудоемкие часы, которые, как инстинктивно чувствуешь, содержат в себе мудрое исцеление».

У него было множество литературных планов, некоторые из которых (в том числе роман) так и не были осуществлены, тогда как другие — его статьи в «Патнэмс Мэгэзин» и лекции об английской поэзии в Институте Лоуэлла — имели большой успех. Каждую лекцию курса Института приходилось читать дважды, настолько велик был спрос на билеты. Лоуэлл очень нервничал перед своим первым выступлением на трибуне и был немало доволен, обнаружив, что может удерживать внимание аудитории полтора часа («они привыкли уходить через час»). Выдающиеся достоинства лекций привели к тому, что его назначили на кафедру изящной словесности в Гарварде, которую только что покинул Лонгфелло. После года обучения за границей новый профессор приступил к своим академическим обязанностям (сентябрь 1856 г.).

В 1857 году Лоуэлл женился на мисс Фрэнсис Данлэп из Портленда, штат Мэн. Это была женщина сдержанных, но грациозных манер и редкой красоты, которая благодаря своему безмятежному нраву и тонкой критической проницательности, а также острому чувству юмора, оказала самое благотворное влияние на жизнь Лоуэлла.

Нагрузка в колледже была не настолько тяжелой, чтобы помешать Лоуэллу взять на себя редактирование «Атлантик Мансли», нового литературного журнала с антирабовладельческим уклоном. Он занимал этот пост с 1857 по 1861 год и проявил себя как один из лучших редакторов, хотя рутина была ему в тягость, а причуды авторов требовали больше терпения, чем он мог проявить в любое время. Через два года после ухода из «Атлантик» он взялся за редактирование «Норт Америкэн Ревью» вместе с Чарльзом Элиотом Нортоном, на которого легла основная ответственность. Лоуэлл, со своей стороны, написал для «Ревью» множество примечательных статей о политике и литературе.

Гражданская война вызвала к жизни многие из самых вдохновенных прозаических произведений Лоуэлла и немало его лучших стихов. В «Атлантик» появилась вторая серия «Биглоу Пейперс», а в память о сыновьях Гарварда, сражавшихся за Союз, Лоуэлл написал свою великолепную «Памятную оду». Это благородное произведение было буквально импровизацией, написанной за одну ночь.

На этом этапе мы можем отметить публикации Лоуэлла, последовавшие за «Стихотворениями», «вторая серия». Это: «Басня для критиков», 1848; «Биглоу Пейперс», 1848; «Путешествия у камелька», 1864; «Биглоу Пейперс», «вторая серия», 1866; «Под ивами и другие стихотворения», 1869; «Собор», 1870; «Среди моих книг», 1870; «Окна моего кабинета», 1871; «Среди моих книг», «вторая серия», 1876; «Три памятных стихотворения», 1877; «Демократия и другие обращения», 1887; «Политические обращения», 1888; «Анютины глазки и рута», 1888.

Посмертно вышли: «Последние литературные эссе», 1891; «Старые английские драматурги», 1892; «Письма Джеймса Рассела Лоуэлла», под редакцией Ч. Э. Нортона, 1893; «Последние стихотворения», 1895; «Антирабовладельческие статьи Джеймса Рассела Лоуэлла», 1902.

Лоуэлл ушел с профессорской должности в 1872 году и уехал за границу на два года. Оксфорд присвоил ему степень доктора гражданского права, а Кембридж — степень доктора права; ему было приятно рассматривать кембриджскую степень «как в некоторой мере дружеское признание дочернего университета в американском Кембридже». В 1874 году он вернулся домой, и с началом учебного года его убедили возобновить лекции.

Во время президентской кампании 1876 года Лоуэлл стал политически активен в новых для себя формах. Он был делегатом на Национальном съезде Республиканской партии и выборщиком президента. Его сограждане хотели, чтобы он принял выдвижение в качестве представителя в Конгрессе, но Лоуэлл отказался, полагая, что не обладает достаточной квалификацией для этого поста.

Вскоре после своей инаугурации президент Хейс по предложению У. Д. Хоуэллса предложил Лоуэллу пост посла в Австрии, честь, от которой поэт счел себя вынужденным отказаться; однако, когда стало известно, что он был бы очень рад отправиться в Испанию, назначение состоялось. Он прибыл в Мадрид 14 августа 1878 года. Два года спустя его перевели в Англию. Переназначенный президентом Гарфилдом, он занимал этот важный пост до конца администрации президента Артура.

Мало кто из послов был так популярен, как он. И не последним фактором его популярности в Англии был его твердый патриотизм. Лоуэлл был автором эссе «О некоторой снисходительности иностранцев» — эссе, которое, по словам одного обходительного англиканского священника, предназначалось для того, чтобы его «подслушали» в Англии. Точнее было бы сказать, что эссе предназначалось для того, чтобы его услышали, и услышали отчетливо. «Они ценят стойкость друг в друге», — говорил Эмерсон, отмечая черты английского народа. И не будет неразумным полагать, что они также восхищаются этим же достоинством в других.

Лето 1885 года Лоуэлл провел в Саутборо, в сорока милях от Бостона, в доме своей дочери, миссис Бернетт. Он выступил с рядом публичных обращений, прочитал курс лекций в Институте Лоуэлла о «Старых английских драматургах», отстаивал вопрос о международном авторском праве перед комитетом Сената и, как полагают, оказал реальное влияние, убедив представителей этой великой страны в том, что воровство — это грех. Он оказался втянут в авторские чтения и с юмором сетовал на свою слабость, из-за которой когда-то написал хоть строчку стихов. Требования к нему были огромны. Теперь для него было усилием что-либо делать, и если кузнечик еще не стал бременем, то общественные мероприятия — да, и не раз ему приходилось просить освободить его от выполнения обещания, данного необдуманно.

Ему нравилось проводить лето в Англии, и обычно он делил свое время между Лондоном и Уитби. Последний из этих визитов состоялся в 1889 году. Следующую зиму он посвятил тщательной переработке своих сочинений. Весной 1890 года он проболел шесть недель, и хотя поправился настолько, что мог немного передвигаться и принимать друзей, о серьезной работе не могло быть и речи. Он написал две или три короткие статьи, и его сильно склоняли к тому, чтобы написать больше, но время для писательства прошло, и он это знал.

Его страдания во время последней болезни были велики, но он переносил их как мужчина, которым был. Лоуэлл скончался в «Элмвуде», Кембридж, 12 августа 1891 года.

II. ХАРАКТЕР ЛОУЭЛЛА

«Я сам своего рода близнецы, разделенные между серьезным и веселым», — сказал Лоуэлл в один из тех редких моментов, когда снисходил до самоанализа. Двойственность темперамента, на которую здесь указано, — один из секретов того очарования, которое он оказывал на всех, кому выпала честь знать его близко. Очарование это, безусловно, было велико, а дань уважения ему — многочисленна. Личность Лоуэлла была настолько притягательна, а человек — настолько искренен, человечен и достоин любви, что трудно говорить о нем в выражениях, имеющих хотя бы видимость беспристрастности. Хотя он был волевым и решительным, не склонным время от времени позволять себе роскошь упрямства, он был открыт, совершенно бескорыстен, добросердечен, ласков и мягок; и, хотя у него были свои тайны, он был демократичен во всех лучших смыслах этого слова, ибо его демократизм проистекал из глубин его натуры. Переменчивый в настроениях, он мог быть дразнящим, причудливым, раздражающим; но когда он был наиболее насмешлив и своенравен, он был наиболее восхитителен.

Есть нечто очень привлекательное в отношении Лоуэлла к литературе и литературной славе. Книги были неотъемлемой частью его жизни. Он овладел тем трудным искусством чтения, которым мало кто овладел. Он был редко одарен как поэт и прозаик. И все же Лоуэлл, самый полный пример литератора, который у нас есть, не проявлял склонности преувеличивать значение литературы.

Что касается его личных достижений, он не только никогда не думал о себе выше, чем следовало бы, но, скорее, был склонен слишком низко оценивать ценность своей работы. Неуверенность в себе росла с годами. Тем не менее Лоуэлл не предавался философии отчаяния. Ему было за что быть благодарным. «Я всегда верил, что судьба человека рождается вместе с ним, и что он не может ни избежать ее, ни значительно изменить ее, — писал однажды Лоуэлл своему другу Чарльзу Элиоту Нортону, — и что, следовательно, каждый в конечном итоге получает ровно то, что заслуживает, ни больше, ни меньше». Лоуэлл продолжает, что это кредо «радостное»; он мог бы добавить, что оно не менее разумно и мужественно, чем радостно.

Находил ли он свое кредо удовлетворительным во все времена или всегда осознавал, что у него есть кредо, мы не можем знать, но он мог быть самым беззаботным из фаталистов, когда ему это было угодно.

III. ПОЭТ И ПРОЗАИК

Проза Лоуэлла мужественна, пряма, разнообразна, гибка, в целом гармонична, изобилует отрывками, отмеченными изяществом, красотой и сладостью, и способна подниматься до подлинного красноречия. В своей переполняющей жизненной силе и человеческом тепле она является адекватным выражением человека, отражая его насмешливые и юмористические настроения не меньше, чем его глубокую искренность, силу цели и страсть. Большая ее часть обладает уверенностью и легкостью, которые сопутствуют успешной импровизации. Если Лоуэлл был «готов рискнуть процветанием стиха ради удачного броска слов», он был еще более готов пойти на подобный риск со своей прозой.

Его мысль легко принимала образную форму, и создание метафор было для него так же естественно, как дыхание. Он даже забавлял себя причудами, ибо любил играть с языком, заставлять слова принимать формы, которые, возможно, осудил бы, если бы нашел их в работе другого. Но если стиль должен быть репрезентативным, то эта игривость, как бы она ни раздражала критиков Лоуэлла, является достоинством. Лоуэлл, очищенный в своем английском языке и полностью академичный, не был бы тем Лоуэллом, которым мы наслаждаемся.

Он практиковал искусство поэзии во многих формах и всегда успешно. Обо всем, что он написал, можно сказать, что это было предметом его изучения, хотя можно воздержаться от утверждения, что «это было всем его изучением». Другими словами, когда мы читаем Лоуэлла, никогда не возникает вопроса, работает ли поэт с незнакомыми материалами, но не мог ли он придать своему продукту более высокую отделку, при тех же материалах и форме. Он не стремился к безупречной красоте. Он писал спонтанно и был в то время полностью захвачен своей темой. Но что он написал, то написал; и если никогда не был доволен результатом, то, по крайней мере, заставлял себя быть философски настроенным. Он внес несколько изменений, конечно, но (как было сказано о гораздо более великом поэте) он исправлял с отблеском поэтического вдохновения, а не с мучительной подгонкой стиха.

Именно подгонкой стиха (той самой «высшей» подгонкой) достигается совершенство. И тот, кто писал с очевидной легкостью столько прекрасных и удачных строк, мог бы так же легко улучшить строки, которым не хватает отделки. Это было не в духе Лоуэлла. Нельзя требовать слишком многого от человека, который часто испытывал крайнее отвращение к чтению собственных сочинений, как только они выходили в печать.

IV. «СТИХОТВОРЕНИЯ», «БИГЛОУ ПЕЙПЕРС», «БАСНЯ ДЛЯ КРИТИКОВ», «ВИДЕНИЕ СЭРА ЛАУНФАЛА»

Первые поэтические полеты Лоуэлла были сильными. «Тренодия», «Сирены», «Летняя буря», «Пердите, поющей» — каковы бы ни были их недостатки, обладают богатством, мелодичностью, свободой структуры, почти небрежным изяществом, которые пленяют. Здесь не было мучительных усилий в производстве с неизбежным результатом холодности и жесткости.

Дар поэта быстро созрел. Есть сила в таких стихотворениях, как «Прометей», «Колумб», «Взгляд за занавес», редкая красота в «Легенде о Бретани», «Гебе» и «Реке», мистическая сила в запоминающихся строках «Сеятеля», страсть и подъем в «Настоящем кризисе», «Анти-Апис», строках «У. Л. Гаррисону» и «Оде Франции», в то время как в «Интервью с Майлзом Стэндишем» есть обещание той сатирической силы, которая вскоре найдет полное выражение в «Биглоу Пейперс».

В начале своей карьеры Лоуэлл провозгласил свою теорию назначения поэта, которое состоит в том, чтобы вдохновлять на высокие мысли и благородные действия, а не просто услаждать красивыми фантазиями и мелодичными стихами. «Ода», написанная в 1841 году, является выражением его поэтической веры. Этическая и реформаторская направленность характера Лоуэлла была настолько сильна, что ему, истинному барду, было трудно рассматривать поэзию как искусство, культивируемое только ради него самого.

Сколь бы вдохновляющими ни были строфы вроде «Настоящего кризиса», сила Лоуэлла стала наиболее эффективной в антирабовладельческой борьбе, когда начало Мексиканской войны привело к написанию «Биглоу Пейперс». Напечатанные анонимно в журнале, перепечатанные в других газетах, с вопросом об их авторстве, который много обсуждался, эти сатиры были наконец приписаны человеку, который их написал, но не раньше, чем он сам услышал, как «в паузах концерта» доказывалось, что он совершенно неспособен на такое исполнение.

Из персонажей маленькой драмы Хосия Биглоу, деревенский юноша, олицетворяет простой здравый смысл Новой Англии, выступающий против расширения рабства, какими бы средствами оно ни осуществлялось, и прежде всего против узаконенного убийства под аккомпанемент барабанов и флейт. Преподобный Гомер Уилбур выступает в роли «хора» и своими учеными комментариями окружает произведения деревенской музы атмосферой учености. Бёрдофридом Совин — шут этого маленького шоу.

Многие тонкие детали стали неясными с течением времени, и «Биглоу Пейперс» теперь снабжены историческими примечаниями; но энергия, дух и неизменный юмор произведения вечны. Лоуэллу очень везло с вербальными удачами. Кто мог предвидеть, что столько опасности таится в средней инициале, или что простое имя того типа, которое носил бывший сенатор от Мидлсекса, содержит такие комические возможности?

We were gittin’ on nicely up here to our village,

With good old idees o’ wut’s right an’ wut aint,

We kind o’ thought Christ went agin war an’ pillage,

An’ thet eppyletts worn’t the best mark of a saint;

But John P.

Robinson he

Sez this kind o’ thing’s an exploded idee.

Лоуэлл был удивлен собственным успехом. То, что он поначалу считал «просто фехтовальной палкой», оказалось оружием. Клинок был обоюдоострым, и янки поступили правильно, немного отступив, когда он поднял его против врага. Ибо, написав «Биглоу Пейперс», Лоуэлл получил истинное удовольствие, отмечая странности и посмеиваясь над слабостями своих собственных новоанглийцев, народа, который он любил со всей нежностью, но к недостаткам которого был отнюдь не слеп.

В 1861 году маленькие марионетки были вынуты из коробки, где они пролежали пятнадцать лет, и начищены для новой трагикомедии. Вторую серию «Биглоу Пейперс» читали не менее жадно, чем первую. Столь же блестящие, как и их предшественники, поздние стихотворения более страстны, а в тех, что касаются английской враждебности к Северу, сатира особенно язвительна.

В то время как номера первой серии находились в процессе публикации, Лоуэлл создал рифмованный букварь современной американской литературы под названием «Басня для критиков». Это была импровизация, и поэтому жизнерадостность, веселая небрежная манера, даже дерзость были делом само собой разумеющимся и шли ей только на пользу. Часто проницательный и справедливый в своих критических замечаниях, Лоуэлл был неизменно забавен, а в мастерстве рифмы и игры слов — совершенно неподражаем.

Через два месяца после появления «Басни» была опубликована популярная «Видение сэра Лаунфала». Хотя, несомненно, ее читают больше ради прелюдий, чем ради короткой, но трогательной истории, отнюдь не факт, что прелюдии, выпущенные как самостоятельные стихотворения, могли бы завоевать то количество читателей, которое у них есть сейчас. Другими словами, «Видение сэра Лаунфала» обладает единством, которого, кажется, не хватает при первом знакомстве.

V. «ПОД ИВАМИ», «СОБОР», «ПАМЯТНАЯ ОДА», «ТРИ ПАМЯТНЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ», «АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ И РУТА»

«Под ивами» — это стихотворение о природе, в котором поэт ни на минуту не упускает из виду ни мир книг, ни мир людей. Если его загоняют в дом суровости мая, он довольствуется тем, что сидит у камина и читает то, что поэты сказали в похвалу этого ненастного месяца. Или если наступил июнь и он может мечтать под своими любимыми ивами, его грезы обретают остроту от вмешательства бродяги, «бедняка щедрого лета», точильщика ножниц, этого грязного Одиссея Новой Англии, школьников и дорожных рабочих,

Раздражающих призрак Макадама толченым сланцем.

Это стихотворение благодарения, в котором поэт выражает свою признательность за благословение высшего настроения и человеческую доброту низшего.

Сборник, которому «Под ивами» дает название, типичен. Тот, кто ценит стихи Лоуэлла, вряд ли будет доволен любой подборкой, которая не включает «Al Fresco», «Зимний вечерний гимн моему камину», «Invita Minerva», «Мертвый дом», «Расставание путей», «Фонтан юности» и «Соловей в кабинете».

Его манера противопоставлять «Сегодня» и «Вчера», гений, который создает, и дух, который анализирует, делает «Собор» по существу американским стихотворением. Собор в своем «великом покое»,

Тихий и серый, как утес, окруженный лесом,