«Обращение в пользу того класса американцев, который называют африканцами»

В Эфиопии также находился стол Солнца, который, как сообщалось, загорался сам по себе при воздействии лучей этого великого светила.

В Африке было раннее правление Сатурна под именем Урана, или Неба; там нечестивые титаны воевали с небом; там Юпитер родился и был вскормлен; там была знаменитая святыня Аммона, посвященная Фиванскому Зевсу, которую греки почитали выше, чем Дельфийский оракул; там было место рождения и оракул Минервы; и там Атлас поддерживал и небеса, и землю на своих плечах.

Скажут, что басни ничего не доказывают. Но в этих баснях, вероятно, гораздо более глубокий смысл, чем мы сейчас понимаем; наверняка была какая-то причина давать им такое «местное обитание». Почему древние изображали Минерву рожденной в Африке — и почему нам говорят, что Атлас там поддерживал небеса и землю, если они не имели в виду, что Африка была центром, из которого распространялся религиозный и научный свет?

Некоторые древние писатели предполагают, что Египет получил все искусства и науки от Эфиопии; в то время как другие верят в прямо противоположное. Диодор поддерживал первое мнение — и утверждает, что простой народ Эфиопии говорил на том же языке, что и ученые Египта.

Хорошо известно, что Египет был великой школой знаний в древнем мире. Это было место рождения астрономии; и мы до сих пор отмечаем созвездия так, как они были расположены египетскими пастухами. Мудрейшие из греческих философов, среди которых были Солон, Пифагор и Платон, отправлялись туда за наставлениями, как наши молодые люди сейчас едут в Англию и Германию. Элевсинские мистерии были привнесены из Египта; и важный секрет, которому они учили, как предполагается, заключался в существовании одного невидимого Бога. Большая часть греческой мифологии была заимствована оттуда; но при переходе из одной страны в другую форма этих поэтических басен часто сохранялась, в то время как первоначальный смысл был утрачен.

Геродот, самый ранний из греческих историков, сообщает нам, что египтяне были неграми. Этот факт подвергался большим сомнениям и часто опровергался. Но Геродот, безусловно, имел лучшие средства узнать правду по этому вопросу; ибо он путешествовал по Египту и получил свои знания о стране путем личного наблюдения. Он заявляет, что колхи должны быть колонией египтян, потому что, «как и они, они имеют черную кожу и курчавые волосы».

Статуи Сфинкса имеют обычные характеристики негритянской расы. Это мнение подтверждается Блуменбахом, знаменитым немецким натуралистом, и Вольнеем, который тщательно изучал архитектуру Египта.

Относительно величия архитектуры в этом древнем негритянском королевстве можно составить некоторое представление из описания Фив, данного Деноном, который сопровождал французскую армию в Египет: «Этот город, прославленный многочисленными царями, которые благодаря своей мудрости были возведены в ранг богов; законами, которые почитались, не будучи известными; науками, которые были доверены гордым и таинственным надписям; мудрыми и самыми ранними памятниками искусств, которые время уважало; — это святилище, заброшенное, изолированное из-за варварства и отданное пустыне, из которой оно было отвоевано; этот город, окутанный завесой тайны, которой даже колоссы увеличиваются; этот отдаленный город, который воображение лишь мельком уловило сквозь тьму времени — был все еще таким гигантским видением, что при виде его разбросанных руин армия остановилась сама собой, и солдаты одним спонтанным движением захлопали в ладоши».

Достопочтенный Александр Эверетт в своей работе об Америке говорит: «В то время как Греция и Рим были еще варварскими, мы находим свет знаний и улучшений, исходящий с континента Африка (предполагаемого столь деградировавшим и проклятым), из самой середины этой самой курчавоволосой, плосконосой, толстогубой, угольно-черной расы, которую некоторые люди склонны помещать в довольно низкую промежуточную точку между людьми и обезьянами. Именно на Египет, если на какую-либо нацию, мы должны смотреть как на реальную antiqua mater древнего и современного утончения Европы. Великий законодатель евреев был подготовлен к своей божественной миссии курсом обучения всей мудрости египтян».

«Великие ассирийские империи Вавилона и Ниневии, едва ли менее прославленные, чем Египет в искусствах и оружии, были основаны эфиопскими колониями и заселены черными.

«Палестина, или Ханаан, до своего завоевания евреями, представлена в Писании, как и в других историях, как заселенная черными; и отсюда следует, что Тир и Карфаген, самые трудолюбивые, богатые и отполированные государства своего времени, были этого цвета».

Еще один веский аргумент против естественной неполноценности негров можно извлечь из нынешнего состояния Африки. Отчет майора Денхэма о султане Сакату доказывает, что мозг не обязательно становится глупым из-за цвета лица: «Дворец, как обычно в Африке, состоял из своего рода огороженного города с открытым четырехугольником спереди. Войдя в ворота, он был проведен через три хижины, служащие караульными помещениями, после чего обнаружил султана Белло, сидящего на маленьком ковре в своего рода расписном и украшенном коттедже. Белло имел благородную и властную фигуру с высоким лбом и большими черными глазами. Он оказал путешественнику сердечный прием и, расспросив о подробностях его путешествия, перешел к серьезным делам. Он представил книги, принадлежащие майору Денхэму, которые были захвачены в катастрофической битве при Диркулле; и хотя он выразил чувство неудовлетворения присутствием майора в том случае, охотно принял извинения и вернул тома. Он только попросил объяснить предмет каждого и услышать звучание языка, который он объявил красивым. Затем он начал донимать своего посетителя теологическими вопросами и показал себя не совсем незнакомым с противоречиями, которые волновали христианский мир; действительно, он вскоре вышел за пределы глубины своего посетителя, который был вынужден признать, что не сведущ в более абстрактных тайнах божественности.

«Султан теперь открыл частое и фамильярное общение с английским посланником, в котором он показал себя обладающим немалым количеством информации. Астрономические инструменты, от которых, как от магических приспособлений, многие из его сопровождающих отпрянули в ужасе, были осмотрены монархом с умным взглядом. Когда ему показали планисферу, он доказал свое знание планет и многих созвездий, повторяя их арабские названия. Телескоп, который представлял объекты перевернутыми, — компас, с помощью которого он всегда мог повернуться на Восток при молитве, — и секстант, который он называл «зеркалом солнца», вызвали особый интерес. Он расспрашивал с явной ревностью о некоторых частях английской истории; в частности, о завоевании Индии и нападении на Алжир».

Тот же путешественник описывает столицу Логгун, под чьими высокими стенами река текла в величественной красоте. «Это был красивый город с улицей шириной с Пэлл-Мэлл, окаймленной большими жилищами, имеющими просторные площадки спереди. Производственная промышленность была в почете. Ткани, сотканные здесь, были лучше, чем в Борну, будучи мелко окрашенными индиго и красиво глазированными. Была даже ходовая монета, сделанная из железа, в некотором роде в форме подковы; и грубой, как это было, ни у кого из их соседей не было ничего подобного. Женщины были красивыми, умными и живыми».

Все путешественники в Африке согласны, что жители, особенно внутренних районов, обладают немалым механическим мастерством. Они дубят и красят кожу, иногда истончая ее таким образом, что она становится гибкой, как бумага. В Хаусе кожа выделывается в том же мягком, богатом стиле, что и в Марокко; они производят канаты, красивые ткани и тонкую ткань. Хотя они не знают токарного станка, они делают хорошую гончарную посуду, и некоторые из их кувшинов действительно со вкусом. Они готовят индиго и извлекают руду из минералов. Они делают сельскохозяйственные инструменты и искусно работают с золотом, серебром и сталью. Диксон, который знал ювелиров и часовщиков среди них, говорит об очень изобретательных деревянных часах, сделанных негром. Хорнеман говорит, что жители Хаисса придают своим режущим инструментам более острую кромку, чем европейские мастера, и их напильники лучше, чем во Франции или Англии. Голберри уверяет нас, что некоторые африканские ткани чрезвычайно тонкие и красивые.

Мунго Парк говорит: «Трудолюбие фула в скотоводстве и сельском хозяйстве повсюду замечательно. Их стада и отары многочисленны, и они богаты в высокой степени. Они наслаждаются всеми жизненными благами в величайшем изобилии. Они проявляют много мастерства в управлении своим скотом, делая его чрезвычайно кротким благодаря доброте и фамильярности». Тот же писатель отмечает, что негры любят обучение и что у них есть адвокаты для защиты рабов, представших перед их трибуналами.

Говоря о Васибу, он говорит: «Земледелие ведется здесь в очень широком масштабе; и, как выражаются сами туземцы, «голод никогда не бывает известен».

По прибытии мистера Парка на одну из переправ Сего с целью пересечь Нигер, чтобы увидеть короля, он говорит: «Мы обнаружили большое количество людей, ожидающих переправы; они смотрели на меня с молчаливым изумлением. Вид этого обширного города; многочисленные каноэ на реке; переполненное население и возделанное состояние окружающей страны в целом сформировали перспективу цивилизации и великолепия, которую я мало ожидал найти в сердце Африки».

«Публичные дискуссии в Африке, называемые палаверы, демонстрируют беглую и естественную ораторскую речь, часто сопровождаемую большим здравым смыслом и проницательностью. Прежде всего, страсть к поэзии почти универсальна. Как только вечерний бриз начинает дуть, песня разносится по всей Африке — она подбадривает уныние странника через пустыню — она оживляет социальные встречи — она вдохновляет танец — и даже плач скорбящих изливается в размеренных акцентах.

«В этих экспромтных и спонтанных излияниях оратор дает волю своим надеждам и страхам, своим радостям и печалям. Всех суверенов сопровождают поющие мужчины и женщины, которые, подобно европейским менестрелям и трубадурам, воспевают интересные события в стихах, которые они повторяют перед публикой. Как и все, чье дело — репетировать добродетели монархов, они, конечно, слишком склонны к лести. Излияния африканской музы вдохновлены природой и оживлены национальным энтузиазмом. Судя по нескольким приведенным образцам, они, похоже, не прочь вознаградить заботу коллекционера. Как мало среди нашего крестьянства могли бы создать патетический плач, произнесенный в маленькой хижине Бамбара о бедствиях Мунго Парка! Эти песни, передаваемые от отца к сыну, очевидно, содержат все, что существует среди африканских народов традиционной истории. Из песен Джиллименов, или менестрелей, Сулимани, майор Лэйнг смог составить летопись этого маленького королевства более чем за столетие».

English Family Library, № XVI.

В дополнение к аргументам, основанным на древних условиях Африки и нынешнем характере людей во внутренних районах этой страны, существуют многочисленные индивидуальные примеры духа, мужества, таланта и великодушия.

История дает очень мало примеров храбрости, интеллекта и настойчивости, равных знаменитой Жинге, негритянской королеве Анголы, родившейся в 1582 году. Как и у других деспотических принцев, ее характер запятнан многочисленными актами свирепости и преступлениями; но в ее великих способностях нельзя сомневаться ни на мгновение.

Во время правления ее брата Жинга была отправлена послом в Лоанду для ведения переговоров о мире с португальцами. Для ее приема был подготовлен дворец; и она была принята с почестями, подобающими ее рангу. Войдя в зал аудиенций, она заметила, что великолепное кресло для государственных приемов было подготовлено для португальского вице-короля, в то время как перед ним на полу были расставлены богатый ковер и бархатные подушки, вышитые золотом, для ее использования. Высокомерная принцесса заметила это с молчаливым неудовольствием. Она подала сигнал глазами, и немедленно одна из ее женщин опустилась на колени на ковер, поддерживая свой вес на руках. Жинга важно уселась ей на спину и стала ждать входа вице-короля. Дух и достоинство, с которыми она выполняла свою миссию, вызвали восхищение всего двора. Когда был предложен союз на условии ежегодной дани королю Португалии, она гордо ответила: «Такие предложения для народа, покоренного силой оружия; они недостойны могущественного монарха, который добровольно ищет дружбы португальцев и который презирает быть их вассалом».

Она наконец заключила договор на единственном условии возвращения всех португальских пленных. Когда аудиенция закончилась, вице-король, провожая ее из комнаты, заметил, что служанка, на спину которой она была посажена, все еще остается в той же позе. Жинга ответила: «Не подобает, чтобы послу великого короля дважды служили одним и тем же сиденьем. У меня больше нет нужды в этой женщине».

Очарованная вежливостью европейцев и эволюциями их войск, африканская принцесса долго откладывала свой отъезд. Получив наставление в христианской религии, она выразила глубокое убеждение в ее истинности. Было ли это искренне или лишь принято из политических соображений, неизвестно. Во время своего визита она приняла крещение, будучи тогда сорока лет от роду. Она вернулась в Анголу, нагруженная подарками и почестями. Ее брат, несмотря на торжественное обещание сохранить договор, который она заключила, вскоре начал войну против португальцев. Он был побежден и вскоре после этого умер от яда; некоторые говорили, что его смерть была подстроена Жингой. Она взошла на трон и, хитростью завладев особой своего племянника, задушила его собственными руками. Месть, а также амбиции подтолкнули ее к этому преступлению; ибо ее брат много лет назад убил ее сына, чтобы тот не претендовал на корону.

Португальцы так быстро увеличивались в численности, богатстве и власти, что народ Анголы стал ревновать их и страстно желал войны. Жинга, заключив союз с голландцами и несколькими соседними вождями, начала борьбу с большой энергией. Она одержала несколько побед вначале, но в конечном итоге была изгнана из своего королевства с большими потерями. Ее завоеватели предложили восстановить ее на троне, если она согласится платить дань. Она высокомерно ответила: «Если мои трусливые подданные готовы нести позорные оковы, я не могу вынести даже мысли о зависимости от какой-либо иностранной державы».

Чтобы покорить ее упрямый дух, португальцы посадили на трон Анголы короля по своему выбору. Это разозлило Жингу до такой степени, что она поклялась в вечной ненависти к своим врагам и публично отреклась от их религии. Во главе бесстрашного и свирепого отряда она в течение восемнадцати лет постоянно изводила португальцев. Ее нельзя было ни покорить силой оружия, ни умилостивить подарками. Она требовала полного возвращения своих территорий и относилась к любому другому предложению с величайшим презрением. Однажды, будучи в тесной осаде на острове, она попросила немного времени, чтобы обдумать условия капитуляции. Просьба была удовлетворена, она молча провела свои войска через реку в полночь и принесла огонь и меч в другую часть страны врага.

Полное поражение голландцев и смерть ее сестры, которая была взята в плен во время войн, смягчили ее дух. Она преисполнилась раскаяния за то, что отреклась от христианской религии. Она стала обращаться со своими пленниками более милосердно и отдала приказы, чтобы к пленным священникам относились с величайшим почтением. Они заметили перемену и не упускали возможности вернуть свою новообращенную. Королева была готова выполнить их пожелания, но боялась восстания среди своих подданных и союзников, которые были сильно привязаны к обычаям своих отцов. Священники многочисленными уловками так сильно воздействовали на суеверные страхи народа, что те были готовы приветствовать возвращение Жинги к католической вере с радостью.

Королева, примирившись таким образом с церковью, подписала мирный договор; приняла капуцинов в качестве своих советников; посвятила свою столицу Деве Марии под именем Сент-Мэри-де-Матамба и воздвигла большую церковь. Идолопоклонство было запрещено под страхом самых суровых наказаний, и немало людей пали мучениками за пламенное рвение Жинги.

Закон, запрещающий многоженство, вызвал недовольство. Жинга, несмотря на свои семьдесят пять лет, публично поддержала институт брака, выйдя замуж за одного из своих придворных; ее сестра также была побуждена последовать этому примеру. Португальцы вновь попытались сделать ее вассалом короны, но священники, несмотря на свое почти безграничное влияние, так и не смогли добиться ее согласия на это унижение.

В 1657 году, когда один из ее данников нарушил мирный договор, она во главе своих войск выступила в поход, разбила мятежника и отправила его голову португальцам.

В 1658 году она начала войну против соседнего короля, который напал на ее земли, и вернулась с триумфом, заставив его подчиниться тем условиям, которые она сочла нужным навязать. В том же году она отменила жестокий обычай принесения человеческих жертв на могилах принцев и основала новый город, украшенный прекрасной церковью и дворцом.

Вскоре после этого она отправила посольство к Папе Римскому с просьбой прислать больше миссионеров к ее народу. Ответ понтифика был публично зачитан в церкви, куда Жинга прибыла в сопровождении многочисленной и блестящей свиты. На празднестве по этому случаю она и дамы ее двора исполнили имитацию битвы, облаченные в одеяния и доспехи амазонок. Несмотря на то, что этой замечательной женщине было более восьмидесяти лет, она проявила столько же силы, ловкости и мастерства, сколько могла бы проявить в двадцать пять. Она скончалась в 1663 году в возрасте восьмидесяти двух лет. Облаченное в королевские одежды, украшенные драгоценными камнями, с луком и стрелами в руках, тело было представлено ее скорбящим подданным. Затем, согласно ее воле, оно было облачено в одеяние капуцина с распятием и четками.

См. Biographie Universelle.

Комендант португальского форта, ожидавший прибытия африканского посланника, распорядился о пышных приготовлениях, чтобы ослепить его идеей европейского богатства. Когда негр вошел в богато украшенный зал, его не пригласили сесть. Подобно Жинге, он сделал знак слуге, который опустился на колени на пол, тем самым предоставив ему сиденье. Комендант спросил: «Так же ли могуществен твой король, как король Португалии?» Цветной посланник ответил: «У моего короля сотня таких слуг, как король Португалии; тысяча таких, как ты; и лишь один такой, как я». Сказав это, он с негодованием покинул комнату.

Мишо-старший говорит, что в разных местах на побережье Персидского залива он видел негров во главе крупных торговых домов, которые принимали заказы и отправляли суда в различные части Индии. Их деловая хватка хорошо известна в Леванте.

Царь Петр I во время своих путешествий познакомился с Ганнибалом, африканским негром, который был умен и хорошо образован. Петр Великий, верный своей благородной системе вознаграждения заслуг, где бы он их ни находил, сделал Ганнибала генерал-лейтенантом и директором русской артиллерии. Он был награжден лентой ордена Святого Александра Невского. Его сын, мулат, был генерал-лейтенантом артиллерии и, как говорили, был талантливым человеком. Сен-Пьер и Лагарп были с ним знакомы.

Иов бен Соломон был сыном магометанского короля Бунды на реке Гамбия. Он был захвачен в 1730 году и продан в Мэриленде. В результате череды необычайных приключений он был доставлен в Англию, где его интеллект и достойные манеры снискали ему много друзей, среди которых был сэр Ганс Слоун, для которого он перевел несколько арабских рукописей. После того как его с почестями приняли при дворе Сент-Джеймс, Африканская компания заинтересовалась его судьбой и вернула его в Бунду в 1734 году. Его дядя, обнимая его, сказал: «За шестьдесят лет ты первый раб, которого я видел вернувшимся с американских островов». После смерти отца Соломон стал королем и был очень любим в своих владениях.

Сын короля Конго и несколько знатных молодых людей были отправлены в португальские университеты во времена короля Мануэля. Некоторые из них стали выдающимися учеными, а многие были возведены в духовный сан.

В 1765 году негр в Англии был рукоположен доктором Кеппелом, епископом Эксетера. В «Всеобщей истории путешествий» Прево есть упоминание о чернокожем епископе, который учился в Риме.

Антонио Перрура Ребукас, который в настоящее время является депутатом от Баии в кортесах Бразилии, — выдающийся юрист и хороший человек. Он сведущ в политической экономии и написал дельные труды о денежной системе Бразилии. Я слышал, как умные белые люди из этой страны отзывались о нем с глубоким уважением и восхищением.

Генри Диас, которого превозносят во всех историях Бразилии, был негром и рабом. Он стал полковником полка пехотинцев своего цвета кожи; и такова была его репутация мудрости и доблести, что считалось честью служить под его началом. В конфликте между португальцами и голландцами в 1637 году Генри Диас храбро сражался против последних. Он заставил их капитулировать при Аресифе и сдать Пернамбуку. В одной из битв, сражаясь против превосходящих сил противника и заметив, что некоторые из его солдат начали отступать, он бросился в самую гущу со словами: «Неужели это храбрые соратники Генри Диаса!» Его пример вернул им мужество, и они с такой яростью бросились в атаку, что почти победившая армия была вынуждена поспешно отступить.

Получив ранение левой руки в бою, он приказал отсечь ее, чтобы не терять времени на перевязку. Этот полк, состоявший из чернокожих, долгое время существовал в Бразилии под популярным названием «Генри Диас».

Антони Вильгельм Амо, родившийся в Гвинее, был привезен в Европу в очень юном возрасте. Принцесса Брауншвейг-Вольфенбюттельская оплатила расходы на его образование. Он продолжил обучение в Галле и Виттенберге и настолько отличился своим характером и способностями, что ректор и совет Виттенберга сочли уместным публично засвидетельствовать свое уважение в поздравительном письме. В этом письме они отмечают, что Теренций также был африканцем — что многие мученики, доктора и отцы церкви родились в той же стране, где когда-то процветали науки и которая, утратив христианскую веру, вновь погрузилась в варварство. Амо читал частные лекции по философии, которые высоко оцениваются в том же письме. Он стал доктором.

Лизле-Жоффруа, мулат, был офицером артиллерии и хранителем Депо карт и планов острова Иль-де-Франс. Он был корреспондентом Французской академии наук, которой регулярно передавал метеорологические наблюдения, а иногда и гидрографические журналы. Его карта островов Иль-де-Франс и Реюньон считается лучшей картой этих островов из всех, что когда-либо появлялись. В архивах Института Парижа хранится отчет о путешествии Лизле к заливу Сент-Люс. Он указывает на товары для обмена и другие ресурсы, которые тот представляет, и настаивает на важности поощрения промышленности надеждой на выгодную торговлю, вместо того чтобы подстрекать туземцев к войне ради получения рабов. Лизле основал научное общество на острове Иль-де-Франс, в которое некоторые белые люди отказались вступать, потому что его основатель имел кожу более темного цвета, чем у них.

Джеймс Дерхэм, изначально раб в Филадельфии, был продан врачу, который использовал его при составлении лекарств; позже он был продан хирургу, а в конечном итоге доктору Роберту Даву из Нового Орлеана. В 1788 году, в возрасте двадцати одного года, он стал самым выдающимся врачом в этом городе и мог говорить с французами, испанцами и англичанами на их родных языках. Доктор Раш говорит: «Я беседовал с ним о медицине и нашел его очень образованным. Я думал, что смогу дать ему информацию о лечении болезней, но узнал от него больше, чем он мог ожидать от меня».

Томас Фуллер, африканец, проживавший в Вирджинии, не умел читать и писать, но обладал большой легкостью в арифметических вычислениях. Однажды его спросили, сколько секунд прожил человек, которому семьдесят лет, семь месяцев и семь дней? За полторы минуты он ответил на этот вопрос. Один из присутствующих взял перо и после долгих расчетов сказал, что Фуллер назвал слишком большую сумму. «Нет, — ответил негр, — ошибка на вашей стороне. Вы не учли високосные годы». Эти факты упомянуты в письме доктора Раша, опубликованном в пятом томе «Американского музея».

В 1788 году Отелло, негр, опубликовал в Балтиморе «Эссе против рабства». Обращаясь к белым людям, он говорит: «Не является ли ваше поведение, по сравнению с вашими принципами, святотатственной иронией? Когда вы осмеливаетесь говорить о цивилизации и Евангелии, вы произносите собственную анафему. В вас превосходство силы не порождает ничего, кроме превосходства жестокости и варварства. Ваши прекрасные политические системы запятнаны преступлениями, совершенными против человеческой природы и божественного величия».

Оландад Эквиано, более известный под именем Густавус Васа, был украден в Африке в двенадцатилетнем возрасте вместе со своей сестрой. Их разлучили, и брат, после ужасного перехода на невольничьем корабле, был продан на Барбадосе. Будучи купленным лейтенантом, он сопровождал своего нового хозяина в Англию, на Гернси и при осаде Луисбурга. Впоследствии он пережил большие перемены в судьбе и совершил путешествия в различные части Европы и Америки. Во всех своих скитаниях он лелеял искреннее желание свободы. Он надеялся получить свободу благодаря верности и усердию на службе у своего хозяина, но, обнаружив, что алчность сильнее благожелательности, он начал торговлю с капиталом в три пенса и благодаря строгой экономии в конце концов смог купить — свое собственное тело и душу; это, однако, было осуществлено лишь после того, как он претерпел много притеснений и оскорблений. Он несколько раз терпел кораблекрушение и, наконец, после тридцати лет превратностей и страданий, поселился в Лондоне и опубликовал свои «Мемуары». Говорят, что книга написана со всей простотой и некоторой грубостью необразованной натуры. Он дает наивное описание своего ужаса перед землетрясением, своего удивления, когда впервые увидел снег, картину, часы и квадрант.

Он всегда испытывал искреннее желание понять навигацию как вероятное средство однажды сбежать из рабства. Убедив капитана судна дать ему уроки, он прилежно занимался, хотя был вынужден бороться со многими препятствиями и подвергаться частым перерывам. Доктор Ирвинг, у которого он когда-то жил в качестве слуги, научил его опреснять соленую воду путем дистилляции. Некоторое время спустя, участвуя в северной экспедиции, он с пользой применил это знание и обеспечил экипаж водой, которую можно было пить.

Его симпатии, вполне естественно, отдавались слабым и презираемым, где бы он их ни находил. Он оплакивает судьбу современных греков, почти так же униженных турками, как негры своими белыми братьями. В 1789 году Васа представил петицию в британский парламент о запрете работорговли. Его сын по имени Санчо был помощником библиотекаря у сэра Джозефа Бэнкса и секретарем Комитета по вакцинации.

Другой негр по имени Игнатиус Санчо родился на борту гвинейского судна, где его родители были пленниками, предназначенными для южноамериканского невольничьего рынка. Смена климата погубила его мать, а отец покончил с собой. В два года сирота был привезен в Англию и представлен некоторым дамам, проживавшим в Гринвиче. Что-то в его характере напомнило им оруженосца Дон Кихота, и они добавили имя Санчо к его первоначальному имени Игнатиус. Герцог Монтегю часто видел его и считал, что у него ум, достойный развития. Он часто присылал ему книги и советовал дамам дать ему шанс на образование, но у них были менее либеральные взгляды, и они часто угрожали снова отправить бедного мальчика в рабство. После смерти своих покровителей он поступил на службу к герцогине Монтегю, которая после своей смерти оставила ему ренту в тридцать фунтов; кроме того, он сэкономил семьдесят фунтов из своих заработков.

Некоторая склонность к рассеянному образу жизни смешивалась с его любовью к чтению и омрачала лучшую часть его характера. Он потратил свой последний шиллинг в Друри-Лейн, чтобы увидеть Гаррика, который был крайне дружелюбен к нему. Одно время он подумывал о том, чтобы исполнять африканские роли на сцене, но этому помешала плохая дикция.

Впоследствии он стал очень постоянен в своих привычках и женился на достойной вест-индской девушке. После его смерти были напечатаны два тома его писем, второе издание которых вскоре вышло в свет с портретом автора, нарисованным Гейнсборо и выгравированным Бартолоцци.

Стерн познакомился с Игнатиусом Санчо; и в третьем томе его писем есть послание, адресованное этому африканцу, в котором он говорит ему, что различия в природе не разрывают узы братства; и выражает свое негодование тем, что некоторые люди желают причислить своих равных к скотам, чтобы безнаказанно обращаться с ними как с таковыми. Джефферсон критикует Санчо с некоторой суровостью за то, что тот слишком поддается эксцентричному воображению, но признает, что у него легкий стиль и удачный выбор выражений.

Считается, что письма Санчо имеют некоторое сходство с письмами Стерна, как в их достоинствах, так и в недостатках.

Фрэнсис Уильямс, негр, родился на Ямайке. Герцог Монтегю, губернатор острова, сочтя его необычайно способным мальчиком, отправил его в Англию учиться. Впоследствии он поступил в Кембриджский университет и стал весьма сведущ в математике. Во время своего пребывания в Европе он опубликовал песню, которая стала довольно популярной, начинавшуюся словами: «Добро пожаловать, добро пожаловать, брат-должник». После возвращения на Ямайку герцог пытался получить для него место в правительственном совете, но не преуспел. Затем он стал учителем латыни и математики. Он написал немало латинских стихов — жанр, к которому он был очень неравнодушен. Этого негра описывают как педантичного и высокомерного человека, питавшего глубокое презрение к людям своего цвета кожи. Там, где образование является редким достижением среди какого-либо народа или класса людей, этот эффект весьма вероятен.

Филлис Уитли, украденная из Африки в семи- или восьмилетнем возрасте, была продана богатому купцу в Бостоне в 1761 году. Будучи умным и обаятельным ребенком, она завоевала привязанность семьи своего хозяина, и они предоставили ей необычайные возможности. Когда ей исполнилось девятнадцать лет, вышел в свет небольшой томик ее стихов, который выдержал несколько изданий как в Англии, так и в Соединенных Штатах. Чтобы подлинность стихов не подвергалась сомнению, ее хозяин, губернатор, вице-губернатор и пятнадцать других уважаемых лиц, знакомых с ее характером и обстоятельствами, засвидетельствовали, что они действительно являются ее собственными произведениями. Джефферсон отрицает, что эти стихи имеют какую-либо ценность, но я думаю, что он судил бы иначе, если бы был совершенно беспристрастен. Было бы, конечно, абсурдно ставить Филлис Уитли в один ряд с миссис Хеманс, Мэри Хьюитт, миссис Сигурни, мисс Гулд и другими современными писателями, но ее произведения, безусловно, выглядят весьма достойно по сравнению с большинством поэзии того времени.

Филлис Уитли получила свободу в 1775 году, а два года спустя вышла замуж за цветного мужчину, который, как и она сама, считался вундеркиндом. Сначала он был бакалейщиком, но впоследствии стал юристом, хорошо известным под именем доктора Питера. Он имел обыкновение защищать интересы своих собратьев перед судами и приобрел как репутацию, так и состояние своей практикой. Филлис с самого раннего детства была избалована лестью; и, как многие литературные женщины в старые времена, она приобрела некоторое презрение к домашним обязанностям. Говорят, что это привело к несчастью в ее отношениях с мужем. Она умерла в 1780 году.

Мистер Уилберфорс (да пребудет на нем благословение Божье во веки веков!), при поддержке нескольких благотворителей, основал семинарию для цветных людей в Клэпхеме, в нескольких милях от Лондона. Первыми учениками были двадцать один молодой негр, присланные губернатором Сьерра-Леоне. Аббат Грегуар говорит: «Я посетил это заведение в 1802 году, чтобы проверить успехи учеников, и обнаружил, что между ними и европейскими детьми нет никакой разницы, кроме цвета кожи. То же самое наблюдение было сделано сначала в Париже, в древнем колледже Ла Марш, где Коэнон, профессор университета, обучал ряд цветных мальчиков. Многие члены Национального института, которые внимательно изучали этот колледж и следили за успехами учеников на их занятиях и публичных упражнениях, засвидетельствуют истинность моего утверждения».

Корреа де Серра, ученый секретарь Академии Португалии, сообщает нам, что многие негры стали способными юристами, проповедниками и профессорами.

В южных штатах маленькие чернокожие дети, по общему признанию, умнее и развитее белых того же возраста. Негры иногда выдавали остроты, которые отнюдь не свидетельствуют о глупости. Раба внезапно разбудили восклицанием: «Почему ты не просыпаешься, когда тебя зовет хозяин!» Негр ответил: «У сна нет хозяина».

В один из публичных дней Нью-Инглендский музей в Бостоне был переполнен посетителями, желавшими увидеть инсценировку убийства в Салеме. Некоторые цветные женщины, которых оттеснила толпа белых, возмущенно заметили: «Разве вы не знаете, что всегда прилично давать скорбящим идти первыми?» Требуется некоторая доля философии, чтобы быть способным предаваться остроумию за счет того, что самым несправедливым образом считается унижением. Общественные предрассудки постыдно сковывают этих людей; и было мудро сказано: «Если мы не можем разорвать наши цепи, лучшее, что мы можем сделать, — это играть с ними».

В прекрасном маленьком томике под названием «Путешествие Мэри» Фрэнсиса Гретера.

Среди офицеров Бонапарта был мулат, дивизионный генерал по имени Александр Дюма. В Альпийской армии с примкнутым штыком он взошел на Сен-Бернар, защищаемый рядом редутов, овладел вражескими пушками и обратил их собственные боеприпасы против них самих. Он также отличился в египетской экспедиции. Его отряд, состоявший из чернокожих и мулатов, был повсюду грозной силой. Под Лиллем Александр Дюма всего с четырьмя людьми атаковал пост из пятидесяти австрийцев, убил шестерых и взял в плен шестнадцать. Наполеон назвал его Горацием Коклесом Тироля.

По возвращении из Египта Дюма по несчастливой случайности попал в руки неаполитанского правительства и два года провел в оковах. Он умер в 1807 году.

Между 1620 и 1630 годами некоторые беглые негры, объединившись с некоторыми бразильцами, образовали два свободных государства в Южной Америке, названных Великим и Малым Пальмаресом; так названных из-за обилия пальм. Великий Пальмарес был почти уничтожен голландцами в 1644 году, но по окончании войны рабы в окрестностях Пернамбуку решили создать поселение, которое обеспечило бы им свободу. Подобно древним римлянам, они добывали жен, совершая набеги на своих соседей и похищая женщин.

Они создали конституцию, учредили суды и приняли форму богослужения, близкую к христианству. Вожди, выбираемые пожизненно, избирались народом.

Они укрепили свои главные города, возделывали сады и поля, разводили домашних животных. Они жили в процветании и мире до 1696 года, когда португальцы подготовили экспедицию против них. Пальмарианцы защищались с отчаянной доблестью, но были побеждены превосходящими силами. Некоторые бросались навстречу смерти, чтобы не пережить свою свободу; другие были проданы и рассеяны завоевателями. Так закончилась эта интересная республика. Если бы она просуществовала до наших дней, она могла бы произвести весьма существенные изменения в характере и положении цветной расы.

В XVII веке, когда Ямайка все еще находилась под властью испанцев, группа рабов под командованием Джона де Боласа обрела независимость. Они увеличились в числе, избрали своим вождем знаменитого Куджо и стали весьма грозной силой. Куджо установил конфедерацию между всеми племенами маронов и своей храбростью и умелым руководством вынудил англичан заключить договор, в котором они признали свободу чернокожих и навсегда уступили им часть территории Ямайки.

Французское Национальное собрание допустило свободных цветных депутатов из Сан-Доминго и пообещало полное равенство прав без различия цвета кожи. Но, как обычно, белые колонисты приложили все возможные усилия, чтобы отклонить требования своих более темнокожих братьев. Это была весьма недальновидная политика, ибо плантаторы остро нуждались в дружбе свободных мулатов и негров как в защите от рабов. Оже, один из цветных депутатов, энергичный и проницательный человек, находился в Париже, с глубоким интересом наблюдая за политическими движениями, — решив отстаивать права своих угнетенных товарищей: «мирно, если сможет, — силой, если придется». День за днем им обещали слушание, и день за днем под тем или иным пустым предлогом оно откладывалось. Оже пришел в ярость. Его друзья во Франции рекомендовали единственное лекарство, когда-либо предлагавшееся белым человеком страдающему сердцем африканцу, — терпение, терпение. Но он долго наблюдал за действием рабства и знал, что терпение, что бы оно ни давало белому человеку, не приносит негру ничего, кроме презрения и накопленных обид. Разочарованный в своих попытках противостоять интригам рабовладельцев, он не мог сдержать своего негодования: «Я начинаю, — сказал он Кларксону, — не заботиться о том, услышит ли нас Национальное собрание или нет. Но пусть оно остерегается последствий. Мы больше не будем позволять держать себя в униженном свете. Депеши отправятся прямо в Сан-Доминго, и мы вскоре последуем за ними. Мы можем подготовить на своих собственных плантациях таких же хороших солдат, как те, что во Франции. Наше собственное оружие сделает нас независимыми и уважаемыми. Если нас вынудят к отчаянным мерам, будет напрасно отправлять тысячи людей через Атлантику, чтобы вернуть нас в наше прежнее состояние».

Французское правительство издало приказы, препятствующие посадке негров и мулатов на суда, но Оже через Англию удалось вернуться в Сан-Доминго. По прибытии он потребовал исполнения декретов, принятых в пользу его братьев, но либо отвергнутых, либо обойденных их белыми угнетателями. Его просьба, основанная на справедливости и санкционированная Божественным авторитетом, была отклонена. Стороны пришли в ярость, и последовало нападение. Испанское правительство подло и преступно выдало Оже его врагам. Он просил защитника, чтобы тот представил его дело, но просил напрасно. Тринадцать его товарищей были приговорены к галерам, более двадцати — к виселице, а Оже и Шаванн были подвергнуты пытке колесованием.

На ком лежит вина в этом деле? Пусть винит Оже тот, кто может. Мое сердце и совесть отказываются это делать.

Туссен-Лувертюр, знаменитый чернокожий вождь, родился рабом в 1745 году на плантации графа де Ноэ. Его любезное поведение в бытность рабом, терпение, кротость и доброжелательность его нрава, а также чистота его поведения на фоне общей распущенности нравов, царившей на острове, снискали ему многие из тех преимуществ, которые впоследствии дали ему столь абсолютное влияние над его восставшими братьями. Его хорошие качества привлекли внимание М. Байю де Либерта, управляющего поместьем, который обучил его чтению, письму и арифметике — элементам знаний, которыми обладал едва ли один из десяти тысяч его собратьев-рабов. М. Байю сделал его своим форейтором, что дало ему преимущества, значительно превосходящие те, что были у полевых рабов. Когда в 1791 году произошло всеобщее восстание чернокожих, было приложено много усилий, чтобы склонить Туссена присоединиться к ним, но он отказывался, пока не обеспечил возможность побега М. Байю и его семьи в Балтимор, отправив значительное количество сахара для удовлетворения их насущных нужд. В своем последующем процветании он пользовался каждым случаем, чтобы дать им новые знаки своей благодарности. Обеспечив таким образом безопасность своего благодетеля, он присоединился к отряду чернокожих под командованием генерала Бьяссу, но вскоре был возвышен до главного командования, так как Бьяссу был разжалован из-за своей жестокости и свирепости. Действительно, Туссен был во всех отношениях настолько выше других негров благодаря своему общему интеллекту и образованию, своей осмотрительности, активности и находчивости, не меньше, чем своей храбрости, что немедленно достиг полного влияния над всеми чернокожими вождями. В 1797 году Туссен получил от французского правительства комиссию главнокомандующего армиями Сан-Доминго и в этом качестве подписал конвенцию с генералом Мейтлендом об эвакуации острова британцами. С 1798 по 1801 год на острове сохранялось спокойствие под управлением Туссена, который принял и проводил в жизнь самые разумные меры для исцеления ран своей страны и восстановления ее коммерческого и сельскохозяйственного процветания. Его усилия увенчались бы большим успехом, если бы не необдуманная экспедиция, которую Бонапарт направил против острова под командованием Леклерка. Эта экспедиция, бесплодная в отношении своей общей цели, оказалась роковой для чернокожего вождя.

Туссен был известен своими личными добродетелями; среди прочего, теплой привязанностью к своей семье. Леклерк привез из Франции двух сыновей Туссена с их наставником, которому было приказано доставить своих учеников к отцу и использовать их, чтобы воздействовать на его нежность и побудить его оставить своих соотечественников. Если он уступит, он должен был стать вторым в командовании после Леклерка; если откажется, его дети должны были оставаться заложниками его верности французам. Несмотря на величие жертвы, потребованной от него, Туссен остался верен своим братьям. Мы опускаем подробности войны, которая в конце концов закончилась мирным договором, заключенным Туссеном, Дессалином и Кристофом вопреки их лучшему суждению, но вследствие воздействия заверений Леклерка на их простых последователей, которые были побуждены сложить оружие. Туссен удалился на свою плантацию, полагаясь на торжественные заверения Леклерка, что его личность и собственность будут неприкосновенны. Несмотря на эти заверения, он был вероломно схвачен ночью, поспешно доставлен на борт военного корабля и перевезен в Брест. Сначала его содержали в строгом заключении в замке Жу, а оттуда перевели в Безансон, где бросили в холодную, сырую подземную тюрьму, которая вскоре оказалась роковой для организма, привыкшего только к теплым небесам и свободному воздуху Вест-Индии. Он томился всю зиму 1802-1803 годов, и его смерть, наступившая в апреле 1803 года, вызвала крик негодования против правительства, которое выбрало этот подлый способ уничтожения одного из лучших и храбрейших представителей негритянской расы.

О Туссене-Лувертюре Венсан пишет в своих «Размышлениях о состоянии Сан-Доминго»: «Туссен-Лувертюр — самый активный и неутомимый человек, о котором только можно составить представление. Он всегда присутствует там, где трудность или опасность делают его присутствие необходимым. Его великая трезвость, способность жить без отдыха, легкость, с которой он возобновляет государственные дела после самых утомительных поездок, отвечать ежедневно на сотню писем и привычно утомлять пять секретарей — делают его настолько выше всех окружающих, что их уважение и покорность почти граничат с фанатизмом. Несомненно, ни один человек в наше время не получил такого влияния над массой невежественных людей, каким генерал Туссен обладает над своими братьями в Сан-Доминго. Он наделен поразительной памятью. Он хороший отец и хороший муж».

Туссен восстановил религиозное богослужение в Сан-Доминго; и из-за его рвения в этом отношении определенный класс людей называл его в насмешку капуцином.

Говорят, что при гениальности и энергии Бонапарта генерал Туссен обладал такой же политической двуличностью и дальновидной хитростью. Это качества, которые почти неизбежно выросли из тех особых обстоятельств, в которых они оказались, и препятствий, с которыми они были вынуждены бороться.

Вордсворт посвятил Туссену-Лувертюру следующий сонет:

"Toussaint, thou most unhappy man of men!

Whether the whistling rustic tends his plough

Within thy hearing, or thou liest now

Buried in some deep dungeon's earless den;—

Oh, miserable chieftain! where and when

Wilt thou find patience? Yet die not; do thou

Wear rather in thy bonds a cheerful brow:

Though fallen thyself, never to rise again,

Live, and take comfort. Thou hast left behind

Powers that will work for thee; air, earth and skies;

There's not a breathing of the common wind

That will forget thee; thou hast great allies.

Thy friends are exultations, agonies,

And love, and man's unconquerable mind."

Годвин в своих замечательных «Лекциях о колониальном рабстве» говорит: «Могут ли Вест-Индские острова со времени их первого открытия Колумбом похвастаться хотя бы одним именем, которое заслуживает сравнения с именем Туссена-Лувертюра?»

Если мы готовы видеть и верить, у нас есть полная возможность убедиться в том, что цветное население весьма восприимчиво к просвещению. Сан-Доминго порождает чернокожих законодателей, ученых и джентльменов. Сами негры, бывшие рабами, создали конституцию, которая сделала бы честь более светлокожим государственным деятелям — американцы могут вполне покраснеть от ее последовательного республиканизма.

Враги истинной свободы были очень готовы предсказывать, что правительство Гаити не сможет просуществовать сколько-нибудь долго, но оно существует уже почти тридцать лет, постоянно возрастая в респектабельности и богатстве. Делами Греции управляли с гораздо меньшими способностями и осмотрительностью, хотя все кабинеты Европы оказывали помощь и советы. Сан-Доминго добилась своей независимости в одиночку и без посторонней помощи — более того, вопреки предрассудкам и презрению. Греки получали займы от Англии, взносы от Америки и сочувствие от половины мира; решающая битва при Наварине была выиграна объединенными флотами Англии, Франции и России. Спрашивают, почему Гаити не породила никаких примеров блестящего гения? В ответ позвольте мне спросить: как долго европейцы высмеивали нас за нашу бедность в литературе? Когда Рейналь упрекнул Соединенные Штаты в том, что они не породили ни одного знаменитого человека, Джефферсон попросил его подождать, пока мы не просуществуем «столько же, сколько греки до того, как у них появился Гомер, римляне — Вергилий, а французы — Расин». Прошло полвека, прежде чем наша республика породила Ирвинга, Купера, Седжвик, Халлека и Брайанта. Мы не должны забывать, что жестокие предрассудки, под гнетом которых находятся цветные люди, делают для них чрезвычайно трудным поступление в лучшие колледжи и школы; они вынуждены бороться с препятствиями, с которыми белые люди никогда не сталкиваются.

Могло бы показаться удивительным, что потомки мудрой Эфиопии и образованного Египта находятся сейчас в таком состоянии деградации, если бы история не предоставляла замечательную параллель в положении современных греков. Земля Гомера, Перикла и Платона сейчас населена невежественными, жестокими пиратами. Свобода сделала греков великими и славными — тирания сделала их глупыми и несчастными. И все же их ярмо было легким по сравнению с африканским рабством. В обоих случаях обиды угнетенных были превращены в аргумент против них самих. Мы сначала принижаем природу человека, делая его рабом, а затем очень хладнокровно говорим ему, что он должен всегда оставаться рабом, потому что не знает, как пользоваться свободой. Мы сначала раздавливаем людей до земли, а затем претендуем на право попирать их вечно, потому что они простерты ниц. Поистине, человеческий эгоизм никогда не изобретал правила, которое работало бы так очаровательно в обе стороны!

Никто не думает сомневаться в интеллекте индейцев; однако цивилизация, безусловно, продвинулась гораздо дальше во внутренних районах Африки, чем среди североамериканских племен. У индейцев есть сильное необученное красноречие — то же самое есть и у африканцев. И где вы найдете индейского вождя, чья гордость, интеллект и доблесть были бы более чем равны доблести Жинги? Оба этих класса были самым постыдным образом обижены; но общественные предрассудки, которые пригибают негра к земле, оказывали гораздо менее сокрушительное воздействие на энергию краснокожего человека; и все же они не породили Шекспира или Ньютона. Но меня спросят, как же так получилось, что народы Африки, продвинувшись так далеко в искусствах цивилизации, сделали полную остановку и оставались век за веком без каких-либо очевидных улучшений? Я отвечу на это другим вопросом: как долго древние гельветы, галлы и саксы оставались в таком состоянии варварства, что то, что они считали великолепием и утонченностью, было бы названо бедностью и грубостью их немецкими, французскими и английскими потомками? Что изменило интеллектуальный и моральный характер этих людей после веков невежества и свирепости? Это было искусство книгопечатания. Но, увы, с введением книгопечатания было введено современное рабство! В то время как торговля несла книги и карты в другие части земного шара, она посылала похитителей с ружьями и тесаками в Африку. Мы не проповедовали Евангелие мира ее принцам; мы подстрекали их воевать друг с другом, чтобы наполнить наши рынки рабами. В то время как знание, подобно могучему столпу огня, вело европейские народы все вперед и вперед, темное облако все мрачнее опускалось над невежественной Африкой. Уроки времени, опыт веков, из которых мы так много узнали, полностью потеряны для этого огромного континента.

Я слышала утверждение, что индейцы были явно выше негров, потому что их невозможно было поработить. Наши законы о рабстве доказывают, что есть некоторые исключения из этого замечания; и следует помнить, что индейцы были честно встречены в бою, сражаясь лишь с одной нацией за раз; в то время как весь мир объединился против африканцев — посылая эмиссаров, чтобы выслеживать их в тайных местах или красть их в полночь из их домов. Индеец будет искать свободу в объятиях смерти — и так же поступит негр. Тысячами и тысячами эти бедные люди умирали за свободу. Они закалывали себя за свободу — прыгали в волны за свободу — голодали за свободу — сражались как тигры за свободу! Но их вешали, сжигали и расстреливали — а их тираны были их историками! Когда у африканцев появятся свои собственные писатели, мы услышим, как их усилия ради свободы будут называться истинным титулом героизма во имя славного дела. В басне нам рассказывают, что лев, глядя на картину одного из своих сородичей, побежденного и попираемого человеком, спокойно сказал: «У нас, львов, нет художников».

Мне скажут, что в предыдущих примерах я показала только светлую сторону картины. Я охотно признаю это; но я сочла важным показать, что картина имеет светлую сторону. Я прекрасно осознаю, что большинство негритянских авторов примечательны главным образом потому, что они негры. Обладая значительным талантом, они, как правило, проявляют дурной вкус. Я не претендую на то, что они Скотты или Мильтоны; но я хочу доказать, что они люди, способные произвести свою долю Скоттов и Мильтонов, если бы им позволили жить в состоянии физической и интеллектуальной свободы. Но где в настоящее время они могут жить в полной свободе, подбадриваемые надеждами и воодушевляемые наградами, которые стимулируют белых людей к деятельности? Каждый путь к отличию закрыт для них. Даже там, где телу позволено быть свободным, ненавистные предрассудки держат душу в оковах. Я думаю, каждый непредвзятый ум должен признать, что удивительнее то, что они сделали так много, чем то, что они не сделали большего.

Как класс, я осознаю, что негры, за многими почетными исключениями, невежественны и проявляют мало склонности быть иными; но это перестает быть так в той же пропорции, в какой они свободны. Вина в их неестественном положении, а не в них самих. Тирания всегда принижает интеллект. Гомер говорит нам, что когда Юпитер приговаривает человека к рабству, он отнимает у него половину его ума. Семья детей, с которыми обращаются с привычным насилием или презрением, становится глупой и вялой, и их называют дураками те самые родители или опекуны, которые подавили их умственную энергию. М. Дюпюи, британский консул в Могадоре, заметил, что большинство европейцев после долгого плена и сурового обращения среди арабов поначалу казались чрезвычайно тупыми и бесчувственными. «Если они находились в рабстве сколько-нибудь значительное время, — говорит он, — они казались потерянными для разума и чувств; их дух был сломлен, а способности погружены в своего рода оцепенение, которое я не в состоянии адекватно описать. Они казались деградировавшими даже ниже негра-раба. Череда лишений, без какого-либо защищающего закона, к которому они могли бы обратиться за облегчением или возмещением ущерба, кажется, разрушает в их умах всякий источник деятельности или надежды. Они кажутся безразличными ко всему вокруг; жалкими, раболепными и скотоподобными».

Лейтенант Холл в своих «Путешествиях по Соединенным Штатам» делает следующее справедливое замечание: «Отнимите надежду на будущее и свободу в настоящем; добавьте к этому должное давление телесных страданий и личного унижения; и вы получите раба, который (какой бы зоны, нации или цвета кожи он ни был) будет тем, чем является бедный африканец: оцепенелым, приниженным и опущенным ниже стандарта человечности».

Великий вирджинец Патрик Генри, у которого, безусловно, была хорошая возможность наблюдать последствия рабства, говорит: «Если человек в цепях, он поникает и склоняется к земле, потому что его дух сломлен; но пусть он скрутит оковы со своих ног, и он выпрямится».

Ниже приводится свидетельство преподобного Р. Уолша по тому же вопросу; он описывает свое первое прибытие в Рио-де-Жанейро:

«Весь труд по переноске и перемещению грузов выполняется этими людьми, и состояние, в котором они предстают, отвратительно для человечности. Здесь было множество существ, совершенно нагих, за исключением покрытия из грязных лохмотьев, повязанных вокруг их талий. Их кожа от постоянного воздействия погоды стала твердой, грубой и покрытой шрамами, напоминая грубое черное покрытие какого-то зверя или кожу слона, морщинистую шкуру, усеянную редкими волосками. Созерцая их фигуры, вы видели их с физической организацией, напоминающей существ рангом ниже человека; длинные выступающие пятки, икроножная мышца отсутствует, и нет икр на ногах; их рты и подбородки выступали вперед, носы были плоскими, лбы покатыми, имея в точности голову и ноги племени бабуинов. Некоторые из этих существ были запряжены в повозки, на которых они тащили тяжелые грузы. Некоторые были скованы цепями за шею и ноги и передвигались, будучи так обременены. Некоторые следовали друг за другом рядами, с тяжелыми грузами на головах, болтая на самой невнятной и мрачной каденции по мере того, как они двигались. Некоторые жевали молодые сахарные тростники, как вьючные животные, поедающие зеленый корм; а некоторых видели у воды, лежащими на голой земле среди грязи и отбросов, свернувшимися, как собаки, и, казалось, не ожидающими и не требующими большего комфорта или удобств, демонстрируя состояние и сложение настолько нечеловеческие, что они не только казались, но и были на самом деле гораздо ниже низших животных вокруг них. Лошади и мулы не использовались таким образом; они использовались только для удовольствия, а не для труда. Их видели на тех же улицах, холеными, энергичными и богато украшенными, наслаждающимися состоянием, гораздо превосходящим состояние негров, и, казалось, смотревшими свысока на закованных в цепи и обремененных несчастных, мимо которых они проходили, как на существ низшего ранга в творении. Некоторые из негров на самом деле, казалось, завидовали убранству своих собратьев-животных и с ревностью смотрели на их сверкающую сбрую. В подражание этому украшательству они любили нити разноцветных ниток; и я видел одно существо, которое поддерживало жалкий лоскут, обернутый вокруг его талии, подтяжкой из яркой шерсти, на которую он смотрел каждое мгновение на своем голом плече. Большинство, однако, были так же не осведомлены о каком-либо покрытии для использования или украшения, как свинья или осел.