«Знаменитые вольнодумцы древности и современности»

Вольтер, обладавший активным умом и доживший до столь преклонных лет, неизбежно должен был создать множество произведений. Они весьма объемны и состоят из исторических, поэтических и философских трудов. Его драматические произведения многочисленны, и многие из них считаются уступающими лишь творениям Шекспира. «Эдип», «Задиг», «Простодушный», «Заира», «Генриада», «Ирена», «Танкред», «Магомет», «Меропа», «Саул», «Альзира», «Фанатизм», «Мариамна», «Гастон де Фуа», «Блудный сын», «Орлеанская девственница», эссе «О огне», «Элементы философии Ньютона», «История Карла XII», «Лекции о человеке», «Философские письма» (об Англии), «Мемуары», «Путешествие Сакраментадо», «Микромегас», «Брут», «Аделаида», «Смерть Цезаря», «Храм вкуса», «Опыт о нравах и духе народов», «Замечания на Священное Писание» и «Философский словарь» — вот произведения, вышедшие из деятельного мозга этого острослова, поэта, сатирика и философа.

В 1722 году, находясь в Брюсселе, Вольтер встретил Жана-Батиста Руссо, чьи несчастья он оплакивал, а поэтические таланты ценил. Вольтер прочитал Руссо некоторые свои стихи, а тот в ответ прочитал Вольтеру свою «Оду к потомству», о которой, как утверждают, Вольтер сказал, что она никогда не дойдет до адресата. Два поэта расстались непримиримыми врагами.

В 1725 году Вольтер снова был заключен в Бастилию за попытку отомстить за оскорбление, нанесенное ему одним придворным. Через шесть месяцев его освободили, но приказали покинуть Париж. В 1726 году он нашел убежище в Англии. В этой стране он был гостем некоего мистера Фалконера из Уондсворта, чье гостеприимство он вспоминал с теплотой до конца своих дней. Вольтер был знаком с большинством остроумцев и вольнодумцев того времени в Англии. Уже в этом раннем возрасте он находился в состоянии войны с христианством. «Его визит в Англию, — говорит Ламартин, — придал уверенности и серьезности его неверию; ибо во Франции он знал только либертинов, а в Англии он узнал философов». Он отправился навестить Конгрива, который имел аффектацию сказать ему, что он (Конгрив) ценит себя не как автора, а как светского человека. На что Вольтер ответил справедливым упреком: «Я бы никогда не проделал такой путь, чтобы увидеть просто джентльмена!»

Вольтер вскоре нажил значительное состояние, большая часть которого была потрачена на помощь литераторам и поощрение молодежи, в которой он видел зачатки гениальности. То, как он распоряжался богатством, могло бы побудить саму зависть простить ему его приобретение. Его перо и кошелек всегда были к услугам угнетенных. Калас, немощный старик, живший в Тулузе, был обвинен в том, что повесил своего сына, чтобы тот не стал католиком. Католическое население пришло в ярость, и молодой человек был объявлен мучеником. Отец был приговорен к пыткам и колесованию и умер, настаивая на своей невиновности. Семья Каласа была разорена и опозорена. Вольтер, убедившись в невиновности старика, решил добиться справедливости для семьи. Ради этого он неустанно трудился три года. Все это время, по его словам, с его лица не сходила улыбка, за которую он не упрекал бы себя как за преступление. Его усилия увенчались успехом. И это было не единственное дело, в котором он выступал на стороне слабых и обиженных против могущественных и преследующих. Вся его жизнь, хотя его и поносили как неверующего и насмешника, была одним долгим актом благодеяния. Узнав, что юная племянница Корнеля прозябает в положении, недостойном его имени, Вольтер самым деликатным образом пригласил ее в свой дом, где она получила образование, соответствующее положению, которое ее рождение предназначало ей в обществе. «Долг солдата, — говорил он, — помогать племяннице своего генерала».

Вольтер некоторое время жил при дворе Фридриха Великого Прусского и много лет состоял в переписке с этим монархом. Он поссорился с королем и в гневе покинул двор. К нему был послан эмиссар с просьбой об извинении, которому было велено передать королю ответ дословно. Вольтер сказал ему, что «король может отправиться к черту!». На вопрос, действительно ли он хочет, чтобы это было передано, он ответил: «Да, и добавьте к этому, что я сказал вам, что вы можете отправиться туда вместе с ним». В своих «Мемуарах» он нарисовал весьма забавный портрет прусского монарха. Он также говорит: «Священники никогда не входили во дворец; и, одним словом, Фридрих жил без религии, без совета и без двора».

Утомленный своим беспорядочным и неустроенным образом жизни, Вольтер купил поместье в Ферне, в Пэи-де-Жекс, где провел последние двадцать лет жизни. Он перестроил дом, разбил сады, держал хороший стол и принимал толпы посетителей со всей Европы. Избавленный от всего, что могло вызвать сиюминутную или личную страсть, он отдался своему рвению к искоренению предрассудков, что было самым мощным и активным из всех чувств, которые он испытывал. Эта мирная жизнь, редко нарушаемая, если не считать угроз преследования, а не самих преследований, была украшена актами просвещенной и смелой благотворительности, которые, облегчая страдания отдельных лиц, приносят пользу всему человечеству. В Европе его знали как «Фернейского мудреца». После отсутствия более чем в двадцать семь лет он вновь посетил Париж в начале 1778 года. Он только что закончил свою пьесу «Ирена» и стремился увидеть ее постановку. Его визит превратился в овацию. Он пережил всех своих врагов. После того как он более пятидесяти лет был объектом непрекращающихся преследований со стороны священников и развращенных придворных Франции, он дожил до того дня, когда «все, что было наиболее выдающимся по положению или наиболее прославленным талантами — все, что больше всего блистало в обществе или больше всего господствовало при дворе, — казалось, склонялось перед ним». В этот период он впервые увидел Бенджамина Франклина. Они обнялись среди всеобщих восторженных возгласов, и говорили, что это Солон обнял Софокла.

Вольтер недолго пережил свой триумф. Его неутомимая деятельность побудила его в столь преклонном возрасте начать работу над «Словарем» по новому плану, который он убедил Французскую академию принять. Эти труды вызвали кровохарканье, за которым последовала бессонница, для борьбы с которой он принимал опиум в значительных количествах. Кондорсе говорит, что слуга перепутал одну из доз, что ввергло его в состояние летаргии, от которой он так и не оправился. Он промучился некоторое время, но в конце концов скончался 30 мая 1778 года на восемьдесят пятом году жизни.

В те времена существовал обычай, который в значительной степени сохраняется и в наше время, когда религиозный мир фабрикует «ужасные смертные одры» всех вольнодумцев. Последние минуты Вольтера были искажены его врагами по одобренному образцу; и, несмотря на самые категорические опровержения со стороны доктора Бюрара и других лиц, присутствовавших при его смерти, многие до сих пор верят в эту ложь. Вольтер умер в мире, если не считать мелких неприятностей, которым его подвергали священники. Философы же, желавшие, чтобы на него не пало общественное клеймо из-за отказа в христианском погребении, убедили его пройти через исповедь и отпущение грехов. Чтобы угодить друзьям, он подчинился этому; но когда однажды кюре вывел его из летаргии, крикнув ему в ухо: «Верите ли вы в божественность Иисуса Христа?», Вольтер воскликнул: «Ради Бога, сударь, не говорите мне больше об этом человеке, дайте мне умереть с миром!». Это развеяло все сомнения благочестивых, и в свидетельстве о погребении было отказано. Но запрет епископа Труа пришел слишком поздно. Вольтер был похоронен в монастыре Сельер в Шампани, настоятелем которого был его племянник. Впоследствии, во время первой Французской революции, тело по просьбе граждан было перевезено в Париж и захоронено в Пантеоне. Ламартин в своей «Истории жирондистов» (стр. 149), рассказывая об этой церемонии, говорит:

«11 июля ведомственные и муниципальные власти в торжественной обстановке отправились к заставе Шарантон, чтобы принять бренные останки Вольтера, которые были помещены на месте бывшей Бастилии, словно победитель на свои трофеи; его гроб был выставлен на всеобщее обозрение, а пьедесталом для него послужили камни, вырванные из фундамента этой древней твердыни тирании; и таким образом Вольтер после смерти восторжествовал над теми камнями, которые торжествовали над ним и удерживали его при жизни. На одном из блоков была надпись: "Прими на этом месте, где деспотизм некогда сковывал тебя, почести, дарованные тебе твоей страной"... Гроб Вольтера был помещен между гробами Декарта и Мирабо — место, предопределенное для этого посредника между философией и политикой, между замыслом и исполнением».

Целью жизни Вольтера было искоренение предрассудков и утверждение Разума. «Деисты, — сказал У. Дж. Фокс в 1819 году, — сделали многое для веротерпимости и религиозной свободы. Можно сомневаться, найдется ли в Европе страна, где это дело не продвинулось бы благодаря сочинениям Вольтера». В предисловии и заключении к «Замечаниям на Священное Писание» Вольтер говорит:

«Амбиция господствовать над умом — одна из самых сильных страстей. Теолог, миссионер или партизан любого толка всегда стремится к завоеваниям, подобно государю, и сект в мире гораздо больше, чем суверенов. Чьему руководству я должен подчинить свой разум? Должен ли я быть христианином только потому, что мне довелось родиться в Лондоне или Мадриде? Должен ли я быть мусульманином, потому что родился в Турции? Поскольку я должен советоваться только с самим собой, выбор религии — мой величайший интерес. Один человек поклоняется Богу через Магомета, другой — через Далай-ламу, третий — через Папу. Слабые и глупые люди! Поклоняйтесь Богу своим собственным разумом... Я узнал, что французский викарий по имени Жан Мелье, скончавшийся недавно, молил на смертном одре, чтобы Бог простил его за то, что он проповедовал христианство. Я видел викария в Дорсетшире, который отказался от прихода с доходом в 200 фунтов в год и признался своим прихожанам, что совесть не позволяет ему проповедовать шокирующие нелепости христиан. Но ни завещание Жана Мелье, ни заявление этого достойного викария не являются тем, что я считаю решающими доказательствами. Уриэль Акоста, еврей, публично отрекся от Ветхого Завета в Амстердаме; однако я уделяю не больше внимания еврею Акосте, чем пастору Мелье. Я буду читать аргументы обеих сторон процесса с тщательным вниманием, не позволяя адвокатам манипулировать мной; но я взвешу перед Богом доводы обеих сторон и решу в соответствии со своей совестью. Я начинаю с того, что становлюсь собственным наставником... Я заключаю, что каждый здравомыслящий человек, каждый честный человек должен питать отвращение к христианству. "Великое имя теиста, которое мы никогда не сможем достаточно чтить", — единственное имя, которое мы должны принять. Единственное евангелие, которое мы должны читать, — это великая книга природы, написанная рукой самого Бога и скрепленная его собственной печатью. Единственная религия, которую мы должны исповедовать, — это "поклоняться Богу и поступать как честные люди". Было бы так же невозможно, чтобы эта простая и вечная религия породила зло, как невозможно, чтобы христианский фанатизм его не породил... Но что вы предложите взамен? — скажете вы. Что? Свирепое животное пило кровь моих родственников. Я говорю вам избавиться от этого зверя, а вы спрашиваете меня, что вы поставите на его место! Это вы задаете мне такой вопрос? Тогда вы в сто раз отвратительнее языческих понтификов, которые позволяли себе наслаждаться спокойствием среди своих церемоний и жертвоприношений, которые не пытались поработить разум догмами, которые никогда не оспаривали власть магистратов и не вносили раздора среди человечества. У вас хватает наглости спрашивать, что вы должны поставить на место своих басен!»

Как видно из его восклицания на смертном одре, Вольтер не верил в божественность Христа. Он не верил в Библию целиком. Описания деяний иудейских царей, представленные в Ветхом Завете, он беспощадно высмеял в драме «Саул». Спокойную иронию следующего отрывка легко оценить:

Божественность Иисуса. — Социниане, которых считают богохульниками, не признают божественности Иисуса Христа. Они осмеливаются утверждать, вслед за философами древности, иудеями, магометанами и большинством других народов, что идея богочеловека чудовищна; что расстояние от Бога до человека бесконечно; и что невозможно, чтобы бренное тело было бесконечным, необъятным или вечным. У них хватает уверенности ссылаться в свою пользу на Евсевия, епископа Кесарийского, который в своей «Церковной истории» (кн. I, гл. 9) заявляет, что абсурдно воображать несотворенную и неизменную природу Всемогущего Бога, принимающую форму человека. Они цитируют отцов церкви, Иустина и Тертуллиана, которые говорили то же самое: Иустин в своем «Диалоге с Трифоном», а Тертуллиан — в своем «Слове против Праксея». Они цитируют святого Павла, который никогда не называет Иисуса Христа Богом и очень часто называет его человеком. Они заходят в своей дерзости так далеко, что утверждают, будто христиане потратили три целых века, постепенно формируя апофеоз Иисуса; и что они воздвигли это поразительное здание лишь по примеру язычников, которые обожествляли смертных. Сначала, по их словам, Иисуса считали лишь человеком, вдохновленным Богом, а затем — существом более совершенным, чем другие. Некоторое время спустя они отвели ему место выше ангелов, как говорит нам святой Павел. Каждый день добавлял к его величию. Со временем он стал эманацией, исходящей от Бога. Этого было недостаточно; он даже родился до начала времен. Наконец, он стал Богом, единосущным Богу. Креллий, Вокельзий, Наталис, Александр и Хорнбек подкрепили все эти богохульства аргументами, которые поражают мудрых и сбивают с толку слабых. Прежде всего, Фауст Социн распространил семена этого учения в Европе; и к концу XVI века был установлен новый вид христианства. Их было уже более трехсот. — [Философский словарь, том I, стр. 405.]

Будучи твердым и последовательным верующим в бытие Бога, Вольтер не был фанатиком. Спокойные рассуждения следующего отрывка делают честь его автору:

Вера. — Божественная вера, о которой так много написано, — это, очевидно, не что иное, как неверие, приведенное к покорности; ибо у нас, безусловно, нет иной способности, кроме рассудка, с помощью которой мы можем верить; а объекты веры не являются объектами рассудка. Мы можем верить только в то, что кажется истинным; и ничто не может казаться истинным иначе, как одним из трех следующих способов: через интуицию или чувство, как «я существую», «я вижу солнце»; или через накопление вероятности, доходящее до уверенности, как «существует город под названием Константинополь»; или через позитивную демонстрацию, как «треугольники с одинаковым основанием и высотой равны». Вера, следовательно, не будучи ничем подобным, не может быть верованием, убеждением, так же как она не может быть желтой или красной. Она может быть лишь уничтожением разума, молчанием поклонения при созерцании вещей абсолютно непостижимых. Таким образом, говоря философски, никто не верит в Троицу; никто не верит, что одно и то же тело может находиться в тысяче мест одновременно; и тот, кто говорит: «Я верю в эти таинства», увидит, вне всякого сомнения, если поразмыслит на мгновение о том, что происходит в его уме, что эти слова означают не более чем: «Я уважаю вас, таинства; я подчиняюсь тем, кто их провозглашает». Ибо они соглашаются со мной, что мой истинный разум, их собственный разум, не верит в них; но ясно, что если мой разум не убежден, то и я не убежден, а мой разум не может быть двумя разными существами. Это абсолютное противоречие — принимать за истину то, что мой рассудок отвергает как ложь. Вера, следовательно, есть не что иное, как покорное или почтительное неверие. Но почему эта покорность должна проявляться, когда мой рассудок непреодолимо отстраняется? Причина, как мы хорошо знаем, заключается в том, что мой рассудок был убежден, что таинства моей веры установлены самим Богом. Все, что я могу сделать как разумное существо, — это молчать и поклоняться. Это то, что теологи называют внешней верой; и эта вера не является и не может быть ничем иным, кроме уважения к вещам непостижимым, вследствие доверия, которое я оказываю тем, кто их преподает. Если бы сам Бог сказал мне: «Мысль оливкового цвета»; «квадрат определенного числа горек»; я бы, безусловно, вообще ничего не понял из этих слов. Я не мог бы принять их ни как истинные, ни как ложные. Но я повторю их, если он прикажет мне это сделать; и я заставлю других повторять их, рискуя своей жизнью. Это и есть вера; это не что иное, как послушание. Чтобы получить основание для этого послушания, необходимо лишь изучить книги, которые его требуют. Наш рассудок, следовательно, должен исследовать книги Ветхого и Нового Завета так же, как он исследовал бы Плутарха или Ливия; и если он найдет в них неоспоримые и решающие доказательства — доказательства, очевидные для всех умов и такие, которые были бы признаны людьми всех наций, — что сам Бог является их автором, тогда наш непременный долг — подчинить наш рассудок игу веры. — [Там же, стр. 474.]

Молитва. — Мы не знаем религии без молитв; даже у иудеев они были, хотя не существовало публичной формы молитвы до того времени, когда они начали петь свои кантики в синагогах, что произошло лишь в поздний период. Люди всех народов, движимые желаниями или страхами, призывали на помощь Божество. Философы, однако, более уважительные к Верховному Существу и более возвышающиеся над человеческой слабостью, привыкли заменять молитву смирением. Это, по сути, все, что кажется подобающим и приличным между творением и Творцом. Но философия не приспособлена для широких масс человечества; она парит слишком высоко над вульгарным; она говорит на языке, который они не в состоянии понять. Предлагать им философию было бы так же нелепо, как предлагать изучение конических сечений крестьянам или торговцам рыбой. Среди самих философов я не знаю никого, кроме Максима Тирского, кто рассматривал бы этот предмет. Ниже приводится суть его идей по этому поводу: замыслы Бога существуют от вечности. Если предмет молитвы соответствует его неизменной воле, то просить его о том самом, что он решил сделать, совершенно бесполезно. Если же его просят о противоположном тому, что он решил сделать, то его просят быть слабым, переменчивым и непостоянным; такая молитва подразумевает, что его считают таковым, и является не чем иным, как насмешкой или издевкой над ним. Вы либо просите его о том, что справедливо и правильно, и в этом случае он должен это сделать, и это будет сделано без всяких просьб, что, по сути, свидетельствует о недоверии к его правосудию; либо то, о чем вы просите, несправедливо, и тогда вы оскорбляете его. Вы либо достойны, либо недостойны милости, о которой молите; если достойны, он знает это лучше вас самих; если недостойны, вы совершаете дополнительное преступление, прося о том, чего не заслуживаете. Одним словом, мы возносим молитвы Богу только потому, что создали его по своему образу и подобию. Мы обращаемся с ним как с пашой или султаном, который способен приходить в ярость и умилостивляться. Короче говоря, все народы молятся Богу; мудрец смирен и повинуется ему. Давайте молиться вместе с народом и будем смиренны перед ним вместе с мудрецом. Мы уже говорили о публичной молитве многих народов и о молитвах иудеев. У этого народа с незапамятных времен есть молитва, которая заслуживает нашего внимания из-за своего сходства с молитвой, которой научил нас сам Иисус Христос. Эта иудейская молитва называется Кадиш и начинается со слов: «О! Боже! да будет имя твое возвеличено и освящено; да воцарится царство твое; да процветает искупление, и да придет Мессия поскорее!». Поскольку этот Кадиш читается на халдейском языке, это породило убеждение, что он так же древен, как и пленение, и что именно в тот период иудеи начали надеяться на Мессию, Освободителя или Искупителя, о котором они с тех пор молились во времена своих бедствий. — [Там же, том II, стр. 350.]

Презрение Вольтера к Библии побуждало его использовать язык «священного писания» в самых грубых шутках; хотя, возможно, с таким материалом шутки и не могли быть иными, кроме как грубыми. Следующее письмо он адресовал М. Байону, интенданту Лиона, по поводу бедного еврея, задержанного за сбыт контрабандных товаров. Этот род писаний снискал Вольтеру титул «насмешника»:

«Благословение Ветхому Завету, который дает мне возможность сказать вам, что среди всех тех, кто поклоняется Новому, нет никого более преданного вашему служению, чем я сам, некий потомок Иакова, коробейник, как и все эти господа, в то время как он ожидает Мессию, ожидает также и вашего покровительства, в котором в настоящее время он больше всего нуждается. Некоторые честные люди из первой гильдии святого Матфея, которые собирают евреев и христиан у ворот вашего города, изъяли кое-что из кармана брюк израильского пажа, принадлежащего бедному обрезанному, который имеет честь представить вам эту записку со всей подобающей покорностью и смирением. Прошу позволения присоединить свое "Аминь" к его "Аминь" на удачу. Я видел вас в Париже лишь мельком, как Моисей видел Божество, и был бы очень счастлив увидеть вас лицом к лицу. Если слово "лицо" вообще может быть применено ко мне, сохраните некоторую память о вашем старом вечном покорном слуге, который любит вас той чистой и нежной привязанностью, которую религиозный Соломон питал к своим тремстам суламитянкам».

Поразительное остроумие и сарказм Вольтера были столь неисчерпаемы, что он расточал их на всех людей и все предметы — даже на самого себя, когда случай позволял это. В одном из своих писем, адресованном курфюрсту Пфальцскому 9 сентября 1761 года, он приводит такое оправдание своего отсутствия при дворе:

«Я бы действительно представил собой превосходную фигуру среди празднеств вашего электорального высочества. Мне кажется, только в Египте древности скелетам позволялось присутствовать на праздниках. По правде говоря, милорд, со мной покончено. Я, правда, иногда смеюсь, но вынужден признать, что боль — это зло. Мне утешительно, что ваше высочество здоровы; но я больше гожусь для соборования, чем для крещения. Пусть мир послужит эрой, чтобы отметить рождение принца; и пусть его августейший отец сохранит свое расположение и примет глубочайшее почтение своего маленького швейцарца Вольтера».

В политике Вольтер не был очень продвинут. Похоже, у него не было представления о нации без короля. Монарх, который не совершал бы слишком вопиющих актов тирании, — это все, чего он, по-видимому, желал. Он, очевидно, не предвидел великой революции, которая вскоре должна была разразиться во Франции, но в том, что он своими сочинениями главным образом способствовал ее приближению, нет никаких сомнений. Его влияние на людей своего времени, как во Франции, так и в Европе, мастерски описано такими писателями, как Ламартин, Кине и Брум. Вольтер был тем единственным великим умом своего дня, чьи мысли занимали внимание всех людей. Он был велик своей ученостью, своим гением и своей благожелательностью — и этот человек был поборником Разума, врагом суеверий и «неверующим». Кине в своих лекциях о Римской церкви говорит: «Я наблюдаю в течение сорока лет правление одного человека, который является сам по себе духовным наставником не своей страны, а своего века. Из угла своей комнаты он управляет царством духов; интеллекты каждый день регулируются его умом; одно слово, написанное его рукой, пересекает Европу. Принцы любят, а короли боятся его; они думают, что не уверены в своем королевстве, если его нет с ними. Целые нации, со своей стороны, принимают без обсуждения и наперебой повторяют каждый слог, слетающий с его пера. Кто осуществляет эту невероятную власть, которой нигде не видели со времен средневековья? Другой Григорий II? Папа? Нет — Вольтер».

Мы завершаем наш очерк красноречивыми словами Ламартина, который в нескольких предложениях описывает неоценимые услуги, оказанные вольнодумству и интеллектуальному прогрессу Фернейским мудрецом:

«Если мы судим о людях по тому, что они сделали, то Вольтер — бесспорно, величайший писатель современной Европы. Никто не вызывал одним лишь мощным влиянием своего гения и упорством своей воли столь великого потрясения в умах людей; его перо пробудило мир и пошатнуло империю, куда более могущественную, чем империя Карла Великого, — европейскую империю теократии. Его гений был не силой, а светом. Небо предназначило его не разрушать, а просвещать, и куда бы он ни ступал, свет следовал за ним, ибо Разум (который есть свет) предназначил его быть сначала своим поэтом, затем своим апостолом и, наконец, своим идолом».

Дж. У.

ДЖОН ТОЛАНД.

В августовский век вольнодумства ни один британский писатель не добился большей известности и не оказал больших услуг библейской критике, чем Джон Толанд. Его жизнь заполнила бы целый том, а его труды — целую библиотеку. Верный своим убеждениям, он говорил как мужчина и умер как герой. Его книги усеяны классическими иллюстрациями и имеют дело с такими абстрактными (и для нас) неинтересными аргументами, что мы просто дадим краткий очерк жизни этого необыкновенного человека. Он представил свои мысли ученым в то же время, когда Вулстон обращался к народу; вместе они произвели революцию в общественном мнении в нашу пользу.

Толанд родился 30 ноября 1670 года в Лондондерри, в Ирландии. Говорят, что его зарегистрированное имя было «Джеймс Джуниус», по другим сведениям — «Юлий Цезарь»; но мы не смогли найти никаких достоверных данных ни для одного из этих предположений, и как бы ни было записано его имя, у нас есть неоспоримые доказательства того, что его всегда называли Джоном Толандом. У нас меньше доказательств относительно его происхождения; некоторые писатели утверждают, что он был незаконнорожденным сыном католического священника, в то время как другие настаивают, что он родился в семье, некогда состоятельной, но к моменту его рождения находившейся в очень стесненных обстоятельствах. Как бы то ни было, молодой Толанд получил либеральное образование. Он рано изучил классиков, учился в Университете Глазго; и при отъезде из Глазго ему были вручены рекомендательные письма от городских магистратов, весьма лестные для него как для человека и ученого. Он получил диплом магистра искусств в Эдинбурге за день до битвы при Бойне. Свое обучение он завершил в Лейденском университете.

Первой важной работой, которую опубликовал Толанд, была «Жизнь Джона Мильтона, содержащая, помимо истории его произведений, несколько необычных характеристик людей и книг, сект, партий и мнений». Эта работа, встретившая яростное сопротивление, была вскоре дополнена «Аминтором», или защитой жизни Мильтона, содержащей: 1. Общую апологию всех подобных сочинений. 2. Каталог книг, приписываемых в первобытные времена Иисусу Христу, его апостолам и другим выдающимся лицам, с несколькими важными замечаниями, касающимися канона Писания. 3. Полную историю книги под названием «Icon Basilike», доказывающую, что ее автором был доктор Годен, а не король Карл I, и т. д. Эти работы утвердили славу Толанда, а также послужили основанием для преследований, которые преследовали его даже на смертном одре. В 1699 году Толанд собрал, отредактировал и опубликовал по оригинальным рукописям все труды Джеймса Харрингтона, предпослав им мемуары об этом необыкновенном теоретике. В своем предисловии он говорит, что сочинил эту работу «в своем любимом уединении в Кэнноне, близ Банстеда, в Суррее». Из этого, наряду с другими отрывками, разбросанными по его работам, мы не можем не сделать вывод, что в начале своей карьеры он обладал умеренным достатком и социальным положением. Он говорит, что его идеей было «передать потомству достойную память о Джеймсе Харрингтоне, ярком украшении полезного знания, сердечном любителе своей родной страны и щедром благодетеле всего мира; человеке, который затмил ложный блеск наших современных политиков и сравнялся (если не превзошел) со всеми древними законодателями». Для нас это интересный факт, ибо он показывает раннее единодушие, существовавшее между первыми реформаторами в политике и реформаторами в теологии. Курирование «Океании» Толандом несет в себе ту же аналогию, как если бы мистер Холиок был биографом и издателем «Нового нравственного мира» и его автора. В 1700 году он опубликовал «Anglia Libera; или, Ограничение и престолонаследие Короны Англии, объясненное и утвержденное» и т. д. Эта книга завершается следующим афоризмом, заверяющим народ, «что никакой король никогда не может быть так хорош, как тот, которого они сами создали, ибо нет титула, равного их одобрению, которое является единственным божественным правом всякого магистрата, ибо глас народа — глас Божий». В 1702 году Толанд провел некоторое время в Германии, опубликовав серию писем другу в Голландию под названием «Некоторые замечания о стране короля Прусского, о его правительстве, его дворе и его многочисленных дворцах». Примерно в это же время появилось «Искусство управления партиями»; это всегда было любимой темой старых вольнодумцев и еще более подробно разъясняется Болингброком.

В 1707 году он опубликовал большой трактат на английском и латинском языках под названием «Филиппика, чтобы побудить англичан против французов» — работу, которую я никогда не видел. Теперь мы вернемся к более ранней дате и проследим использование его теологических работ. Первой из них (1696 г.) была «Христианство без тайн», показывающая, что в евангелии нет ничего, что противоречило бы разуму или превосходило бы его; и что ни одно христианское учение не может быть должным образом названо тайной. Как только эта книга вышла из печати, она была атакована с немужской яростью. Один человек (Питер Браун), который был более отвратительно настроен к Толанду, чем остальные, был сделан епископом; и подавляющее большинство англиканского духовенства, нападавшего на него, было вознаграждено почестями и должностями. Автор был обвинен в том, что он сделал себя новым ересиархом; что среди ирландцев существовало предание, будто он должен стать вторым Кромвелем, и что сам Толанд хвастался, что до того, как ему исполнится сорок лет, он станет правителем страны большей, чем Кромвель; и что он станет главой новой религии до того, как ему исполнится тридцать. Один из его противников публично клеймит его, говоря, что он (Толанд) сам намеревался стать таким же самозванцем, как Магомет, и более могущественным, чем Папа; в то время как пуритане клеймили его как замаскированного иезуита, а паписты — как злобного нонконформиста. Чтобы завершить комедию, ирландский парламент приговорил его книгу к публичному сожжению, некоторые церковники громко роптали, что автор должен быть сожжен вместе с ней; другие, более умеренные, хотели, чтобы Толанд сжег ее сам, пока, наконец, они не пришли к единодушному решению сжечь ее перед порогом его дома, чтобы, когда автор появится, он был вынужден переступить через пепел своей собственной книги, что и было сделано под жестокие возгласы невежественной и разъяренной толпы.

В качестве доказательства высокого уважения, в котором Толанд был у немногих способных и либеральных людей того времени, мы приводим следующий отчет из переписки Джона Локка и мистера Молинье. * Последний джентльмен, написав первому, говорит: «Мне сказали, что автор "Христианства без тайн" из этой страны и что его зовут Толанд, но он, я полагаю, чужой в этих краях. Если он принадлежит к этому королевству, то он давно его покинул, или я не слышал о таком замечательном человеке среди нас». В другом письме тот же автор говорит: «В моем последнем письме к вам был отрывок, касающийся автора "Христианства без тайн". Я тогда не думал, что он так близко от меня, в пределах этого города; но с тех пор я обнаружил, что он приехал сюда, и удостоился визита от него. Теперь я понимаю, что он родился в этой стране, но долгое время был за границей, и его образование некоторое время проходило под руководством великого Ле Клерка. Но то, за что я никогда не смогу достаточно почтить его, — это его знакомство и дружба с вами, и уважение, которое он при всех случаях выражает к вам. Я предвкушаю большое удовлетворение от общения с ним. Я считаю его искренним вольнодумцем и хорошим ученым. Но здесь царит неистовый дух, который уже начинает проявлять себя против него, и я полагаю, будет возрастать с каждым днем, ибо я нахожу духовенство встревоженным до крайности против него. И в прошлое воскресенье он получил свое приветствие в этом городе, услышав, как прелат этой страны проповедует против него с кафедры».

* Посмертные труды Локка. Под редакцией Де Мезо.

Мистер Локк в ответ говорит: «К этому человеку я отношусь очень хорошо и мог бы дать вам, если бы потребовалось, доказательства того, что это так. И поэтому я желаю, чтобы вы были добры к нему: но я должен оставить на ваше усмотрение, каким образом и насколько. Ибо только по его собственной вине он может не оказаться очень ценным человеком и не иметь вас в качестве своего друга». На это мистер Молинье пишет мистеру Локку: «Я считаю мистера Толанда очень изобретательным человеком, и я был бы очень рад любой возможности оказать ему услугу, к чему я считаю себя непременно обязанным по вашей рекомендации». Вскоре после этого мистер Молинье описывает обращение, которому подвергся Толанд в Ирландии. В другом письме к Локку: «У него были противники здесь, как вы обнаружите из книги, которую я послал вам. Автор (Питер Браун) — мой знакомый, но две вещи я никогда не прощу в его книге: одна — это грязный язык и позорные имена, которыми он наделяет мистера Толанда; другая — это призывы при нескольких случаях к помощи гражданского магистрата и предание мистера Толанда светскому наказанию. Это, действительно, убийственный аргумент, но некоторые склонны сказать, что там, где сила его разума подводила его, он прибегал к силе своего меча; и это напоминает мне дело, которое было очень удивительным для многих, — представление некоторых пагубных книг и их авторов большим жюри Мидлсекса. Это рассматривается как дело опасных последствий — делать наши гражданские суды судьями религиозных доктрин; и никто не знает, при смене дел, чья очередь будет следующей быть осужденным. Но пример был последовал в этой стране, и мистер Толанд и его книга были представлены здесь большим жюри, ни один из членов которого, я убежден, никогда не читал ни одной страницы в "Христианстве без тайн"».

«Пусть Сорбонна навсегда теперь молчит; ученое большое жюри, направляемое столь же ученым судьей, делает дело гораздо лучше. Диссентеры здесь были главными инициаторами этого дела, но когда я спросил одного из них: "А что, если неистовое жюри Церкви Англии представит книги мистера Бакстера как пагубные и приговорит их к сожжению общим палачом?", он осознал ошибку и сказал, что хотел бы, чтобы этого никогда не было сделано». Мистер Локк в своем ответе соглашается со своим другом и говорит: «Диссентерам лучше подумать; но они — такой сорт людей, который всегда будет одним и тем же». Замечание, которое за 150 лет не утратило своей правдивости. Мистер Молинье завершает свои замечания в отношении Толанда следующим образом: «Мистер Толанд в конце концов изгнан из нашего королевства; бедный джентльмен в конце концов нуждался в еде, и всеобщий крик духовенства был настолько силен против него, что никто не осмеливался допустить его к своим столам. Небольшой запас денег, который у него был, был вскоре исчерпан, он начал занимать, и, чтобы завершить его невзгоды, парламент набросился на его книгу, проголосовал за то, чтобы она была сожжена общим палачом, и приказал взять автора под стражу сержантом-при оружии и преследовать его генеральным прокурором. После этого он бежал из этого королевства, и никто здесь не знает, куда он направил свой путь». Из этой переписки мы извлекаем следующие факты:

1. Что Джон Локк и мистер Молинье были расположены к вольнодумству.

2. Что (по авторитету Локка) Толанд обладал способностями недюжинного порядка.

3. Что Толанд был несправедливо преследуем и встретил сочувствие либералов.

Толанд, получив предвкушение мести своей страны, удалился на два года в Германию, где его приветствовали первые ученые того века. Услышав, что Палата конвокации в Лондоне собирается объявить две его работы еретическими («Христианство без тайн» и «Аминтор»), он поспешил в Англию и опубликовал два письма к пролокутору, которые так и не были представлены на рассмотрение конвокации. Он настаивал на том, чтобы его выслушали в его собственной защите, прежде чем будет вынесен приговор его работам; но, как обычно, в этом желании ему было отказано. Юридическая трудность помешала епископам преследовать работы, и Толанд дал миру полный отчет в своем «Vindicius Liberius».

«Письма к Серене», написанные в смелой, честной и решительной манере, стали следующими произведениями Толанда. Первое письмо посвящено «Происхождению и силе предрассудков». Оно основано на размышлении Цицерона о том, что все предрассудки проистекают из моральных, а не физических источников, и хотя все признают непогрешимость чувственного восприятия, все стремятся исказить суждение с помощью ложных метафор и несправедливых предпосылок. Толанд прослеживает развитие суеверий от рук акушерки до рук священника и показывает, как няня, родитель, школьный учитель, профессор, философ и политик — все объединяются, чтобы исказить человеческий разум заблуждениями, сопровождающими человека с детства, в школе, в колледже и в миру. Как ребенок ослепляется идеей, а взрослый — словом. Второе письмо — «История бессмертия души среди язычников». Одна дама читала «Федон» Платона и заметила, как Като мог черпать утешение в скользких и расплывчатых предположениях этого многословного диалога. Поэтому Толанд для ее просвещения составил список представлений древних на этот счет, анализируя (по ходу дела) различные фазы басен об Элизиуме, Хароне, Стиксе и т. д., выводя их все из представлений древних египтян. Толанд полагал, что эта идея возникла в народе, подобно нашим историям о ведьмах, призраках и феях, а впоследствии была защищена философами, которые стремились обуздать свои страсти, находя аргументы для своих суеверий, и таким образом возникновение их экзотерических и эзотерических доктрин стало первым фундаментом веры в бессмертие души. Третье письмо посвящено «Происхождению идолопоклонства» или, как его можно было бы назвать, истории человеческих глупостей. Он прослеживает причины, происхождение и науку суеверия — его феномены и приверженцев, доказывая, что все жертвоприношения, молитвы и обычаи идолопоклонства одинаковы во все века, они различаются лишь языком и приспособляемостью к климату, и что с падением судебной астрологии идолопоклонство получило свой величайший удар, ибо пока люди думали, что священники могут управлять судьбой, они боялись их, но когда эта идея была разрушена, она устранила ужас, который так долго существовал как непосредственный объект между человеком и этим жреческим тираном.

В четвертом письме, адресованном «Джентльмену в Голландии, показывающем, что система философии Спинозы лишена каких-либо принципов или оснований», и в заключительной статье Толанд утверждает, что «движение присуще материи», в ответ на некоторые замечания знатного друга по вышеуказанному поводу. В пятнадцатом разделе этого аргумента Толанд опровергает утверждение о том, что если бы движение было неразрывно связано с материей, то существовало бы протяжение без поверхности, на которую движение или материя могли бы оказывать свое соответствующее воздействие. Часто используется аргумент: если бы ваза была заполнена каким-либо товаром до предела, где бы осталось место для движения? Мы знаем, что в чайнике с водой, если нет выхода для пара (который является движением воды), чайник взорвется. Толанд говорит: «Вы признаете, что большинство тел находятся в реальном движении, что не может быть аргументом в пользу того, что они всегда были таковыми или что нет других тел в состоянии покоя». Я согласен, что такое следствие не обязательно вытекает из этого, хотя само по себе это может быть правдой. Но, тем не менее, нелишне рассмотреть, насколько далеко простирается это реальное движение и насколько оно допускается, прежде чем мы перейдем к рассмотрению покоя. Хотя материя вселенной везде одна и та же, однако, согласно ее различным модификациям, она мыслится разделенной на бесчисленные частные системы, вихри или водовороты материи; и они, в свою очередь, подразделяются на другие системы, большие или меньшие, которые зависят друг от друга, как каждая из них зависит от целого в своих центрах, текстурах, строении и связности. Наше солнце является центром одной из больших систем, которая содержит множество малых внутри сферы своей активности, как и все планеты, которые движутся вокруг него; и они подразделяются на меньшие системы, которые зависят от них, как его спутники сопровождают Юпитер, а луна — Землю; Земля, в свою очередь, делится на атмосферу, почву, воду и другие основные части; они, в свою очередь, на растительное, животное и минеральное царства. Теперь, поскольку все они связаны друг с другом, их материя взаимно переходит друг в друга, ибо земля, воздух, огонь и вода не только тесно смешаны и объединены, но также взаимозаменяемы, трансформируясь в вечном круговороте: земля становится водой, вода — воздухом, воздух — эфиром и так далее в смесях без конца и числа. Животные, которых мы уничтожаем, способствуют нашему сохранению, пока мы не будем уничтожены, чтобы сохранить другие вещи, и не станем частями травы, или растений, или воды, или воздуха, или чего-то еще, что помогает создавать других животных, а они — друг друга или других людей, и эти снова превращаются в камень, или дерево, или металлы, или минералы, или снова в животных, или становятся частями всего этого и множества других вещей, животных или растений, ежедневно потребляя и пожирая друг друга — так верно, что все живет за счет уничтожения другого. Все части вселенной находятся в этом постоянном движении разрушения и порождения, порождения и разрушения, и признано, что большие системы имеют свои непрекращающиеся движения так же, как и мельчайшие частицы, сами центральные глобусы вихрей вращаются вокруг своей оси, и каждая частица в вихре тяготеет к центру. Наши тела, как бы мы ни льстили себе, не отличаются от тел других существ, но, подобно им, увеличиваются или уменьшаются за счет питания или выделения, за счет нарастания, транспирации и другими способами, отдавая некоторые части нашего тела другим телам и получая взамен их части, не будучи совсем теми же вчера, что сегодня, и не оставаясь теми же завтра, пребывая в вечном потоке, подобно реке, и при полном распаде нашей системы после смерти становясь частями тысячи других вещей одновременно, наши тела частично смешиваются с пылью и водой земли, частично выдыхаются и испаряются в воздух, разлетаясь в столь многие разные места, смешиваясь и соединяясь с многочисленными вещами.

«Никакие части материи не привязаны к какой-либо одной фигуре или форме, постоянно теряя и меняя свои фигуры и формы, то есть находясь в вечном движении, погружаясь, или изнашиваясь, или стираясь в порошок, или растворяясь другими частями, приобретая их фигуры, а те — их, и так далее непрерывно: земля, воздух, огонь и вода, железо, дерево и мрамор, растения и животные, будучи разреженными, сгущенными, разжиженными, застывшими, растворенными, коагулированными или любым другим способом переходящими друг в друга. Весь лик земли ежеминутно являет эти мутации нашим глазам, ничто не остается численно тем же в течение часа; и эти изменения, будучи лишь различными видами движения, являются, следовательно, неоспоримыми следствиями универсального действия. Но изменения в частях не производят никаких изменений во вселенной; ибо очевидно, что постоянные изменения, последовательности, революции и трансмутации материи не вызывают в ней никакого приращения или уменьшения, не более чем какая-либо буква добавляется или теряется в алфавите из-за бесконечных комбинаций и перестановок его в столь многие различные слова и языки, ибо вещь не успевает покинуть одну форму, как принимает другую, покидая, так сказать, театр в одном наряде и появляясь снова в новом, что создает вечную молодость и бодрость, без какого-либо упадка или дряхлости мира, как некоторые ошибочно воображали, вопреки разуму и опыту; мир, со всеми его частями и видами, во все времена продолжает оставаться в том же состоянии».

«Но виды все же продолжают существовать путем размножения, несмотря на распад индивидов, и смерть наших тел — это лишь материя, которая собирается облачиться в какую-то новую форму; оттиски могут меняться, но воск остается прежним, и, по сути, смерть — это то же самое, что и наше рождение; ибо как умереть — значит лишь перестать быть тем, чем мы были раньше, так и родиться — значит начать быть тем, чем мы не были прежде. Учитывая бесчисленные последовательные поколения, населявшие этот земной шар, возвращающиеся после смерти в общую массу оного, смешивающиеся со всеми другими его частями, и к этому — непрерывное, подобное реке течение и транспирацию материи ежеминутно из тел людей, пока они живут, а также их ежедневное питание, вдыхание воздуха и другие добавления материи к их объему; кажется вероятным, что нет такой частицы материи на всей земле, которая не была бы частью человека. И это рассуждение не ограничивается нашим собственным видом, но остается верным для каждого порядка животных или растений, или любых других существ, поскольку все они были разрешены друг в друга посредством непрекращающихся революций, так что нет ничего более верного, чем то, что каждая материальная Вещь есть все Вещи, и что все Вещи — лишь проявления одного».

В своем ответе Уоттону, который нападает на эти «Письма к Серене», Толанд говорит, что они были адресованы «даме, самой образованной в то время в мире». Имя этой дамы, вероятно, навсегда останется тайной.

В 1718 году он опубликовал знаменитую работу «Назарянин, или Иудейское, языческое и магометанское христианство», которая произвела огромную сенсацию в то время, когда появилась, и привела к написанию его «Mangonentes» (1720), работы исключительно глубокой и эффективной. В том же году он представил миру «Тетрадим», содержащий «Ходег, или Столп облачный и огненный», который вел израильтян в пустыне, не как чудо, а как вещь, в равной степени практикуемую другими народами; и «Клидофор, или Об экзотерической и эзотерической философии»; и «Гипатию». К этим книгам есть длинное предисловие, «из-под вяза в Бенсбери (или лагере Чебема), на 'заповеднике в южной части Уимблдон-Коммон (1720)». Примерно в это же время появился «Пантеистикон», написанный как карикатура на церковные литургии, который архидиакон Хэр осудил как «чистейший атеизм».

Наряду с вышеперечисленным Толанд написал множество небольших памфлетов; он перевел басни Эзопа и опубликовал поэму под названием «Клито», которая вызвала много шума в то время; и, поскольку она представляла идеальный характер Толанда, мы перепечатали ее в «Лондонском исследователе». Его ранние политические работы считались столь ценными в защите протестантского престолонаследия и продвижении интересов курфюрста, впоследствии короля Англии, что во время одного из своих визитов к этому двору он получил от курфюрстины миниатюрные портреты ее самой и ее семьи.

Ниже приводится каталог работ Толанда, которые еще не были опубликованы, и работы, в которых они упоминаются:—

1. История Сократа (в «Жизни Харрингтона»).

2. Системы богословия разоблачены. Эпистолярная диссертация. («Христианство не таинственно»).

3. История канона Нового Завета. («Назарянин»).

4. Repubiica Mosaica. («Назарянин»).

5. Трактат о традиции. («Тетрадим»).

Было еще несколько других работ, часть из них написана, которые перешли в руки лорда Моулсворта (как мы полагаем), часть из которых была опубликована («История друидов», а также «Джордано Бруно»); но существуют ли они в настоящее время или нет, мы сказать не можем.

Существуют также большие трудности в определении образа жизни Толанда; в одном, однако, мы уверены: он вызывал большое противодействие в свое время, и его поддерживали влиятельные люди. Он редактировал издание «Писем» лорда Шефтсбери и опубликовал работу этого знатного лорда тайно; он вращался среди немецких дворов и выступал на равных с элитой философов и аристократии. Краткие мемуары, предваряющие одну из его работ, представляют собой эпистолярный документ, адресованный знатному лорду. Его знакомство с Локком, Шефтсбери, Коллинзом, Моулсвортом и Молинье должно было проистекать из других причин, нежели его гений, иначе почему Толанд был возвеличен, когда Мандевиль, Чабб и храбрый Вулстон никогда даже не упоминаются? Мы считаем, что существует большая вероятность того, что он был богат — или, по крайней мере, обладал умеренным достатком. Его способности были любопытного порядка. Он казался одним из тех, кто принадлежал к школе, возникшей примерно в его время для пропаганды вольнодумства, но скованной догмой. Его университетское образование привило ему раннюю любовь к мертвым языкам, и он придерживался мнения древних, что экзотерические или эзотерические методы все еще в силе. Из тщательного изучения работ «Отцов» и современных им книг язычников он вообразил, что все суеверия в мире различаются лишь по степени — что религия была лишь органической причиной суеверия, аргументы, приводимые в ее пользу философами для умиротворения черни. С этой идеей (в основном) был согласен Вулстон, хотя его яростные «Рассуждения», адресованные необразованным, содержали в себе зародыш их внутренней популярности. И все же даже работы Вулстона, несмотря на их грубую внешность, имели внутри себя нечто большее, чем то, что могли оценить люди, или даже нынешнее поколение вольнодумцев может всегда понять; ибо под этой непревзойденной жилкой сарказма в каждом случае было эзотерическое видение, которое охватывало смысл, в котором ранние христиане понимали евангелия, и представляло их в том же масштабе, что и работы древних. Знаменитый Уильям Уистон был еще одним, кто интерпретировал Писание подобным образом. Все эти писатели были бы сведенборгианами, если бы не было вольнодумства, в то время как Уистон был бы атеистом, если бы не было представителя этой школы. Мы не считаем Толанда, таким образом, абсолютным деистом. В то время эпоха еще не продвинулась настолько, чтобы допустить библейского ученого в список крайне прогрессивных; и когда человек провел все свое детство в сектантской семье, а юность и раннюю зрелость — в университете, невозможно сбросить одним махом все свои прошлые идеи; он может быть свободен в мыслях и доблестен в речах, все же энциклопедия лет висит на нем как тормоз для того крайнего развития, к которому он стремится, но не может заставить свои страсти следовать за ним. Не то чтобы мы хотели каким-либо образом заметить, что Толанд был сравнительно позади своего века, но что даже в своих более смелых работах он все еще имел смутное представление о том, что Писание частично вдохновлено, хотя и покрыто массой церковного многословия.

Также кажется загадкой, как работы Вулстона могли быть осуждены, его личность схвачена, в то время как в случае с Толандом мы не слышим ничего, кроме того, что его работы были сожжены. Почему Конвокация была так бездеятельна? Зачем делать пустые угрозы и позволять своей жертве разгуливать на свободе! Было ли это потому, что у одного были влиятельные друзья, а у другого их не было? Или это было потому, что в ранней части карьеры Толанда невидимая рука Болингброка сдерживала хватку преследования? Или память о Шефтсбери была столь почитаема, что его друг остался нетронутым! Эти подробности мы не можем узнать, но они займут место среди других параллельных случаев, как когда то же правительство преследовало Пейна и дало Гиббону синекуру, или ближе к нашим временам, когда ряд людей были заключены в тюрьму за атеизм, а сэр Уильям Моулсворт публиковал подобные взгляды без препятствий.

В «Истории бессмертия души» Толанд дает следующее объяснение относительно экзотерических и эзотерических доктрин Пифагора: — «Сам Пифагор не верил в переселение душ, которое сделало его имя столь знаменитым для потомства; ибо во внутренней или тайной доктрине он не имел в виду ничего иного, кроме вечного круговорота форм в материи, тех непрекращающихся превращений и изменений, которые превращают все во все, а все — во что угодно; как овощи и животные становятся частью нас, мы становимся частью их, и оба становятся частями тысячи других вещей во вселенной, каждая превращаясь в воду, вода — в воздух и т. д., и так далее в смесях без конца и числа. Но во внешней или популярной доктрине он навязывал толпе двусмысленное выражение, что они должны стать различными видами зверей после смерти, чтобы тем самым более эффективно удержать их от порочности.... Хотя поэты украшали свои произведения мнением о бессмертии души, все же большое их число полностью отвергало его, ибо Сенека был не одинок, говоря:—

«Нет ничего после смерти, и сама смерть — ничто, Быстрого бега лишь крайний предел; Тогда пусть святые потеряют всю надежду на рай, А грешники оставят свои мучительные страхи ада».

Мы теперь оставляем Джона Толанда вне нашего поля зрения. Он был одним из самых честных, храбрых, правдивых и ученых старых деистов. Его память будет нестись на крыльях столетий, и если когда-нибудь действительно наступит истинное тысячелетие, имя этого выдающегося вольнодумца займет одну из самых ярких ниш в его Пантеоне Достойных.

А. К.

ГРАФ ДЕ ВОЛЬНЕ.

Константин Франсуа Шассбёф, де Вольне, родился 3 февраля 1757 года в Краоне, в Анжу. Его отец, выдающийся адвокат, не желая, чтобы его сын носил фамилию Шассбёф, решил, что он должен принять фамилию Буажире. Под этим именем Константин Франсуа был впервые известен в мире, обучаясь в колледже Ансени и Анже. Впоследствии он начал свои восточные путешествия, сменив имя на Вольне.

В возрасте семнадцати лет, став самостоятельным и обладая 50 фунтами стерлингов в год, унаследованными от матери, он отправился в Париж, чтобы изучать науки, предпочитая медицину и физиологию, хотя уделял большое внимание истории и древним языкам. Унаследовав наследство в 240 фунтов стерлингов, он посетил Египет и Сирию, отправившись пешком, с рюкзаком за спиной, ружьем на плече и своими 240 фунтами в золоте, спрятанными в поясе. Когда он прибыл в Египет, он заперся на восемь месяцев в коптском монастыре, чтобы выучить арабский язык; после чего начал свои путешествия по Египту и Сирии, вернувшись во Францию после четырехлетнего отсутствия и опубликовав свое «Путешествие в Египет и Сирию», которое было признано французской армией после завоевания Египта единственной книгой, «которая никогда их не обманывала». Французское правительство назначило его директором торговли и сельского хозяйства на Корсике, но, будучи избранным депутатом третьего сословия от сенешальства Анжу, он ушел с государственной должности, придерживаясь максимы, что национальный депутат никоим образом не должен быть пенсионером. Он выступал против всех тайных совещаний и хотел допустить избирателей и граждан. Он был назначен секретарем 23 ноября 1790 года, и в дебатах, возникших по поводу права короля определять мир и войну, Вольне предложил и провел резолюцию о том, что «Французская нация с этого момента отказывается от ведения любой войны, направленной на увеличение своей территории». В 1792 году он сопровождал Поццо ди Борго на Корсику по приглашению многих влиятельных жителей, которые искали его знаний. На Корсике он познакомился с Наполеоном Бонапартом, который был тогда артиллерийским офицером; и несколько лет спустя, услышав, что Бонапарт получил командование армией Италии, Вольне воскликнул: «Если обстоятельства будут благоприятствовать ему, мы увидим голову Цезаря на плечах Александра». Когда Вольне вернулся в Париж, он опубликовал «Отчет о состоянии Корсики». Впоследствии он был назначен профессором истории, привлекая большую аудиторию; но Нормальная школа была закрыта, и он отплыл в Соединенные Штаты Америки в 1795 году. Он был принят Вашингтоном, который публично оказал ему знаки почета и дружбы. В 1798 году Вольне вернулся во Францию и уступил своей мачехе имущество, на которое он имел право после смерти отца, которая только что произошла. Во время своего отсутствия он был избран членом Института. Бонапарт также, по возвращении Вольне, пытался завоевать его уважение и помощь, приглашая его в качестве коллеги в консульстве. Но он отказался от сотрудничества, как и от должности министра внутренних дел.

Редко люди находят так много стимулов «принять должность», как было предложено Вольне; и редко появляются люди, достаточно бескорыстные, чтобы отвергнуть стимулы, предложенные ему тогда. Хотя он отказывался работать с правящими силами того дня, он никогда не переставал работать для народа! Он занимался до последнего года своей жизни тем, что дарил миру ту литературу, которая никогда не будет забыта.

Было бы невозможно заметить все работы, написанные таким неутомимым мыслителем, как «еретик» нашего очерка. Мы должны, однако, упомянуть, что после того, как он был сделан пэром Франции Людовиком XVIII; и когда существовало намерение короновать Людовика, Вольне опубликовал «Историю Самуила, изобретателя королевских коронаций». Эта книга представляет Самуила как самозванца, Саула — как слепое орудие жреческой хитрости, а Давида — как амбициозного юношу. В сентябре 1791 года Вольне представил Ассамблее «Руины, или Размышления о революциях империй», книгу, которая обессмертит его в памяти вольнодумцев. Оригинальность стиля и красноречие выражения не могут не заинтересовать всех, кто ее читает. Мы приводим следующие отрывки из вышеуказанной работы, но поскольку она содержит так много того, что следует прочитать, мы должны вернуться к этой теме в другом номере:—