«Аристотель»

Защищая свою позицию по этому вопросу, Аристотель отрицает (то, что, по его словам, утверждают его оппоненты), что все события происходят по необходимости. Он указывает на общеизвестный факт, что мы привычно обдумываем и советуемся и что событие часто меняется в зависимости от того, принимаем ли мы тот или иной образ действий; чего не могло бы быть (утверждает он), если бы событие могло быть объявлено заранее суждением, с необходимостью или определенно истинным. Что Аристотель понимает под необходимостью, однако, в конечном счете есть не что иное, как постоянная последовательность или соединение, мыслимое им как необходимое, потому что фиксированные цели, к которым стремится Природа, могут быть достигнуты только определенными фиксированными средствами. Этому он противопоставляет Спонтанность и Случай, возмущающие силы, по сути непостоянные и нерегулярные; допуская, конечно, возможность их фиксации, когда они уже произвели эффекты в прошлом, но бросая вызов всякой способности предсказания в отношении тех эффектов, которые они произведут в будущем. Отсюда возникает радикальное различие, которое он проводит в логике между истинностью суждений, относящихся к прошлому (или настоящему) и к будущему.

Но это логическое различие не может быть поддержано, потому что его метафизическая доктрина (на которой оно основано) относительно по сути нерегулярного или случайного не является защитимой. Его оппоненты отказались бы признать, что существует какая-либо сила, по сути или сама по себе нерегулярная, случайная и непредсказуемая. 21 Совокупность Природы состоит из множества последовательностей, каждая из которых постоянна и регулярна, хотя они перемешаны, взаимодействуют и конфликтуют друг с другом таким образом, что результирующие эффекты трудно отнести к их соответствующим причинам и их нельзя рассчитать заранее, за исключением самых высоких научных усилий; часто — никакими научными усилиями. Мы должны отбросить гипотезу Аристотеля, предполагающую силы, по сути нерегулярные и непредсказуемые, как в отношении прошлого, так и в отношении будущего. Прошлое было вызвано силами, которые все регулярны, как бы многообразны и противоречивы они ни были, и будущее будет вызвано подобными же силами: нет такого принципиального различия, какое Аристотель проводит между суждениями о прошлом и суждениями о будущем.

21 Стоики противостояли Аристотелю в этом пункте. Они не признавали никакой логической разницы в характере антифазиса, применяется ли он к прошлому и настоящему или к будущему. Никострат защищал тезис Аристотеля против них. См. Схолии Симпликия к «Категориям», p. 87, b. 30-p. 88, a. 24. αἱ γὰρ εἰς τὸν μέλλοντα χρόνον ἐγκλινόμεναι προτάσεις οὔτε ἀληθεῖς εἰσὶν οὔτε ψευδεῖς διὰ τὴν τοῦ ἐνδεχομένου φύσιν.

Замечания Гоббса по вопросу, обсуждаемому здесь Аристотелем, заслуживают того, чтобы их процитировать («De Corpore», часть II, гл. X, § 5):—

«Но здесь, возможно, кто-то спросит, являются ли необходимыми те будущие вещи, которые называются контингентными. Я говорю поэтому, что в целом все контингентные вещи имеют свои необходимые причины, но называются контингентными по отношению к другим событиям, от которых они не зависят; как дождь, который будет завтра, будет необходимым, то есть исходящим из необходимых причин; но мы думаем и говорим, что это происходит случайно, потому что мы еще не воспринимаем причины этого, хотя они существуют сейчас. Ибо люди обычно называют случайным или контингентным то, чью необходимую причину они не воспринимают; и точно так же они привыкли говорить о вещах прошлых, когда, не зная, было ли сделано что-то или нет, они говорят, что возможно, это никогда не было сделано».

«Поэтому все суждения относительно будущих вещей, контингентных или неконтингентных — как это: «Завтра будет дождь», или это: «Завтра взойдет солнце» — являются либо с необходимостью истинными, либо с необходимостью ложными; но мы называем их контингентными, потому что мы еще не знаем, истинны они или ложны; тогда как их истинность зависит не от нашего знания, а от предшествования их причин. Но есть некоторые, кто, хотя и признают это целое суждение «Завтра либо будет дождь, либо не будет дождя» истинным, все же не хотят признавать его части, как «Завтра будет дождь» или «Завтра не будет дождя», истинными сами по себе; потому что они говорят, что ни то, ни другое не является истинным определенно. Но что такое «определенно истинное», как не истинное в силу нашего знания, или очевидно истинное? И поэтому они говорят лишь то, что еще не известно, истинно это или нет; но они говорят это более туманно и затемняют очевидность истины теми же словами, которыми пытаются скрыть собственное невежество».

Сравните также более полное разъяснение предмета, данное г-ном Джоном Стюартом Миллем в его «Системе логики», кн. III, гл. xvii, § 2:— «Событие, происходящее случайно, может быть лучше описано как совпадение, из которого у нас нет оснований выводить единообразие; возникновение события при определенных обстоятельствах, без того, чтобы у нас были основания на этом основании делать вывод, что оно произойдет снова при этих обстоятельствах. Это, однако, при внимательном рассмотрении подразумевает, что перечисление обстоятельств не является полным. Каким бы ни был факт, поскольку он произошел однажды, мы можем быть уверены, что если бы все обстоятельства повторились, он произошел бы снова; и не только если все, но существует некоторая конкретная часть этих обстоятельств, от которой явление неизменно зависит. Однако с большинством из них оно не связано каким-либо постоянным образом: его соединение с ними называют эффектом случая, чисто случайным. Случайно соединенные факты по отдельности являются следствием причин, а следовательно, и законов; но разных причин и причин, не связанных никаким законом. Поэтому неверно говорить, что какое-либо явление порождено случаем; но мы можем сказать, что два или более явлений соединены случайно, что они сосуществуют или следуют друг за другом только случайно».

Существует, действительно, одно различие между выводами о прошлом и выводами о будущем, которое, возможно, способствовало предложению, хотя и не оправдает позицию, изложенную здесь Аристотелем. В отношении дизъюнкции — «Завтра будет морское сражение, или не будет морского сражения» — ничего более надежного, чем вывод или предвосхищение, невозможно: предвосхищение проницательного человека с полным знанием с большей вероятностью окажется верным, чем предвосхищение глупого человека с малым знанием; однако оба они являются лишь предвосхищениями, неверифицируемыми в настоящий момент. Но если мы обратимся к другой дизъюнкции — «Вчера было морское сражение, или не было морского сражения» — мы уже не в том же положении. Два спорщика, предполагаемые заявляющими так, могли находиться далеко и не иметь иных средств решения сомнения, кроме вывода. Но вывод здесь не является неверифицируемым: существуют или могут существовать свидетели или наблюдатели двух флотов, которые могут дать прямое подтверждение реальности и могут либо подтвердить, либо опровергнуть вывод, отрицательный или утвердительный, сделанный отсутствующим. Таким образом, суждение «Вчера было морское сражение» или другое, «Вчера не было морского сражения», будет верифицируемым или определенно истинным. Существует, конечно, много выводов о прошлом, в отношении которых невозможно получить прямые доказательства. Тем не менее, это случайность; ибо такие прямые доказательства всегда можно предположить или представить как способные быть доставленными в суд. Но в отношении будущего верификация исключена; мы ограничены областью вывода, хорошо или плохо обоснованного. Здесь, следовательно, мы имеем существенное различие между прошлым и будущим. Оно, вероятно, присутствовало в уме Аристотеля, хотя он неверно понимает реальный масштаб его действия и делает его подчиненным своей еще более всеобъемлющей классификации различных одновременных сил (регулярных и нерегулярных), которые, как он предполагает, пронизывают Космос.

В рассматриваемом нами трактате он далее переходит к изложению того, какая расстановка отрицательной частицы составляет специальное или законное отрицание любого данного утверждения, или каковы реальные формы суждения, находящиеся в противоречивой оппозиции к некоторым другим формам, чтобы составить один антифазис. 22 Простейшее суждение должно включать существительное и глагол, либо определенные, либо неопределенные: «не-человек» — это образец неопределенного существительного, «не-бежит» — неопределенного глагола. В любом одном суждении должен быть один субъект и один предикат; даже неопределенное существительное или глагол означают, в некотором смысле, одну вещь. Каждое утверждение включает существительное или неопределенное существительное с глаголом; специальное соответствующее или противоречащее отрицание (составляющее антифазис вместе с первым) включает существительное (или неопределенное существительное) с неопределенным глаголом. Простейшее суждение —

Affirmative.

Contradictory Negative.

Est homo … … … … Non est homo.

Est non homo … … … … Non est non homo.

Здесь только две пары антитетических суждений, или один кватернион. Вышеприведенное является неопределенным суждением (которое может быть либо общим, либо нет). Когда мы универсализируем его или превращаем в общее суждение, мы имеем —

Affirmative.

Contradictory Negative.

Est omnis homo … … … … Non est omnis homo.

Est omnis non homo … … … … Non est omnis non homo.

22 Aristot. De Interpr. p. 19, b. 5, seq.

Вышеприведенные являются образцами наименьшего суждения; но когда мы рассматриваем более крупные суждения, такие как те (называемые tertii adjacentis), где есть два термина помимо «есть», расстановка отрицательной частицы становится более сложной и требует более полного разъяснения. Возьмем в качестве примера утверждение «Есть справедливый человек», истинное отрицание этого — «Не есть справедливый человек». В этих двух суждениях «человек» является субъектом; но мы можем присоединить к нему отрицание, и мы можем рассматривать «не-человек», не менее чем «человек», как отдельный субъект для предикации, утвердительной или отрицательной. Далее, мы можем присоединить «есть» и «не есть» либо к «справедливый», либо к «не-справедливый» в качестве предиката суждения, с «человеком» или «не-человеком» в качестве субъекта. Мы получим таким образом двойной способ антитезиса, или два отдельных кватерниона, каждый из которых содержит две пары противоречащих суждений. Вторая пара первого кватерниона не будет находиться в том же отношении, что и вторая пара второго кватерниона, к суждению, только что упомянутому, а именно — (A) «Есть справедливый человек»; с его отрицанием, (B) «Не есть справедливый человек». 23

23 Aristot. De Interpr. p. 19, b. 19. ὅταν δὲ τὸ ἔστι τρίτον προσκατηγορῆται, ἤδη διχῶς λέγονται αἱ ἀντιθέσεις· λέγω δὲ οἷον ἔστι δίκαιος ἄνθρωπος · τὸ ἔστι τρίτον φημὶ συγκεῖσθαι ὄνομα ἢ ῥῆμα ἐν τῇ καταφάσει. ὥστε διὰ τοῦτο τέτταρα ἔσται ταῦτα, ὧν τὰ μὲν δύο πρὸς τὴν κατάφασιν καὶ ἀπόφασιν ἕξει κατὰ τὸ στοιχοῦν ὡς αἱ στερήσεις, τὰ δὲ δύο, οὔ. [λέγω δὲ ὅτι τὸ ἔστιν ἢ τῷ δικαίῳ προσκείσεται ἢ τῷ οὐ δικαίῳ], ὥστε καὶ ἡ ἀπόφασις. τέτταρα οὖν ἔσται. νοοῦμεν δὲ τὸ λεγόμενον ἐκ τῶν ὑπογεγραμμένων. В этом отрывке слова, которые я заключил в скобки, изменены Вайтцем: я изложу сейчас, что я думаю о его изменении. Вслед за этими словами должна была быть, и, кажется, из Аммония (Schol. p. 121, a. 20) следует, что когда-то была, схема или таблица, располагающая четыре суждения в порядке и расположении, которые мы читаем в «Первой Аналитике» (I. xlvi. p. 51, b. 37), и которым я буду здесь следовать. Но никакой такой таблицы сейчас в нашем тексте нет; у нас есть только перечисление четырех суждений в другом порядке, а затем ссылка на «Аналитику».

Сначала предположим «человека» в качестве субъекта. Тогда мы имеем

(QUATERNION I.)

(A) Est justus homo … … … … (B) Non est justus homo.

(D) Non est non justus homo … … … … (C) Est non justus homo.

Рассматривая отношение, которое последние два из этих четырех суждений (C и D) имеют к первым двум (A и B), простому утверждению и отрицанию, мы видим, что B является законным отрицанием A, а D — отрицанием C. Мы далее видим, что B является следствием C, а D — следствием A, но не vice versâ: то есть, если C истинно, B должно определенно быть истинным; но мы не можем сделать вывод, что если B истинно, то C также должно быть истинным: в то время как если A истинно, D также должно быть истинным; но D может, возможно, быть истинным, даже если A не истинно. Другими словами, отношение D к A и C к B такое же, как если бы привативный термин «несправедливый» был подставлен вместо «не-справедливый»; т.е. если суждение C («Есть несправедливый человек») истинно, то другое суждение B («Не есть справедливый человек») должно определенно быть истинным, но вывод не будет справедлив в обратную сторону; в то время как если суждение A («Есть справедливый человек») истинно, то должно быть также истинным сказать D («Не есть несправедливый человек»), но не vice versâ. 24

24 Ссылаясь на слова, процитированные в предыдущем примечании, я толкую τὰ δὲ δύο, οὔ так же, как Боэций (II. pp. 384-385), а не в согласии с Аммонием (Schol. p. 122, a. 26, Br.), которому, однако, следуют и Юлий Паций, и Вайтц (p. 344). Я считаю невозможным, чтобы эти слова, τὰ δὲ δύο, οὔ, могли означать (как думает Аммоний) сами κατάφασις и ἀπόφασις, поскольку именно то, что Аристотель утверждает, есть отношение этих слов πρὸς τὴν κατάφασιν καὶ ἀπόφασιν, т.е. к утверждению и отрицанию, от которых начали —

(A) Est justus homo … … … … (B) Non est justus homo.

Как слова τὰ μὲν δύο относятся ко второй противоречащей паре (то есть C и D) в первом кватернионе, так слова τὰ δὲ δύο, οὔ обозначают вторую противоречащую пару (G и H) во втором кватернионе. Хотя G и H включены во второй кватернион, они здесь обозначены отрицательным отношением (τὰ δὲ δύο, οὔ), которое они имеют к A и B, первой противоречащей паре первого кватерниона. διχῶς λέγονται αἱ ἀντιθέσεις (строка 20) объясняется и иллюстрируется строкой 37 — αὗται μὲν οὖν δύο ἀντίκεινται, ἄλλαι δὲ δύο πρὸς τὸ οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι προστεθέν. Наконец, Аристотель прямо заявляет, что второй кватернион будет стоять независимо и сам по себе (p. 20, a. 1), заметив его в начале только в отношении к первому.

Таков результат, полученный, когда мы берем «человека» в качестве субъекта суждения; мы получаем четыре суждения, из которых два последних (C и D) относятся к двум первым (B и A) в том же отношении, как если бы они (C и D) были привативными суждениями. Но если вместо «человека» мы возьмем «не-человека» в качестве субъекта суждения («справедливый» или «не-справедливый» являются предикатами, как и раньше), мы получим тогда две другие пары противоречащих суждений; и вторая пара этого нового кватерниона не будет находиться в том же отношении к этим же суждениям B и A. Мы тогда обнаружим, что вместо B и A у нас есть другое отрицание и другое утверждение в качестве соответствующих коррелятов к третьему и четвертому суждениям. Новый кватернион суждений с «не-человеком» в качестве субъекта будет выглядеть так —

(QUATERNION II.)

(E) Est justus non homo … … … … (F) Non est justus non homo.

(H) Non est non justus non homo … … … …

(G) Est non justus non homo.25

Здесь мы видим, что суждения G и H не находятся к B и A в тех же отношениях, что C и D к B и A; но что они находятся в том же отношении к двум совершенно другим суждениям, F и E. То есть, если вместо «не-справедливый» в суждениях G и H мы подставим привативный термин «несправедливый» (превращая таким образом G в «Есть несправедливый не-человек», а H в «Не есть несправедливый не-человек»), отношение G, когда оно таким образом изменено, к F, и отношение H, когда оно таким образом изменено, к E, будет таким же, как было раньше. Или, другими словами, если G истинно, F будет определенно истинным, но не vice versâ; и если E истинно, H будет определенно истинным, но не vice versâ.

25 Aristot. De Interpr. p. 19, b. 36. αὗται μὲν οὖν δύο ἀντίκεινται (две пары — A B и C D — первого кватерниона), ἄλλαι δὲ δύο πρὸς τὸ οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι προστεθέν·

(E) ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος … … … … (F) οὐκ ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος.

(H) οὐκ ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος … … … … (G) ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος.

πλείους δὲ τούτων οὐκ ἔσονται ἀντιθέσεις. αὗται δὲ χωρὶς ἐκείνων αὐταὶ καθ’ ἑαυτὰς ἔσονται, ὡς ὀνόματι τῷ οὐκ ἄνθρωπος χρώμεναι. Вторая αὗται намекает на этот последний кватернион, ἐκείνων — на первый. Я, как и в предыдущем случае, транспонировал суждения три и четыре этого второго кватерниона, чтобы отношение G к F и H к E можно было легче различить.

Мало в Аристотеле глав более неясных и озадачивающих, чем десятая глава «Об истолковании». Таковой ее находили Александр, Гермин, Порфирий, Аммоний и все схоласты. Аммоний (Schol. pp. 121, 122, Br.) сообщает об этих сомнениях и жалуется на нее как на загадку, почти неразрешимую. Трудности остаются даже после длинного примечания Вайтца и буквального перевода М. Бартелеми Сент-Илера.

Суждения, которые мы до сих пор изучали, были неопределенными; то есть они могли быть общими или нет. Но если мы присоединим к ним знак общности и истолкуем их как общие, все, что мы сказали о них, по-прежнему оставалось бы истинным, за исключением того, что суждения, которые диаметрально (или диагонально) противоположны, не были бы оба истинными во многих случаях. Так, возьмем первый кватернион суждений, в котором «есть» присоединено к «человеку», и истолкуем эти суждения как общие. Они будут выглядеть так —

(A) Omnis est homo justus … … … … (B) Non omnis est homo justus.

(D) Non omnis est homo non justus … … … … (C) Omnis est homo non justus.

В этих суждениях, как и в других, упомянутых ранее, то же отношение преобладает между C и B, и между A и D; если C истинно, B также истинно, но не vice versâ; если A истинно, D также будет истинным, но не vice versâ. Но суждения, диагонально противоположные, не будут так часто одинаково истинными: 26 так, если A истинно («Всякий человек есть справедливый»), C не может быть истинным («Всякий человек есть несправедливый»); тогда как в предыдущем кватернионе суждений (неопределенных, и поэтому способных быть истолкованными как не общие) A и C могли оба быть одинаково истинными. 27

26 Aristot. De Interpret. p. 19, b. 35. πλὴν οὐχ ὁμοίως τὰς κατὰ διάμετρον ἐνδέχεται συναληθεύειν· ἐνδέχεται δὲ ποτέ. «Диаметр» или «диагональ» следует понимать в отношении схемы или квадрата, упомянутого в примечании p. 119, связанные суждения стоят в углах, как выше.

27 Схолия Аммония, p. 123, a. 17, Br., объясняет этот весьма неясный отрывок: ἀλλ’ ἐπὶ μὲν τῶν ἀπροσδιορίστων (неопределенные суждения, такие как могут быть истолкованы либо как общие, либо как частные), κατὰ τὴν ἐνδεχομένην ὕλην τάς τε καταφάσεις (суждений диагонально противоположных), συναληθεύειν ἀλλήλαις συμβαίνει καὶ τὰς ἀποφάσεις, ἅτε ταῖς μερικαῖς ἰσοδυναμούσας. ἐπὶ δὲ τῶν προσδιωρισμένων (те суждения, где знак общности прикреплен к субъекту), περὶ ὧν νυνὶ αὐτῷ ὁ λόγος, τῆς καθόλου καταφάσεως καὶ τῆς ἐπὶ μέρους ἀποφάσεως, τὰς μὲν καταφάσεις ἀδύνατον συναληθεῦσαι καθ’ οἱανδήποτε ὕλην, τὰς μέντοι ἀποφάσεις συμβαίνει συναληθεύειν κατὰ μόνην τὴν ἐνδεχομένην· &c.

Именно так Аристотель объясняет различия в значении суждений, возникающие из измененной расстановки отрицательной частицы; различие между (1) «Не есть справедливый», (2) «Есть не-справедливый», (3) «Есть несправедливый». Первое из трех является единственным истинным отрицанием, соответствующим утверждению «Есть справедливый». Второе вовсе не является отрицанием, а утверждением (ἐκ μεταθέσεως, или путем транспозиции, как Теофраст позже назвал это). Третье является утверждением, но привативным. И второе, и третье находятся в одном и том же отношении к первому; то есть истинность первого является необходимым следствием либо второго, либо третьего, но ни одно из них не может быть определенно выведено из первого. Это объясняется еще яснее в «Первой Аналитике», на которую Аристотель здесь делает прямую ссылку. 28

28 Aristot. De Interpr. p. 19, b. 31. ταῦτα μὲν οὖν, ὥσπερ ἐν τοῖς Ἀναλυτικοῖς λέγεται, οὕτω τέτακται.

Вайтц в своем примечании предполагает, что вместо τέτακται мы должны читать τετάχθω. Но если мы предположим, что формальная таблица когда-то существовала в тексте, в порядке расположения, согласующемся с «Аналитикой», это конъектурное изменение было бы ненужным.

Вайтц внес некоторые изменения в текст этой главы, которые кажутся мне отчасти к лучшему, отчасти нет. И Беккер, и Буссемакер (Firmin Didot) сохраняют старый текст; но этот старый текст был загадкой для древних комментаторов, даже до Александра Афродисийского. Я приведу здесь сначала текст Беккера, затем изменения, внесенные Вайтцем: мое собственное мнение не полностью совпадает ни с тем, ни с другим. Я процитирую текст с p. 19, b. 19, опуская часть между строками 30 и 36, которая не относится к обсуждаемому здесь вопросу, в то время как она затемняет законную последовательность рассуждений Аристотеля.

(Беккер.) — Ὅταν δὲ τὸ ἔστι τρίτον προσκατηγορῆται, ἤδη διχῶς λέγονται αἱ ἀντιθέσεις. λέγω δὲ οἷον ἔστι δίκαιος ἄνθρωπος · τὸ ἔστι τρίτον φημὶ συγκεῖσθαι ὄνομα ἢ ῥῆμα ἐν τῇ καταφάσει. ὥστε διὰ τοῦτο τέτταρα ἔσται ταῦτα, ὧν τὰ μὲν δύο πρὸς τὴν κατάφασιν καὶ ἀπόφασιν ἕξει κατὰ τὸ στοιχοῦν ὡς αἱ στερήσεις, τὰ δὲ δύο, οὔ. λέγω δ’ ὅτι τὸ ἔστιν ἢ τῷ δικαίῳ προσκείσεται ἢ τῷ οὐ δικαίῳ (25), ὥστε καὶ ἡ ἀπόφασις. τέτταρα οὖν ἔσται. (Здесь следуют первые пары антитез, или первый кватернион суждений в порядке, как дано) —

(A) ἔστι δίκιος ἄνθρωπος … … … … (B) οὐκ ἔστι δίκιος ἄνθρωπος.

(C) ἔστιν οὐ δίκαιος ἄνθρωπος … … … … (D) οὐκ ἔστιν οὐ δίκαιος ἄνθρωπος.

τὸ γὰρ ἔστιν ἐνταῦθα καὶ τὸ οὐκ ἔστι τῷ δικαίῳ προσκείσεται καὶ τῷ οὐ δικαίῳ (30). — Αὗται μὲν οὖν δύο ἀντίκεινται, ἄλλαι δὲ δύο πρὸς τὸ οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι (38) προστεθέν. (Здесь следуют вторые пары антитез, или второй кватернион суждений, снова в порядке, от которого я отошел выше) —

(E) ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος … … … … (F) Οὐκ ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος.

(G) ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος … … … … (H) Οὐκ ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος.

πλείους δὲ τούτων οὐκ ἔσονται ἀντιθέσεις. αὗται δὲ (второй кватернион) χωρὶς ἐκείνων (первый кватернион) αὐταὶ καθ’ ἑαυτὰς ἔσονται, ὡς ὀνόματι τῷ οὐκ ἄνθρωπος χρώμεναι.

В этом тексте Вайтц делает три изменения:— 1. В строке 24, вместо ἢ τῷ δικαίῳ προσκείσεται ἢ τῷ οὐ δικαίῳ — он читает: ἢ τῷ ἀνθρώπῳ προσκείσεται ἢ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ.

2. В строке 30 он делает аналогичное изменение; вместо τῷ δικαίῳ προσκείσεται καὶ τῷ οὐ δικαίῳ — он читает: τῷ ἀνθρώπῳ προσκείσεται καὶ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ.

В строке 38 вместо προστεθέν он читает προστεθέντος.

Из этих трех исправлений первое представляется мне удачным, но недостаточным; второе — неудачным, хотя отрывок в том виде, в каком он представлен у Беккера, требует поправки; а третье — изменением к худшему.

Цель Аристотеля здесь двояка. Во-первых, объяснить, почему, когда суждения были tertii adjacentis, существовало два кватерниона, или четыре пары антитетических суждений, тогда как в суждениях secundi adjacentis был только один кватернион, или две пары антитетических суждений. Во-вторых, провести различие между первым и вторым кватернионом в суждениях tertii adjacentis.

Первая из этих двух целей обозначена в строке 25, которую, как я полагаю, нам следует читать не путем замены слов Беккера словами Вайца, а путем сохранения слов Беккера и вставки слов Вайца в качестве дополнения к ним. После такого дополнения отрывок будет выглядеть так: λέγω δ’ ὅτι τὸ ἔστιν ἢ τῷ δικαίῳ προσκείσεται ἢ τῷ οὐ δικαίῳ, καὶ ἢ τῷ ἀνθρώπῳ ἢ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ, ὥστε καὶ ἡ ἀπόφασις. τέτταρα οὖν ἔσται. Здесь Аристотель провозглашает причину (οὖν), по которой получается четыре пары суждений; эта причина заключается в том, что ἔστι и οὐκ ἔστι могут присоединяться как к δίκαιος или οὐ δίκαιος, так и к ἄνθρωπος или οὐκ ἄνθρωπος. Обе эти альтернативы должны быть указаны, чтобы обосновать, почему существуют два кватерниона, или четыре пары антитетических суждений. Однако отрывок в чтении Беккера дает только одну из этих альтернатив, в то время как отрывок в чтении Вайца дает только другую. Соответственно, ни одна из них по отдельности недостаточна; но обе, взятые вместе, дают требуемое обоснование и тем самым отвечают цели Аристотеля.

Теперь Аристотель переходит к изложению первого из двух кватернионов, а затем переходит к строке 30, где чтение Беккера неуместно и бессмысленно; но исправление Вайца представляется мне еще хуже, будучи фактически неверным в изложении фактов. Вайц читает: τὸ γὰρ ἔστιν ἐνταῦθα (в первом кватернионе, который только что был изложен) καὶ τὸ οὐκ ἔστιν τῷ ἀνθρώπῳ προσκείσεται καὶ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ. Эти последние слова фактически неверны, ибо οὐκ ἄνθρωπος не появляется в первом кватернионе, а приберегается для второго. В то время как чтение Вайца, таким образом, явно ошибочно, чтение Беккера не утверждает ничего по существу. Бесполезно просто говорить нам, что ἔστι и οὐκ ἔστιν присоединяются как к δίκαιος, так и к οὐ δίκαιος в этом первом кватернионе (ἐνταῦθα), поскольку эта характеристика в равной степени верна и для второго кватерниона (который последует далее), а потому не составляет никакого различия между ними. Чтобы выявить смысл, задуманный Аристотелем, я думаю, нам следует и здесь сохранить слова Беккера и добавить после них некоторые, хотя и не все, слова Вайца. Тогда отрывок выглядел бы так: τὸ γὰρ ἔστιν ἐνταῦθα καὶ τὸ οὐκ ἔστι τῷ δικαίῳ προσκείσεται καὶ τῷ οὐ δικαίῳ, καὶ τῷ ἀνθρώπῳ, ἀλλ’ οὐ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ. Или, возможно, в последнем придаточном предложении могло бы хватить καὶ οὐ τῷ οὐκ ἀνθρώπῳ (будучи меньшим изменением), хотя ἀλλ’ οὐ кажутся более подходящими терминами для выражения смысла. В предлагаемом мною чтении последовательность, задуманная Аристотелем, ясна и понятна. Сначала сказав нам, что ἔστιν и οὐκ ἔστι, будучи попеременно соединены с δίκαιος и οὐ δίκαιος, а также с ἄνθρωπος и οὐκ ἄνθρωπος, составляют два кватерниона, он переходит к изложению отличительной характеристики, принадлежащей первому из двух кватернионов, а именно: что в нем ἔστι и οὐκ ἔστιν соединены как с δίκαιος и οὐ δίκαιος, так и с ἄνθρωπος, но не с οὐκ ἄνθρωπος. Это в точности соответствует истине.

Затем Аристотель переходит ко второму кватерниону, где он указывает в качестве характерного отличия, что появляется οὐκ ἄνθρωπος, а ἄνθρωπος исчезает, в то время как δίκαιος и οὐ δίκαιος остаются включенными, как и в первом. Это ясно провозглашается Аристотелем в строке 37: αὗται μὲν οὖν δύο ἀντίκεινται (ссылаясь на две пары антитетических суждений в первом кватернионе), ἄλλαι δὲ πρὸς τὸ οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι προστεθέν: ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος, ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος, οὐκ ἔστι δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος, ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος, οὐκ ἔστιν οὐ δίκαιος οὐκ ἄνθρωπος. Читая эти слова, ἄλλαι δὲ δύο πρὸς τὸ οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι προστεθέν, применительно ко второму кватерниону, мы видим, что должны были быть какие-то предшествующие слова, исключающие οὐκ ἄνθρωπος из первого кватерниона. Вайц настаивает на необходимости замены προστεθέν на προστεθέντος. Я не согласен с его доводами в пользу этого изменения; последующие слова, стр. 20, строка 2, ὡς ὀνόματι τῷ οὐκ ἄνθρωπος χρώμεναι (προσχρώμεναἰ), являются разумным оправданием для προστεθέν — οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὑποκείμενόν τι προστεθέν очень аналогично οὐκ ἄνθρωπος ὡς ὄνομα.

Эта длинная заметка, имеющая целью восстановить ясность в неясном тексте, покажется вполне оправданной, если читатель обратится к недоумениям и жалобам древних схолиастов, раскрытым Аммонием и Боэцием. Еще до времени Александра (Schol. p. 122, b. 47) существовали расхождения в рукописях Аристотеля; некоторые читали τῷ δικαίῳ (p. 19, b. 25), другие читали τῷ ἀνθρώπῳ. Я думаю, что все они были правы в том, что сохранили, и ошибались только или главным образом из-за пропусков.

После этого весьма тонкого и неясного различия между суждениями secundi adjacentis и tertii adjacentis в отношении применения отрицания, Аристотель касается отношения противоположности между суждениями. Универсальное утверждение Omne est animal justum имеет своей противоположностью Nullum est animal justum. Очевидно, что оба эти суждения никогда не будут истинными одновременно. Но отрицания или противоречия обоих могут вполне быть истинными одновременно: так, Non omne animal est justum (противоречие первого) и Est aliquid animal justum (противоречие второго) могут быть и являются оба одинаково истинными. Если утвердительное суждение Omnis homo est non justus истинно, то отрицательное Nullus est homo justus также должно быть истинным; если утвердительное Est aliquis homo justus истинно, то отрицательное Non omnis homo est non justus также должно быть истинным. В единичных суждениях, везде, где истинно отрицание или отрицание, соответствующее ему неопределенное утверждение (ἐκ μεταθέσεως, на языке Теофраста) также будет истинным; в универсальных суждениях это не всегда верно. Так, если вы спросите: «Сократ мудр?» и получите ответ «Нет», вы вправе утверждать: «Сократ не мудр» (неопределенное утверждение). Но если вы спросите: «Все ли люди мудры?» и ответ будет «Нет», вы не вправе утверждать: «Все люди не мудры». Последнее является противоположностью суждения «Все люди мудры», а две противоположности могут быть обе ложными. Вы вправе объявить только противоречащее отрицание: «Не все люди мудры».

29 Aristot. De Interpet. p. 20, a. 16-30.

Ни неопределенное имя (οὐκ ἄνθρωπος), ни неопределенный глагол (οὐ τρέχει — οὐ δίκαιος) не являются подлинным и истинным отрицанием, хотя и кажутся таковыми. Ибо каждое отрицание должно быть либо истинным, либо ложным; но non homo, если к нему ничего не добавлено, не является более истинным или ложным (даже менее), чем homo. 30

30 Ibid. a. 31, seq.

Перестановка существительного и прилагательного не меняет смысла фразы; Est albus homo эквивалентно Est homo albus. Если бы они не были эквивалентны, существовало бы два отрицания, соответствующих одному и тому же утверждению; но мы показали, что может быть только одно отрицание, соответствующее одному утверждению, чтобы составить Antiphasis. 31

31 Ibid. b. 1-12. Что ἐστὶ λευκὸς ἄνθρωπος и ἐστὶν ἄνθρωπος λευκός означают в точности одно и то же, ни больше, ни меньше — мы могли бы предположить, что Аристотель утвердил бы без всяких доказательств; что он удовлетворился бы ἀπὸ τῶν πραγμάτων πιστοῦσθαι (используя фразу Аммония в части схолий, p. 121, a. 27). Но он предпочитает вывести это как следствие из общего учения, гораздо менее очевидного, чем само утверждение; и, в конце концов, его вывод не является окончательным, как уже заметил Вайц (ad Organ. I. p. 351).

В одном и том же суждении необходимо, чтобы субъект был один и предикат один; если нет, то суждение будет не одним, а двумя или более. И субъект, и предикат, действительно, могут состоять из нескольких слов; но в каждом случае несколько слов должны сливаться, чтобы составить одно полное единство; иначе суждение не будет единым. Так, мы можем приписать человеку: animal, bipes, mansuetum; но эти три сливаются в одно, так что суждение будет единичным. С другой стороны, три термина homo, albus, ambulans не сливаются в один; и поэтому, если мы приписываем все это одному и тому же субъекту, или если мы утверждаем один и тот же предикат относительно всех трех, выражая их все одним словом, суждение будет не одним, а несколькими. 32

32 Aristot. De Interpr. p. 20, b. 13-22.

Аристотель продолжает это замечанием, которое интересно отметить, поскольку мы видим, насколько его обобщения были призваны влиять на реальную практику его времени в отношении диалектических споров. В диалектическом упражнении отвечающий брался защищать тезис, чтобы избежать противоречия между одним ответом и другим, против любых вопросов, которые могли быть заданы оппонентом. И форма вопросов, и форма ответов определялись заранее. Никакой вопрос, который был направлен на получение информации или положительного заявления от отвечающего, не был допустим. Ему предлагалось суждение, и он должен был объявить, утверждает он его или отрицает. Вопрос мог быть задан одним из двух способов: либо только через утверждение, либо путем постановки как утверждения, так и отрицания; либо в форме «Является ли риторика достойной уважения?», либо в форме «Является ли риторика достойной уважения или нет?». На первую форму отвечающий отвечал «Да» или «Нет»: на вторую форму он отвечал, повторяя либо утверждение, либо отрицание, как предпочитал. Но не разрешалось спрашивать его: «Что такое риторика?», чтобы поставить его в необходимость формулировать свое собственное объяснение. 33

33 См. схолии Аммония, p. 127, Br.

Согласно этим канонам диалектического спора, каждый вопрос должен был быть действительно и по-настоящему одним, чтобы допускать определенный ответ в одно слово. Спрашивающий был либо несправедлив, либо неискусен, если он объединял два действительно различных вопроса в одном слове и тем самым принуждал отвечающего либо признать их оба, либо отрицать их оба сразу. Против этого неудобства Аристотель стремится предостеречь, объясняя, каковы условия, при которых одно и то же слово на самом деле включает более одного вопроса. Ранее он уже приводил случай с двусмысленным термином, который влечет за собой такое удвоение: если himation означает и лошадь, и человека, часто будет случаться, что на вопросы относительно himation нельзя будет правдиво ответить ни «Да», ни «Нет». Теперь он приводит другой случай, в котором замешана подобная двусмысленность. Чтобы составить одно суждение, существенно важно, чтобы и субъект был один, и предикат был один; каждый из них, конечно, может называться двумя или тремя именами, но эти имена должны сливаться в одно. Так, animal, bipes, mansuetum сливаются в homo и могут использоваться либо как один субъект, либо как один предикат; но homo, albus, ambulans не сливаются в одно; так что если мы скажем: Kallias est homo, albus, ambulans, суждение будет не одним, а тремя. 34 Соответственно, отвечающий не может дать один ответ на вопрос, столь усложненный. Таким образом, мы находим, что Аристотель закладывает принципы — и, вероятно, никто никогда не пытался сделать это до него — для правильного ведения того диалектического спора, который он столь обильно анализирует в «Топике».

34 Aristot. De Interpret. p. 20, b. 2. seq.; Ammonius, Schol. pp. 127-128, a. 21, Br. Сравните De Sophist. Elench. p. 169, a. 6-15.

Существуют случаи (продолжает он), в которых два предиката могут быть истинно утверждены, взятые по отдельности, относительно данного субъекта, но в которых они не могут быть истинно утверждены, взятые вместе. 35 Каллий — кожевник, Каллий — хороший — оба эти суждения могут быть истинными; однако суждение «Каллий — хороший кожевник» может быть не истинным. Оба предиката являются случайными, присущими одному и тому же индивиду, но не сливаются в одно. Так же мы можем истинно сказать: «Гомер — поэт»; но мы не можем истинно сказать: «Гомер есть». 36 Мы видим по этому последнему замечанию, 37 насколько отчетливо Аристотель приписывал двойное значение est: во-первых, per se, как означающее существование; во-вторых, относительно, как выполняющее функцию связки в предикации. Он говорит нам, в ответ либо Платону, либо кому-то другому из современников, что, хотя мы можем истинно сказать: «Non-Ens есть мыслимое», мы не можем истинно сказать «Non-Ens есть», потому что реальный смысл первого из этих суждений таков: «Non-Ens есть мыслимое не-бытие». 38

35 Aristot. De Interpr. p. 21, a. 7, seq.

36 Ibid. a. 27.

37 Сравните Schol. (ad Anal. Prior. I.) p. 146, a. 19-27; также Eudemi Fragment. cxiv. p. 167, ed. Spengel.

Эвдем рассматривал ἔστιν как один термин в суждении. Александр не согласился с этим и рассматривал его только как связку между терминами, συνθέσεως μηνυτικὸν μόριον τῶν ἐν τῇ προτάσει ὅρων.

38 Aristot. De Interpr. p. 21, a. 32; сравните Rhetorica, ii. p. 1402, a. 5. Замечание Аристотеля, по-видимому, относится к учению, изложенному Платоном в «Софисте», p. 258 — окончание долгой дискуссии, которая начинается на p. 237, о τὸ μὴ ὄν, как говорит нам Аммоний в схолиях, p. 112, b. 5, p. 129, b. 20, Br. Аммоний также ссылается на «Государство»; как если бы Платон изложил одно и то же учение в обоих; что не является фактом. См. «Платон и другие спутники Сократа», том II, гл. xxvii, стр. 447-458, seq.

Аристотель теперь обсуждает так называемые МОДАЛЬНЫЕ суждения — Возможное и Необходимое. Какова подходящая форма Antiphasis в случае таких суждений, где «возможно быть» или «необходимо быть» присоединяется к простому «есть»? После главы немалой длины он объявляет, что форма Antiphasis, подходящая для простого суждения, не подойдет для модального суждения; и что в последнем знак отрицания должен быть присоединен к модальному прилагательному — «возможно», «невозможно» и т. д. Его рассуждение здесь не только запутанно, но и по существу неверно; ибо, по правде говоря, как в одном, так и в другом случае знак противоречащего отрицания должен быть присоединен к связке. 39 От Antiphasis в модальных суждениях Аристотель переходит к законным последовательностям, допустимым в таких суждениях, насколько любое из них может быть выведено из любого другого. 40 Он выставляет четыре таблицы, каждая из которых содержит четыре модальных определения, взаимозаменяемых друг с другом.

1. 3.

1. Possible (physically) to be. 1. Not possible (physically) to be.

2. Possible (logically) to be. 2. Not possible (logically) to be.

3. Not impossible to be. 3. Impossible to be.

4. Not necessary to be. 4. Necessary not to be.

2. 4.

1. Possible (physically) not to be. 1. Not possible (physically) not to be.

2. Possible (logically) not to be. 2. Not possible (logically) not to be.

3. Not impossible not to be. 3. Impossible not to be.

4. Not necessary not to be. 4. Necessary to be.

Аристотель довольно подробно обсуждает эти таблицы и исправляет их, частично заставляя четвертый случай второй таблицы поменяться местами с четвертым случаем первой. 41 Затем он обсуждает, можем ли мы правильно сказать, что «необходимое быть» также «возможно быть». Если нет, то мы могли бы правильно сказать, что «необходимое быть» — «невозможно быть»; ибо одна или другая сторона законного Antiphasis всегда может быть истинно утверждена. Однако это было бы абсурдно: соответственно, мы должны признать, что «необходимое быть» также «возможно быть». Здесь, однако, мы, по-видимому, впадаем в другой абсурд; ибо «возможно быть» также «возможно не быть»; и как мы можем допустить, что то, что «необходимо быть», в то же время «возможно не быть»? Чтобы избежать таких абсурдов с обеих сторон, мы должны различать два модуса Возможного: один, в котором утверждение и отрицание одинаково возможны; другой, в котором возможно только утверждение, потому что оно всегда и постоянно реализуется. Если человек идет в данный момент, мы знаем, что для него возможно идти; и даже когда он не идет, мы говорим то же самое, потому что верим, что он может пойти, если захочет. Он не идет постоянно; и в его случае, как и во всех других прерывистых реальностях, утверждение и отрицание одинаково возможны. Но это неверно в случае необходимых, постоянных и вечных реальностей. С ними нет альтернативной возможности, а только возможность их действия или продолжения действия. Небесные тела вращаются, вечно и необходимо; поэтому для них возможно вращаться; но нет альтернативной возможности; для них невозможно не вращаться. Таким образом, вечная реальность включает одностороннюю, но не двустороннюю возможность. 42

39 Aristot. De Interpret. p. 21, a. 34-p. 22, a. 13. См. примечание Вайца, ad Organ. I. p. 359, который указывает на ошибку Аристотеля, частично отмеченную Аммонием в схолиях.

Правило не действует в суждениях со знаком универсальности, присоединенным к субъекту; но оно, по крайней мере, одинаково для модальных и немодальных суждений.

40 Aristot. De Interpr. p. 22, a. 14-b. 28.

41 Aristot. De Interpr. p. 22, b. 22, λείπεται τοίνυν &c.; Аммоний, Schol. p. 133, b. 5-27-36.

Аристотель также намекает (p. 23, a. 18), что было бы лучше изменить порядок суждений в таблицах и поставить Необходимое перед Возможным. М. Бартелеми Сент-Илер вставил (в примечании к своему переводу, p. 197) таблицы с этим измененным порядком.

42 Aristot. De Interpret. p. 22, b. 29-p. 23, a. 15.

Установив таким образом, что «возможно быть» в этом одностороннем и двусмысленном смысле, но ни в каком другом, является законным следствием «необходимо быть», Аристотель переходит к изложению трехчастного различия, которое удивляет нас в этом месте. «Из сказанного ясно, что то, что есть по необходимости, есть в акте или актуальности; так что если вещи вечные первичны, Актуальность первична по отношению к Возможности. Некоторые вещи, как первые (или небесные) субстанции, являются Актуальностями без Возможности; другие (возникшие и преходящие субстанции), которые первичны по природе, но вторичны по возникновению, являются Актуальностями вместе с Возможностью; в то время как третий класс — это только Возможности, которые никогда не приходят в Актуальность» (такие как наибольшее число или наименьшая величина). 43

43 Ibid. p. 23, a. 21-26.

Теперь предложение, только что переведенное (излагающее доктрину Первой философии Аристотеля, а не логики), по-видимому, решительно противоречит тому, что он сказал тремя строками ранее, а именно: что в одном определенном смысле «необходимо быть» включает и подразумевает «возможно быть»; то есть возможность или потенциальность только одностороннюю, а не двустороннюю; ибо здесь нам говорят, что небесная субстанция есть Актуальность без Возможности (или Потенциальности), так что односторонний смысл этого последнего термина отвергается. С другой стороны, признается и различается третий смысл того же термина; смысл ни двусторонний, ни односторонний, а отрицание обоих. Этот третий смысл едва ли понятен, давая, как он дает, «невозможное Возможное»; это кажется самопротиворечивым описанием. 44 В лучшем случае его можно понять только как предел в математическом смысле; термин, к которому потенциальность может постоянно приближаться все ближе и ближе, но которого она никогда не может достичь. Первая, или двусторонняя, потенциальность — это единственный смысл, одновременно последовательный, законный и соответствующий обычной речи. Сам Аристотель признает, что второй и третий — это двусмысленные значения, 45 отходящие от первого как законного значения; но если бы допускалось двусмысленное отступление в такой степени, термин, поставленный на столь многообразную службу, становится непригодным для точного философского рассуждения. И мы находим это проиллюстрированным противоречием, в которое сам Аристотель впадает в течение нескольких строк. Предложение Первой философии (которое я перевел на последней странице) является исправлением логического утверждения, непосредственно предшествующего ему, поскольку оно подавляет необходимое Возможное, или одностороннюю потенциальность. Но, с другой стороны, то же самое предложение вводит новую путаницу своим третьим разнообразием — «невозможным Потенциальным», отходящим от всякого ясного и последовательного смысла потенциальности и совпадающим только с объяснением Non-Ens, как оно дано Аристотелем в другом месте. 46

44 М. Бартелеми Сент-Илер в примечании к своему переводу (p. 197) справедливо называет это — «le possible qui n’est jamais; et qui par cela même, porte en lui une sorte d’impossibilité». Это противоречит обоим объяснениям δυνατὸν, которые Аристотель дал несколькими строками ранее. 1. δυνατὸν ὅτι ἐνεργεῖ. 2. δυνατὸν ὅτι ἐνεργήσειεν ἄν (p. 23, a. 10).

45 Aristot. De Interpr. p. 23, a. 5. τοῦτο μὲν τούτου χάριν εἴρηται, ὅτι οὐ πᾶσα δύναμις τῶν ἀντικειμένων, οὐδ’ ὅσαι λέγονται κατὰ τὸ αὐτὸ εἶδος. ἔνιαι δὲ δυνάμεις ὁμώνυμοί εἰσιν· τὸ γὰρ δυνατὸν οὐχ ἁπλῶς λέγεται, ἀλλὰ τὸ μὲν ὅτι ἀληθὲς ὡς ἐνεργείᾳ ὄν, &c.

Если мы прочитаем тринадцатую главу «Первой Аналитики» I (p. 32, a. 18-29), мы увидим, что τὸ ἐνδεχόμενον объявляется οὐκ ἀναγκαῖον, и что в определении τὸ ἐνδεχόμενον прямо вставлены слова οὗ μὴ ὄντος ἀναγκαίου. Когда говорится, что τὸ ἀναγκαῖον ἐνδέχεσθαι, это говорится только в двусмысленном смысле ἐνδέχεσθαι — τὸ γὰρ ἀναγκαῖον ὁμωνύμως ἐνδέχεσθαι λέγομεν.

О значении τὸ ἐνδεχόμενον, переведенного выше в таблице как «возможное (логически) быть», и его отношении к τὸ δυνατόν см. Вайц, ad Organ. I. pp. 375-8. Сравните Прантль, Gescht. der Logik, I. pp. 166-8.

46 Aristot. De Interpr. p. 21, a. 32: τὸ δὲ μὴ ὄν, ὅτι δοξαστόν, οὐκ ἀληθὲς εἰπεῖν ὄν τι· δόξα γὰρ αὐτοῦ οὐκ ἔστιν ὅτι ἔστιν, ἀλλ’ ὅτι οὐκ ἔστιν. Τὸ μὴ ὄν — это верное описание того, что Аристотель неправильно называет δύναμις ἣ οὐδέποτε ἐνέργειά ἐστιν.

Тройное перечисление, данное Аристотелем (1. Актуальность без Потенциальности. 2. Актуальность с Потенциальностью. 3. Потенциальность без Актуальности), представляет собой изящную симметрию, которая занимает место философской точности.

Контраст Актуального и Потенциального стоит так заметно в Первой философии Аристотеля и является, при правильном понимании, столь ценным элементом в Первой философии вообще, что мы не можем быть слишком осторожными в отношении тех его неправильных применений, в которые он сам иногда впадает. Смысл Потенциальности, как включающий альтернативу либо утверждения, либо отрицания — «может быть или может не быть» — совершенно существенен для понимания онтологических теорий Аристотеля; и когда он заявляет, что отбрасывает «может не быть» и оставляет только «может быть», это не просто двусмысленный смысл слова, а полный отказ от его подлинного смысла. В обычном разговоре, действительно, мы говорим эллиптически и говорим «Это может быть», когда на самом деле имеем в виду «Это может быть или может не быть». Но последняя, или отрицательная, половина, хотя и не провозглашается прямо, всегда включена в мысль и веру говорящего и понимается слушающим. 47

47 См. Тренделенбург ad Aristot. De Animâ, pp. 303-307.

Многие логики, и сэр Уильям Гамильтон очень решительно, считали Модальность суждений неподходящей для включения в область логики и рассматривали действие Аристотеля по ее включению как один из нескольких случаев, в которых он вышел за законные границы науки. 48 Эта критика, под которой я не могу подписаться, основана на одном своеобразном взгляде на правильное определение и границы логики. Сэр У. Гамильтон устанавливает ограничение категорически, и он вправе делать это для себя; но это вопрос, по которому существует большое разнообразие взглядов среди толкователей, и он не имеет права винить других, кто расширяет его. Моя цель в настоящем томе — объяснить, как этот предмет представлялся Аристотелю. Он был первым автором, который когда-либо пытался представить логику в научном аспекте; и вряд ли справедливо судить его по ограничениям, исходящим от критиков гораздо более позднего времени. И все же, если его судить по этому пункту, я считаю широту, которую он себе позволяет, предпочтительнее ограниченной доктрины сэра У. Гамильтона.

48 См. стр. 143-5 статьи «Логика» в «Дискуссиях по философии» сэра Уильяма Гамильтона — очень ученая и поучительная статья, даже для тех, кто не согласен с большинством ее выводов. Сравните противоположный взгляд, отстаиваемый М. Бартелеми Сент-Илером, «Логика Аристотеля», Предисловие, стр. lxii.-lxviii.

В рассматриваемом нами трактате («Об истолковании») Аристотель объявляет о своем намерении объяснить Суждение или Повествовательную речь, соединение имени и глагола; как отличающееся, во-первых, от двух его составляющих (имени и глагола), взятых по отдельности; во-вторых, от других способов речи, также сочетающих эти два (просительная, вопросительная и т. д.). Всякая речь (говорит он), имя или глагол по отдельности, так же как и суждение в совокупности, является, в первую очередь, знаком определенных психических состояний, общих для говорящего и его слушателей; и, во вторую очередь, знаком определенных вещей или фактов, напоминающих (или коррелирующих с) эти психические состояния. 49 Имя, произнесенное отдельно, и глагол, произнесенный отдельно, являются каждый знаками определенной мысли в уме говорящего, без истины или лжи; Суждение, или соединение этих двух, идет дальше и провозглашает истину или ложь. Произнесенные слова (говорит он) следуют за мыслями в уме, выражая мнение (т. е. веру или неверие), которое содержится в уме; словесное утверждение или отрицание дает выражение ментальному утверждению или отрицанию — чувству веры или неверия — что нечто есть, или что нечто не есть. 50 Таким образом, Аристотель намерен дать теорию Суждения, оставляя другие способы речи риторике или поэтике: 51 суждение он рассматривает в двух различных аспектах. В своем первом, или субъективном, аспекте оно объявляет состояние ума говорящего относительно веры или неверия. Во втором, или объективном, аспекте оно объявляет истину или ложь, коррелирующую с такой верой или неверием, для информации слушающего. Теперь модус, принадлежащий суждению такого рода, в силу его формы, заключается в том, чтобы быть истинным или ложным. Но существуют также другие суждения — другие разновидности повествовательной речи — которые отличаются от Простого или Утвердительного суждения, имеющего форму «есть» или «не есть», и которые имеют отличные модусы, принадлежащие им, помимо того, чтобы быть истинными или ложными. Так, у нас есть Необходимое суждение, объявляющее, что вещь есть так по необходимости, что она должна быть так, или не может не быть так; далее, Проблематическое суждение, провозглашающее, что вещь может быть или не быть так. Эти два модуса прикрепляются к форме суждения и совершенно отличны от тех, которые прикрепляются к его материи как просто утвержденной или отрицаемой; как когда, вместо того чтобы сказать «Джон болен», мы говорим «Джон болен лихорадкой», «Джон опасно болен», с чисто материальной модификацией. Такие наречия, модифицирующие материю, утвержденную или отрицаемую, многочисленны и могут быть разнообразны почти без предела. Но их не следует ставить в одну категорию с двумя только что упомянутыми, которые модифицируют форму суждения и соответствуют состоянию ума, отличному от простой веры или неверия, выраженному простым утверждением или отрицанием. 52 В случае каждого из этих двух Аристотель установил правила (правильные или неправильные) для построения законного Antiphasis и для определения других суждений, равносильных или следующих из данных суждений; правила, отличные от тех, которые применяются к простому утверждению. Когда мы говорим о чем-либо «Это может быть или может не быть», мы провозглашаем здесь только одно суждение, а не два; мы объявляем состояние ума, которое не является ни верой, ни неверием, как в случае Простого суждения, а чем-то колеблющимся между ними; но которое, тем не менее, часто, знакомо каждому и полезно для того, чтобы быть сделанным известным через специальную форму суждения, адаптированную к нему — Проблематическую. С другой стороны, когда мы говорим «Это есть по необходимости — должно быть — не может не быть» — мы объявляем нашу веру и нечто большее, кроме того; мы объявляем, что предположение противоположного тому, во что мы верим, повлекло бы за собой противоречие — я бы противоречил некоторому определению или аксиоме, которым мы уже присягнули на верность. Это, опять же, состояние ума, известное, различимое и одинаковое у всех, субъективно; хотя относительно объективного коррелята — того, что составляет Необходимое, — придерживались нескольких различных мнений.

49 Aristot. De Interpr. p. 16, a. 3-8: ἔστι μὲν οὖν τὰ ἐν τῇ φωνῇ τῶν ἐν τῇ ψυχῇ παθημάτων σύμβολα — ὧν μέντοι ταῦτα σημεῖα πρώτως, ταὐτὰ πᾶσι παθήματα τῆς ψυχῆς, καὶ ὧν ταῦτα ὁμοιώματα, πράγματα ἤδη ταὐτά. Ibid. a. 13: τὰ μὲν οὖν ὀνόματα αὐτὰ καὶ τὰ ῥήματα ἔοικε τῷ ἄνευ συνθέσεως καὶ διαιρέσεως νοήματι — οὔτε γὰρ ψεῦδος οὔτ’ ἀληθές πω. Ib. p. 17, a. 2: λόγος ἀποφαντικὸς, ἐν ᾧ τὸ ἀληθεύειν ἢ ψεύδεσθαι ὑπάρχει. Сравните p. 20, a. 34.

50 Aristot. De Interpret. p. 23, a. 32: τὰ μὲν ἐν τῇ φωνῇ ἀκολουθεῖ τοῖς ἐν τῇ διανοίᾳ, ἐκεῖ δὲ ἐναντία δόξα ἡ τοῦ ἐναντίου, &c. Ib. p. 24, b. 1: ὥστε εἴπερ ἐπὶ δόξης οὕτως ἔχει, εἰσὶ δὲ αἱ ἐν τῇ φωνῇ καταφάσεις καὶ ἀποφάσεις σύμβολα τῶν ἐν τῇ ψυχῇ, δῆλον ὅτι καὶ καταφάσει ἐναντία μὲν ἀπόφασις ἥ περὶ τοῦ αὐτοῦ καθόλου, &c. Ib. p. 17, a. 22: ἔστι δὲ ἡ ἁπλῆ ἀπόφανσις φωνὴ σημαντικὴ περὶ τοῦ ὑπάρχειν τι ἢ μὴ ὑπάρχειν, &c.

51 Ibid. p. 17, a. 5. οἱ μὲν οὖν ἄλλοι (λόγοι) ἀφείσθωσαν· ῥητορικῆς γὰρ ἢ ποιητικῆς οἰκειοτέρα ἡ σκέψις· ὁ δὲ ἀποφαντικὸς τῆς νῦν θεωρίας.

52 Аммоний (в схолиях на De Interpret. p. 130, a. 16, seq., Brand.) относит все модальные суждения к одной категории и считает их количество не бесконечным, конечно, но очень большим. Он приводит в качестве примеров: «Луна меняется быстро; Платон любит Диона страстно». Сэр У. Гамильтон придерживается того же взгляда, что и Аммоний: «Модусы могут быть мыслимы без конца — все должны быть допущены, если допущен хоть один; линия различия, которую пытаются провести, тщетна». (Discussions on Phil. ut sup. p. 145.) С другой стороны, мы узнаем от Аммония, что большинство аристотелевских толкователей, предшествовавших ему, считали простое суждение τὸ ὑπάρχειν модальным; и сам Аристотель, по-видимому, упоминает его так («Первая Аналитика», I. ii. p. 25, a. 1); кроме того, он перечисляет «истинное» и «ложное», которые, несомненно, прикрепляются к τὸ ὑπάρχειν, в качестве примеров модусов (De Interpet. c. 12, p. 22, a. 13). Сам Аммоний протестует против этой доктрины прежних толкователей.

Джон Стюарт Милль («Система логики», кн. I, гл. IV, § 2) пишет: «Замечание подобного рода можно применить к большинству тех различий между суждениями, которые, как говорят, имеют отношение к их модальности; например, различие во времени или глагольной форме: солнце взошло, восходит, взойдет... Обстоятельство времени по праву считается относящимся к связке, которая является знаком предикации, а не к предикату. Если того же нельзя сказать о таких модификациях, как: Цезарь, возможно, мертв; возможно, что Цезарь мертв, то лишь потому, что они подпадают под другую рубрику; по сути, это утверждения не чего-либо, относящегося к самому факту, а состояния нашего собственного ума по отношению к нему, а именно — отсутствия у нас неверия в него. Таким образом, «Цезарь может быть мертв» означает: «Я не уверен, что Цезарь жив»».

Я не знаю, имеет ли Милль в виду, что функция связки в этих проблематических суждениях отличается от таковой в категорических суждениях: я полагаю, что никакой разницы нет. Но его замечание о том, что проблематическое суждение является утверждением о состоянии нашего ума по отношению к факту, представляется мне совершенно справедливым. Только следует добавить, что это в равной степени верно и для категорического суждения. Это одинаково верно для всех трех следующих суждений: 1. Три угла треугольника могут быть или не быть равны двум прямым углам. 2. Три угла треугольника равны двум прямым углам. 3. Три угла треугольника необходимо равны двум прямым углам. В каждом из этих трех суждений задействовано утверждение о состоянии нашего ума, причем в каждом случае — разное состояние. Это субъективный аспект суждения; он относится скорее к форме, чем к содержанию, и может рассматриваться как модус. Комментаторы, предшествовавшие Аммонию, рассматривали его именно так и говорили, что категорическое суждение, как и другие, имеет свой модус. Аммоний не согласился с ними, утверждая, что категорическое суждение не имеет модуса — как стандартная единица или точка отсчета.