«Blackwood's Edinburgh Magazine, февраль 1849»

Вероятно, ни история, ни древности не найдут места в какой-либо будущей статистике Шотландии. Не потому, что они были недостаточно изучены ни в этой связи, ни где-либо еще; но сейчас принято делать их предметом отдельных, независимых эссе — наиболее подходящей формы для изложения всего, что относится к таким вопросам. Хорошая служба, оказанная в этом отделе обоими этими «Описаниями», теперь должна выполняться такими работами, как «Баронские и церковные древности Шотландии», которые имеют это своей единственной целью; и предположение справедливо, что некоторый дополнительный свет на такие вопросы может быть внесен «Parochiale Scoticanum», недавно анонсированным как находящийся в процессе подготовки — хотя наши ожидания нисколько не уменьшились бы от несколько менее грандиозного обещания, чем то, что «каждый человек в Шотландии может получить возможность установить с некоторой точностью первые шаги и постепенный прогресс христианства в своем собственном районе и окрестностях».

Не следует, однако, полагать, что некоторые другие темы, которые регулярно появляются в этом «Новом описании» под заголовком истории, когда-либо исчезнут из любой работы по приходской статистике. Мы имеем в виду то, что можно назвать историей прихода, в отличие от того, что относится к истории страны — заметки о выдающихся личностях и древних семьях, изменениях собственности, территориальных улучшениях, изменениях в социальном состоянии людей. Ни одна часть книги не является более новой или, для надлежащего любопытства, более интересной; и не требуется никаких указаний на справедливое отношение таких вопросов к работе подобного описания.

Если «Новое статистическое описание» содержит, таким образом, некоторые сведения, не совсем подходящие для заявленной цели, то излишество кажется в целом простительным. Но все еще можно спросить, не кажется ли, что некоторые важные и надлежащие вопросы были опущены.

Теперь, учитывая, сколько вещей природы, искусства, институтов и промышленности относится к статистике, мы не ожидаем, что какой-либо сборник охватит все или полностью рассмотрит все такие вещи, которые он охватывает — мы ожидаем несовершенства в деталях.

Соответственно, видно, что некоторые предметы, хорошо описанные в одних отчетах, либо вовсе не затронуты, либо не так полно представлены в других; хотя повод может быть почти таким же. Климат некоторых районов, например, хорошо иллюстрируется тщательными наблюдениями с помощью дождемера и термометра; в некоторых приходах мы информированы о размере сельскохозяйственных владений, количестве плугов, арендной плате за землю; в некоторых мануфактуры, шахты и другие виды промышленности рассматриваются во всех их аспектах. Но для других районов или приходов отчеты по этим предметам отсутствуют; и недостаток заключается не только в том, что такая желательная информация не дается для таких мест, но и в том, что не предоставляются средства для проведения каких-либо общих вычислений для всей страны. Ясно, что были особые причины для менее удовлетворительного представления отдельных приходов в этих отношениях: но для всех таких ошибок, как упущений, так и несовершенств, мы понимаем, что «Новое статистическое описание» имеет одно общее оправдание; которое заключается в следующем.

Для подготовки всеобъемлющей работы по статистике требуются два отдельных усилия. Во-первых, исследование фактов; и во-вторых, задача их упорядочения и представления в отчете. Один из вышеупомянутых теоретиков рассматривает как необходимое разделение труда то, что обе вещи не должны предприниматься одной и той же стороной — особенно потому, что первая, когда предметов много, не может быть выполнена без помощи многих рук, все из которых, как он отмечает, должны быть одновременно искусными и должным образом вознагражденными. Теперь здесь задача исследования и отчетности не была разделена; вся она была возложена, по необходимости случая, на плечи преподобных авторов. Но, поскольку ни одно частное общество не имело средств или полномочий для полного исследования фактов, утверждается, что недостатки, на которые мы намекнули, были по большей части неизбежны.

Мы верим в это; и, признавая, как много духовенству приходилось делать, что могло быть полностью выполнено только правительством, мы лишь обращаем внимание на источники информации, к которым они могли прибегнуть.

По-видимому, к официальным документам обращались тогда, когда нельзя было получить информацию более поздней даты — и главным образом к парламентским отчетам о населении, преступности, образовании и муниципальных делах, из которых приходские отчеты, по-видимому, были дополнены всем необходимым для завершения сводок по графствам. Многое также было получено из отчетов обществ, советов и торговых компаний; этому есть свидетельство в описании каждого значительного города.

По-видимому, изучались и публичные записи, главным образом приходские регистры. Каждый приход имеет запись о сделках своего церковного совета — иногда охватывающую отдаленные периоды. Выписки из них иногда показывают в ясном свете состояние и нравы страны в прежние времена; большего количества таких аутентичных иллюстраций мы могли бы пожелать, и большее могли бы, возможно, предоставить те же источники. Большинство приходов также имеют записи о рождениях или крещениях, браках и смертях. Из них, и только из них, эта работа могла извлечь элементы своего важного раздела жизненной статистики; но насколько они были приспособлены для выполнения этой цели? Несомненно, что они нигде не образуют полного регистра этих событий и что по большей части они очень дефектны. Крещения, по-видимому, вносились в приходской регистр регулярно до 1783 года, когда введение небольшого налога впервые нарушило обычай регистрации; и когда этот налог был отменен, диссидентские группы не желали возобновлять практику. Доля зарегистрированных крещений к рождениям, например, в настоящее время составляет не более одной четверти в Эдинбурге и одной трети в Глазго. Регистр браков также недоступен для статистических целей по причине практики двойной регистрации — в приходе каждой из сторон. Во многих приходах нет записей о захоронениях: в других записи о нищих опущены. Короче говоря, в Европе едва ли найдется страна, которая не предоставляла бы при надлежащих мерах лучшую информацию по этим важным пунктам; и никакое усердие отдельных лиц не может исправить этот недостаток. Поэтому среди постулатов работы, подобной этой, для Шотландии, является то, что ее жизненная статистика должна быть несовершенной.

Книги, относящиеся к истории, гражданской или естественной, институтам или нравам страны, во многих случаях были хорошо изучены; в некоторых — вовсе нет; но, вероятно, в такой же степени из-за отсутствия возможности, как и по любой другой причине.

Тем не менее, после всего использования, которое можно было сделать из отчетов, регистров и книг, оставалось много поводов для запросов. Можно было предположить, что многое из того, что касалось институтов религии, образования и бедных, легко окажется под рукой, поскольку само духовенство наиболее осведомлено в таких вопросах. Но они, по-видимому, взяли на себя труд совершенно иных исследований. Некоторые приложили усилия, чтобы установить количество и занятия населения между десятилетними сроками парламентской переписи. Немногие упустили из виду указать, в связи с сельским хозяйством прихода, количество земли под пашней или под лесом, под пастбищем или под пустошью, и количество соответственно различных видов продукции — факты, которые подразумевают немалую переписку с землевладельцами и землепользователями, и большое усердие в сопоставлении отчетов. Они часто прибегали к помощи минералогов, ботаников, надзирателей горных и производственных работ, чей вклад так же ценен, как могут дать самые полные и зрелые знания. Картинные галереи иногда описываются их владельцами; семейные бумаги иногда раскрывают факты, представляющие некоторый интерес в истории страны. На протяжении всей работы есть признаки, которые нельзя ошибочно принять, большого частного и необычного исследования со стороны преподобных авторов, чтобы выполнить достойным образом работу, которая по своей природе должна была быть распределена по крайней мере между двумя разными сторонами.

Остающиеся недостатки лишь внушают нам надежду, которая была выражена в подобных обстоятельствах, что «распространение этой работы, вынося недостатки в средствах статистической информации на общественное обозрение и привлекая к ним внимание, может в этом отношении также способствовать прогрессу науки». Подразумевается, конечно, что работа, чтобы быть полезной таким косвенным образом, должна обладать достоинствами другого рода. На них может опираться «Новое статистическое описание». Ни одна другая книга не дает такого же понимания различных природных ресурсов страны; ни одна не описывает так хорошо и так искусно наиболее значительные отрасли промышленности и методы их ведения; ни одна не собрала такого разнообразия статистики с такими же широкими средствами для размышлений об их взаимных отношениях. Еще более примечательно, что такая работа, охватывающая, как она это делает, так много за пределами обычной сферы их наблюдения, должна исходить от духовенства; но объяснение заключается в том, что положение и характер этого органа открывают им лучшие средства информации по многим предметам, с которыми они сами совсем не знакомы. Они создали здесь работу, которая, как сборник приходской статистики, стоит особняком, не имея ни соперника, ни подобия ни в одной другой стране, представляя состояние Шотландии в период, к которому она относится, во всех ее аспектах, и тем самым предоставляя средства для определенного сравнения между прошлым и настоящим, такое, какое во всех случаях одновременно естественно и выгодно делать. Особый интерес возникает из необычного разнообразия материала и знакомства авторов с границами, которые они описывают. Это полезная работа, и она будет оставаться таковой долгое время, во многих отношениях, в которых она проливает свет на состояние страны — и, не в последнюю очередь, в местных улучшениях, к которым могут привести ее предложения. Но если бы ее польза была меньше, чем она есть, она все равно оставила бы впечатление уважения к общей интеллигентности и готовности использовать свои возможности на благо общества, которые ее авторы сумели соединить с образцовой преданностью обязанностям своего призвания.

ПОЭЗИЯ СВЯЩЕННОГО И ЛЕГЕНДАРНОГО ИСКУССТВА.

Поэзия священного и легендарного искусства. Миссис Джеймсон.

Мы придерживаемся убеждения, что искусство без поэзии бесполезно — мертво и омертвляет; или, если оно имеет жизненную силу, в его речи нет музыки — нет власти в его красоте. Мы относимся к нему с некоторым презрением и извиняемся за удовольствие, которое оно доставило. Священное и легендарное искусство! Как иначе — как драгоценно — как дарующее жизнь! Материальный и нематериальный мир связаны, так сказать, вместе новой симпатией, вырабатывающей ткань прекрасных идей из золотых нитей Божественного откровения! Под «Священным и легендарным искусством» понимается трактовка религиозных сюжетов, начинающаяся с Ветхого Завета и заканчивающаяся традиционными сказаниями и легендами. Именно из последних старые художники по большей части черпали ту богатую поэзию, которая, сияя на холсте, показывает, даже среди диких ошибок басни, истину чувства, принадлежащую более чистой вере.

Протестантским умом, воспитанным, возможно, в чрезмерном презрении к историям святых и мучеников Римской церкви, сокровища искусства лучшего периода редко понимаются, и еще реже чувствуются в том духе, в котором они были задуманы. Те, для кого они были написаны, не нуждались в холодном исследовании сюжетов. Они принимали их как вещи общеизвестные и религиозно подлежащие принятию, с почитанием, которое мы едва понимаем. Для них картины и статуи были среди их священных вещей и, вместе с архитектурой, говорили и учили с авторитетом, которого книги, бывшие тогда редкими в руках людей, с тех пор почти никогда не достигали. Люди гения чувствовали это уважение, оказываемое их работам, если слишком часто отказываемое им самим; и таким образом к их собственной преданности добавлялось своего рода министерское значение. Их работа становилась долгом и очень часто выполнялась как таковая обитателями монастырей. Помимо их работ в большом масштабе, на стенах и в их монастырях, украшение и иллюстрирование миссалов воплощало религиозное чувство, если в некоторой степени специфическое для состояния работников, жизненной формы и красоты. Сокровищ такого рода бесчисленное множество; но они были скрытыми сокровищами веками. Протестантское презрение к их легендам преследовало долгой ненавистью, а впоследствии долгим безразличием искусство, которое их прославляло. И теперь, когда мы пробуждаемся от этого тупого состояния и начинаем оценивать поэзию религиозного искусства, мы стоим перед благороднейшими произведениями, изумленные и невежественные, и ищем толкователей, и теряем возможность наслаждения в исследовании. Искусство слишком ценно за все, что оно дает, чтобы допустить это полное невежество в отношении сюжетов его излюбленной трактовки. Если для лучшего понимания языческого искусства знакомство с классической литературой считается достойным достижением, то превосходство того, что мы можем назвать христианским искусством, безусловно, делает важным, чтобы мы знали что-то о предметах, которые оно рассматривает. Исследование вознаградит нас также в других отношениях, а также в отношении вкуса. Если мы хотим познать себя, хорошо увидеть работу человеческого ума, под каждой его фазой, каждым его состоянием. И в таком изучении мы будем удовлетворены, возможно, неожиданно, обнаружив добро и красоту, все еще сияющие сквозь неясность многих ошибок, преобладающие и влияющие на наши собственные сердца, и едва ли пожелаем, чтобы баснословное было полностью удалено из умов тех, кто принимает его в преданности, чтобы великая истина в чувстве не была удалена также. Действительно, сами легенды по большей части безвредны и, даже по мере того как они становятся дискредитированными, могут быть истолкованы как не бесполезные аллегории. Если бы мы не отбросили в пуританском рвении искусство с иконоборческим преследованием, «Путь паломника» давно бы стал «золотой легендой» для народа и говорил бы с ними в достойной иллюстрации; и они не были бы религиозно или морально хуже, если бы были проникнуты глубоким вкусом к изящному, прекрасному и возвышенному, которое в силах хорошо культивируемого искусства передать каждому желающему получателю. Это большая ошибка части религиозного мира — смотреть на украшение как на грех или суеверие. Религия не является голой и неукрашенной вещью, и она не может быть так принята без унижения, без того, чтобы сделать слишком низким и подлым поклоняющегося для поклонения. «Свадебная одежда» не была повседневной одеждой. Беднейшие не должны, по выбору, появляться в лохмотьях перед престолом Того, кто облечен в славу, ни с меньшим уважением к своей собственной персоне, чем они использовали бы в присутствии своих лучших. Это было изначально делом, повелением и диктовкой Бога — освятить прекрасное в искусстве, сделав Его поклонение предметом для всякого украшения. Для такой цели были подробные указания для строительства Его храма. И все же как много «религиозных» нашего дня противоречат этому чувству, которое, кажется, приходит к нам не только по естественному инстинкту, но и с авторитетом повеления! Это ухудшенное поклонение, которое предпочитает четыре голые, неукрашенные, побеленные стены подлого молитвенного дома возвышенному и арочному величию и обильному обогащению готического собора. Нам нужна всякая помощь, чтобы поднять каждое чувство над нашими ежедневными пресмыкающимися заботами, и мы должны чувствовать, что мы являемся приемлемыми и приглашенными гостями в доме, слишком великом, просторном и великолепном для нас одних. Даже наше смирение должно быть возвышенным, как и всякое истинное поклонение, ибо мы охотно подняли бы его как подношение к Небесам небес. Оно имеет свой аспект по отношению к Тому, кто снисходит принять, вместе с осознанием низости того, кто предлагает. Хорошо, что глаз и ухо должны видеть и слышать другие звуки и зрелища, чем те, что касаются вещей, не только времени, но и той бедной его части, которая окружает наши ежедневные нужды и дела. Красота и музыка — от вечности и для вечности, и никогда не умрут; и в нашем восприятии их мы делаем себя частью всего, что является бессмертным. Это чувства, которые одухотворенное тело не потеряет. Их культивирование — вещь навсегда; мы сейчас даже здесь больше из-за их обладания в их человеческом совершенстве. Чудесная груда, так тщательно законченная; хоровая служба, звучащий орган и низкий голос молитвы, и, может быть, ангельские формы и блаженные святые в богато раскрашенных окнах: — мы не верим, что все это исключительно изобретение человека, но вдохновение; как данное, мы не спрашиваем, видя, что есть, и признавая величие вокруг нас, гораздо большее, чем мы сами, и поднимая полный ум к величине, эмулирующей ангельский рост. Да — поэтический гений — это высокий дар, с помощью которого одаренные делают открытия и показывают высокие и великие истины, и представляют их, осязаемыми и видимыми, перед миром — архитектурой, живописью, скульптурой, музыкой — делая саму религию более святой вдохновением ее службы. Возьмите человека из его обычного, так сказать, непочтительного привычного состояния и поместите его сюда, чтобы пожить несколько мгновений в этой религиозной атмосфере — как он не похож на себя, и как он осознает это самонеподобие! Хотелось бы, чтобы наши соборы были открыты во все времена! Даже когда нет службы, хотя это могло бы быть более частым, было бы много хорошего общения с собственным сердцем человека, когда, отворачиваясь на время от мирских тревог и спекуляций, посреди того великого торжественного памятника, воздвигнутого во славу его Создателя, и с мертвыми под ногами — мертвыми, которые так же занято ходили по улицам и путям, которые он только что покинул — он взвешивал бы характер своих дел и в освященном месте вдыхал молитву о направлении. Не было бы лишним, чтобы его привели к созерцанию «сюжетного окна» и религиозных эмблем, которыми изобилует; он не преминет, в конце концов, сочувствовать чувству, даже там, где он не кланяется легенде. Он может знать факт, что были святые и мученики — что вера, надежда и милосердие — это реальности — что терпению и любви можно здесь лучше всего научиться, чтобы практиковать их в мире снаружи.

Любопытно, что святые, эти Dii minores, которым посвящено так много наших церквей, все еще сохраняют свое владение. Помимо евангелистов и апостолов, люди мало знают о других многих святых, входя в церкви, которые носят их имена. Немногие из прихожан, подозреваем мы, могли бы дать много отчетов о Св. Панкратии, Св. Маргарите, Св. Вербурге, Св. Дунстане, Св. Клименте, и даже о Св. Георгии, кроме того, что он изображен убивающим дракона и является святым покровителем Англии. И все же они когда-то были «домашними богами» в стране. Это любопытное размышление — это о святых покровителях, и как каждая семья и человек имели своего собственного. Есть большая привязанность в этой старой личной привязанности его собственного ангела к каждому человеку. Это понятие предшествовало христианству и было легко привито к нему: и ангел, который сопровождал от рождения, был лишь вытеснен каким-то святым мертвецом, которого Церковь канонизировала. И коррумпированная церковь потакала суеверию и приписывала чудеса реликвиям; и таким образом, как в старину, они стали в более поздние времена «богами многими». И что это были, как не снова тридцать тысяч божеств, которые, как говорил Гесиод, населяли землю и были стражами людей? И все же, должно быть признано, произошло народное очищение их. Они не являются сводниками порока, которые заражали мораль языческого мира.

Но как языческий мир пришел к ним? Изобрели ли они или где нашли их? И как их характеристики стали такими универсальными, во всех странах отличаясь скорее именем, чем личностью? Самые интеллектуально одаренные люди под солнцем, древние греки, нигде не дают никакого рационального отчета, как они пришли к богам, которым поклонялись. Они принимают их как олицетворения от своих поэтов. Есть теогония Гесиода и боги, как их рисует Гомер. Они вызвали славу искусства; и чудесными были периоды, которые запечатлели на земле их статуи, как если бы весь интеллект людей был поставлен на работу, чтобы они оставили знак и мемориал красоты, чем который никакой век впоследствии не должен показать большего. Мы признаем совершенство в остатках, которые остались нам. Греческое искусство все еще управляет умом каждой страны — весь мир не доверяет любой попытке в противоположном направлении. Превосходство греческой скульптуры отражается обратно на греческую басню, языческую мифологию, из которой она была взята; и, возможно, большая пристрастность отдается той, чем она заслуживает — по крайней мере, мы можем сказать так в сравнении с любой другой. Мы должны быть осторожны, как мы принимаем превосходство искусства за превосходство его предмета. Греки были созданы для искусства больше, чем любой другой народ; если бы их вероучение было отвратительным — а на самом деле оно было непристойным — они украсили бы его всякой красотой идеальной формы. И это достойно внимания здесь, что их поэзия в искусстве была бесконечно красивее, чем их письменная поэзия. Их скульпторы, и, возможно, их художники, о которых мы не имеем права говорить, кроме как по догадкам, и из мнений, сформированных не плохими судьями их дня, действительно стремились к изображению своего рода божественной человечности. Если их изваянные божества не имеют святого покоя, они необычайно свободны от проявления человеческих страстей; тогда как в их поэзии редко даже приличный покой позволен им; они обычно слишком активны, без достоинства и без уважения к моральному кодексу не очень щепетильного века. И все же имеют эти самые языческие боги, даже как их историки поэты рисуют их — ибо это опозорило бы их говорить об их биографах — след лучшего происхождения, чем мы можем собрать из причудливой теогонии. Есть некоторые детали в языческой мифологии, которые указывают на видимый след на странной дороге истории. Многое, мы знаем, было получено из Египта; больше, вероятно, пришло с кадмейскими буквами из Финикии — имя, включающее саму Палестину. Изобретения шли только к коррупциям — оригинал всех вероучений божественности — от откровения. Мы, возможно, не обязаны указывать прямую дорогу или места отдыха этого «santa casa», держащего всех богов Греции, таких красивых в их личном портрете, что мы любим смотреть с чувством Шиллера, хотя их истории не выдержат проверки: но будет достаточно отметить некоторые сходства, которые не могут быть случайными. Так или иначе, как исторические, так и пророческие писания Библии, или повествования из них, достигли Греции, а также других отдаленных земель. Греки имели, в очень ранний период, воплощенными в своих мифах даже личные характеры, как показано в тех писаниях. Давайте, например, не ссылаясь на их Зевса особым образом, найдем в Гермесе или Меркурии греков идентичность с Моисеем. Каковы характеристики обоих? Если Моисей спустился с Горы с повелениями Бога и был подчеркнуто Божьим посланником, так был Гермес посланником с Олимпа: его главной должностью была должность посланника. Если Моисей известен как убийца египтянина, так и Гермес, (и так он чаще называется у Гомера,) Αργειφοντης, убийца Аргуса, надзирателя ста глаз. Моисей вел через пустыню к Иордану тех, кто умер и не достиг обетованной земли; ни он не перешел Иордан. Так был Гермес проводником мертвых, доставляющим их Харону, (и здесь заметьте сходство имени с Аароном, соратником Моисея); ни он не должен был перейти на Елисейские поля.

Затем жезл, змеи — Кадуцей Гермеса, со змеями, обвивающими жезл. Появление Моисея и сияние от его головы, как это обычно изображается, снова представлено в крылатой шапке Гермеса. Есть другие мелкие обстоятельства, особенно некоторые отмеченные в гимне Гермеса, приписываемом Гомеру, которые мы воздерживаемся перечислять, думая, что совпадения, уже упомянутые, достаточно поразительны.

Затем, снова, идея змея греческой мифологии, откуда она пришла, и убийство его сыном Зевса — и само его имя, Пифон, змей коррупции? И в этом смысле он был донесен до сего дня как эмблема в христианском искусстве. Но, чтобы вернуться на мгновение, этот исход израильтян из Египта, нет ли упоминания о нем у Гомера? Мы думаем, есть намек, который указывает на знание по крайней мере части той истории — предыдущее рабство, принуждение к работе и последующая готовность египтян быть «ограбленными». Улисс, давая ложный отчет о себе, если мы правильно помним, Эвмею, говорит, что он пришел из Египта, где он был купцом, что король той страны захватил его и всех его людей, которых он заставил работать, но что в конце концов он нашел благосклонность и ему было позволено уйти со своим народом; добавляя, что он собрал много имущества от народа Египта, «ибо все они давали».

"Πολλὰ αγειρα,

Χρηματ' Αἰγυπτίους ἄνδρας, διδοσαν γαρ ἄπαντες."

Мы не имеем в виду придавать большое значение этой цитате, и лишь думаем, по крайней мере, что она показывает характеристику египтян, как повествуется Моисеем; и никогда не встречав никакого намека на это, ни действительно на нашу параллель между Моисеем и Гермесом, которую она может казаться поддерживать, мы сочли ее достойной этого краткого уведомления.

Мы воображаем, что прослеживаем историю причины падения человека в поедании семени граната, которое обрекло Прозерпину на половину существования в адских регионах. Может ли быть что-либо более поразительное, чем «Прометей прикованный» Эсхила? Откуда могло прийти такое понятие, что человек-бог будет, за свою любовь к человечеству, (за принесение огня с небес,) страдать агонии, пригвожденный не на кресте, конечно, но на скале, и, в описании, распятый? «Это, некоторым образом, — говорит г-н Суэйн, который с большой силой перевел эту странную пьесу Эсхила, — христианская поэма языческого автора, предвещающая оппозицию и примирение Божественной справедливости и Божественной любви. Откуда могло быть получено возвышенное понятие предмета этой драмы, бесполезно спекулировать. Некоторые даже предполагают, что ее автор должен был быть знаком со старыми еврейскими пророками».

Даже введение Ио в сказание наводит на размышления — дева-мать, которая должна была так странно зачать (и это тоже дано в пророчестве) чудесным образом.

"Jove at length shall give thee back thy mind,

With one light touch of his unquailing hand,

And, from that fertilising touch, a son

Shall call thee mother."

Та, к которой Прометей так обращается, —

"In that the son shall overmatch the sire."

—"Of thine own stem the strong one shall be born."

Затем снова Самсон переходит в египетского или тирийского Геркулеса, чтобы потерять свою жизнь от другой Далилы в Деянире. Откуда пророческие Сивиллы, откуда и что Элевсинские мистерии? и тот странный проблеск их в значительном отрывке «Алкестиды», где восстановленный из мертвых должен воздерживаться от речи до третьего дня — продолжительность ее посвящения Аиду!

"Ὁύπω δέμις σοι τησδε προσφωνηματων,

Κλύειν, πρίν ἄν θεωισι τοῖσι νερτέροις

Αφαγνῖσηται, καὶτρίτον μολῃ φαος."

Мы могли бы широко войти в мистерии языческой мифологии и обнаружить странные совпадения и сходства, но это увело бы нас слишком далеко от нашего настоящего предмета. Наша настоящая цель — показать, что мы склонны приписывать слишком много греческой басне, когда мы приписываем ей всю красоту, которую греческое искусство выработало из нее. Ибо, на самом деле, происхождение этой баснословной поэзии находится за пределами их в далеком времени; и ими как испорчено, лишенное своего реального величия, и одновременно великолепной и прекрасной красоты! Насколько больше, тогда, это наше, чем их, так как оно выводимо из того высокого откровения, которое является частью христианской религии. Мы упускаем из виду, в превосходстве греческого искусства, гораздо лучшие материалы для всего искусства, которые мы в нашей религии обладаем и всегда обладали. У греков было инстинктом любить прекрасное, чувственное и интеллектуальное: это было частью их природы — открывать его или создавать его. Они изготовили бы его из любых материалов; и ухудшенными, действительно, были те, что попали им в руки. И даже это излишество их любви, по крайней мере в их поэтах, заставило чувственное преодолеть интеллектуальное; но гораздо выше, чем интеллектуальное — небесное, духовное — они не имели: их высший предел в моральном смысле был возвышенной гордостью: они не имели понятия о возвышенном смирении. Их высшее божество было насколько ниже низшего порядка ангелов, которые ждут вокруг небесного престола и поклоняются, — низко, как их Олимп, где они поместили своего Зевса и всю его группу, к христианским «небесам небес», которые все же не могут содержать универсального Создателя. Это плохой вкус, действительно, в нас, как некоторые делают, давать им пальму первенства обладания лучшим полем — поэтическим полем для упражнения искусства. «Христианское и легендарное искусство» имеет принцип, который никакое другое искусство не могло иметь, и который их, конечно, не имело; они были чувственными из необходимости своей природы, не имея этого принципа. Мы должны приписать все, что они оставили нам, их мастерству, их гению: чудесным оно было, и чудесные вещи оно совершало; но, в конце концов, мы восхищаемся больше, чем любим. Их божественное было лишь великим и суровым покоем; их прелесть — лишь совершенством человеческой формы. И так велики они были в этом своем гении, что памятники языческого искусства выше языческого вероучения; ибо в тех преобладало нечувственное.

Давайте предположим, что дар их гения был отложен до христианской эры — как поэтические предметы, вся их мифология была бы отложена в сторону для гораздо лучшего принятия; и мы сейчас повсеместно признавали бы, как прекрасны и как велики, как полны и щедры, для поэзии и для искусства, вечно текущие фонтаны, бьющие жизнью, дающие изобилие с той высокой горы, к виду которой Пинд не может поднять свою голову, ни показать свои бедные Кастальские ручьи. «Боги Греции», знаменитые «боги Греции», что они по сравнению с иерархией небес — ангелами и архангелами, и всем воинством — силами, властями, приветствующими допуск в блаженные регионы святых, одухотворенных и после смерти не умирающих более — прославленных? Какая прелесть подобна прелести престольной целомудренности? Грации и Музы в их совершенстве мраморной красоты — что они по сравнению с верой, надеждой и милосердием, и скрытыми добродетелями, которые, как наши ангелы, окутывают себя? Когда они стали предметами для нашего христианского искусства, тогда было впервые изобретено истинное выражение в драпировке. «Христианскому и легендарному искусству» не отказано в обнаженном теле; но ни одно другое не сделало драпировку такой живой, говорящей поэзией. Есть достоинство, грация, сладость в драпировке средневековой скульптуры, которая в равной степени командует нашим восхищением, и более нашим почтением и нашей любовью, чем древние статуи, задрапированные или обнаженные. И это выражение поэзии Писания — представленный язык, «облечение силой», «одежда праведности». Мы часто слоняемся вокруг наших старых соборов и смотрим вверх с удивлением на изуродованные остатки как на новый тип красоты, сияющий сквозь неясность так называемых темных веков. Любители искусства, как мы претендуем быть, во всех его формах, мы заявляем без колебаний, что мы не обменяли бы их — то есть, потеряли бы их как никогда не существовавшие — на все, что греческое искусство оставило нам. Даже сейчас, какая сила у нас есть, чтобы восстановить эти образцы выразительного мастерства, сломанные и изуродованные, как они были низким и непутевым рвением? Мы утверждаем далее, в целом, что работы «христианского и легендарного искусства» в живописи, скульптуре и архитектуре бесконечно превосходят работы всей греческой древности, как источник их вдохновения выше и чище: мы, тоже, удивлены полным согласием одного с другим, показывающим один ум, один дух — преданность. Мы решительно настаиваем на этом, что был гораздо более высокий характер и равная сила в христианском искусстве по сравнению с языческим. Это должно быть так, и это так. Оно было слишком долго отложено в сторону в мнении мира (часто временном и плохо сформированном), чтобы установить низшее. Эта страна, в частности, уступила холодное пренебрежение к этим прекрасным вещам, в постыдном и ленивом согласии с низким, безвкусным, деградирующим пуританством, которое изуродовало и уничтожило бы их полностью, если бы могло, как оно поступило бы с каждым и всем прекрасным.

Даже при первом подъеме этого христианского искусства превосходство принципа, который двигал художниками, было видно через их недостаток знания искусства как искусства. Преданный дух очевиден; чувство чистоты, которое одухотворяло человечество с его небесной яркостью, притупляет несовершенства стиля, выбрасывая из наблюдения второстепенные и грубые части. Часто, в несоответствующем присутствии вещей, вульгарных в деталях привычек и манер, ангельское чувство стоит воплощенным, чистым и нетронутым, как если бы художник, когда он доходил до этого, чувствовал святую землю и снимал обувь со своих ног. Прошло немного времени, прежде чем искусство стало равным всей работе. Есть произведения даже раннего времени, которые еще не имеют равных, и, по силе над сердцем и суждением, стоят гораздо выше сравнения с любыми предшествующими работами хваленой древности.

Возьмем лишь полное воплощение всей ангельской природы: что в христианском искусстве может сравниться с ним? Как непохожи на них холодные олицетворения крылатых «Побед» — хотя даже они были заимствованы — служащие и поклоняющиеся ангелы нашего искусства, которые то низводят небесный рай к святым на земле, то сопровождают их и молятся вместе с ними на их пути ввысь, среди отступающих и славных облаков небесных! Взгляните на надгробные памятники греческого искусства — леденящие душу таинства, отталкивающий призрак, все еще слишком телесный, содрогающийся перед Летой; и мрачная ладья — не сулящий ничего доброго, не знающий жалости облик Харона: а затем обратитесь к некоторым из возвышенных христианских памятников искусства, которые столь иначе говорят об этой смерти — Коронование Девы, Вознесение святых. Мрачная и скорбная земля исчезла — хоры ангелов спешат приветствовать и поддержать блаженных, освобожденных: смерти больше нет, но есть жизнь, не дышащая земной атмосферой, а полная свежести, радости и музыки; тело, теперь изменившееся, сияет, подобно нарастающему свету, в своей духовности формы и красоты, и трепещет от

"That undisturbed song of pure consent,

Aye sung before the sapphire-colour'd throne

To Him that sits thereon;

With saintly shout and solemn jubilee,

Where the bright seraphim, in burning row,

Their loud uplifted angel-trumpets blow;

And the cherubic host, in thousand choirs,

Touch their immortal harps of golden wires,

With those just spirits that wear victorious palms,

Hymns devout and holy psalms

Singing everlastingly."

Станем ли мы тогда сомневаться и не осмелимся ли провозгласить превосходство возможностей христианского искусства, проистекающее из его предмета — поэзии? Мы предпочитаем, как великий поэтический замысел, Архангела Михаила Рафаэля с его победоносной ногой на поверженном противнике, нежели прославленного Аполлона Бельведерского, сразившего своего Пифона; и его Святую Маргариту, в ее милой, невинной и облаченной грации, нежели тот совершенный образец женской формы — Венеру Медицейскую. Не то чтобы мы осмелились на небрежную или сомневающуюся мысль о совершенстве этих великих античных произведений: их совершенство соответствовало их цели. Более высокие цели создают более высокое совершенство. Мы также не хотели бы, чтобы на них смотрели без должного почтения; ибо даже в них и в гении, их создавшем, Творец, как в «прошлые времена, не оставил Себя без свидетельства». Показывая славу человеческой формы, они показывают славу Того, кто ее создал — кто тем самым прославлен в свидетелях; и поэтому мы принимаем и любим их. Но до известной степени они должны быть низложены — их влияние угасло. Смиренные, непритязательные добродетели — добродетели души, гораздо большие в своем смирении, в священной поэзии нашей христианской веры сияют, как звезды, даже в своей малости, в темную ночь нашего человечества; и они должны занять свои места в небесном искусстве; и мы чувствуем, что такова воля Его, который, как гласит гимн блаженной Девы — этого прообраза всех этих соединенных добродетелей, — «низложил сильных с престолов и вознес смиренных».

Мы надеемся еще увидеть возрождение священного искусства; ибо чем больше мы размышляем о его поэзии, тем более неисчерпаемой кажется эта жила. И нам не требуется искать и собирать в поле сказочных легенд; хотя с поэтической точки зрения, ради их замысла и при условии их использования лишь как сказочной аллегории, их не следует отбрасывать. Но мы уверены, что все, что может тронуть сердце, может в величайшей степени возбудить нашу жалость, нашу любовь или доставить величайшее наслаждение через сцены, для которых термин «прекрасное» является лишь слабым описанием, и персонажей, для чьего величия у языков нет названия — все это находится в объеме и истории нашей страждущей и торжествующей религии.

Если бы мы могли побудить хотя бы одного из наших художников к этому, что должно быть его великим делом! Гений дарован не для эгоистического удовлетворения, а для служения и для «свидетельства», чтобы нести которое, пусть одаренный предложит лишь готовое сердце, и его светильнику не дадут погаснуть от недостатка масла. Почему нежность кисти мистера Истлейка находится в бездействии? Та часть священной истории, которая начинается с его «Христа, плачущего над Иерусалимом», вполне могла бы быть продолжена в серии. Еще большую силу он показал в творческом и символическом, как это продемонстрировано в его поэтическом замысле Добродетели из Мильтона —

"She can teach you how to climb

Higher than the sphery chime;

Or if Virtue feeble were,

Heaven itself would stoop to her."

Если мы верим, что гений — это вдохновляющий дух, мы можем созерцать его в будущем как ангела-обвинителя. Имея перед собой такой рай сюжетов, почему так много наших художников бегут к псарне и конюшне или окунают свои кисти в кричащие оттенки продажного соблазна? Мы действительно верим, что мир ждет лучшего. Он проявляет больший интерес к более высоким предметам и к предметам чистого чувства. Дело в том, что наши художники отстают от этого чувства, а не находятся, как им следовало бы, в авангарде. Это великий факт, что существует такое растущее чувство. Возрождение священного искусства в Германии не остается без последствий и прокладывает себе путь здесь в гравюрах. Большинство из них — из капеллы Всех Святых в Мюнхене, результат вкуса по крайней мере одной коронованной особы в Европе, которая при более ограниченных средствах и власти подала пример лучшего покровительства, что весьма подобало бы дворам с большим великолепием и более имперским влиянием. Нужно ли спрашивать, что делают наши собственные художники — Академия со всем своим штатом?

Мы должны остановиться; ибо мы взялись за перо, чтобы отметить два только что опубликованных тома «Священного и легендарного искусства» миссис Джеймсон. При чтении они вызвали восторженное удовольствие и заставили воображение блуждать по восхитительным полям, освященным небесным сиянием и попранным стопами святых; и, подобно путешественнику в пустыне, нашедшему оазис, мы не хотим покидать его и охотно задержались бы, чтобы снова испить из его освежающих источников. Эти тома попали к нам очень своевременно, в период года, когда ум особенно направлен на созерцание главных предметов, о которых они повествуют, и предвкушает лишь на несколько дней видение радости и славы, которое будет представлено нам согласно Писанию — увидеть Деву Матерь и Святого Младенца —

"And all about the courtly stable,

Bright harness'd angels sit in order serviceable."

Миссис Джеймсон в этой работе отказывается от какой-либо иной цели, кроме поэзии Священного и легендарного искусства; и чтобы дать возможность тем, кто знаком или желает быть знакомым с бесчисленными произведениями итальянской и других школ, с художественной точки зрения, также сразу узнать предметы, о которых они повествуют. Даже как справочник, поэтому, эти тома ценны. Большая часть ранней живописи была символической. Незнание символов отвергает чувство или, по крайней мере, замысел, и в то же время делает то, что является лишь причудливым, абсурдным.

«Первый том содержит легенды о персонажах Священного Писания и первоначальных отцах церкви. Второй том содержит тех святых персонажей, которые жили или, как предполагается, жили в первые века христианства и чья подлинная история, основанная на фактах или преданиях, была настолько замаскирована поэтической вышивкой, что они в некотором роде имеют вид идеальных существ». Возможно, эта поэтическая маскировка в целом благоприятна для искусства, но она делает необходимым ключ, и его миссис Джеймсон предоставила — не претендуя, однако, на большее, чем на подборку наиболее интересных; и, что чрезвычайно ценно, имеются маргинальные ссылки на картины, и в каких местах их можно встретить, и кем они написаны, на сюжеты, приведенные в тексте, и на взгляд, который художники имели при написании их таким образом. Эмблемы широко отмечены их значениями; и даже значение цветов, которое так часто упускалось из виду и которое все же так важно для понимания полного предмета картины, ясно изложено. Хорошо сказано:

«Все произведения искусства, с тех пор как они были направлены и развиты христианскими влияниями, могут рассматриваться в трех различных аспектах: — 1-й, Чисто религиозный аспект, который принадлежит одному способу веры; 2-й, Поэтический аспект, который принадлежит всем; 3-й, Художественный, который является индивидуальной точкой зрения и относится только к действию интеллекта на используемые средства и материал. Существует удовольствие, интенсивное удовольствие, просто в рассмотрении искусства как искусства; в способностях сравнения и тонкого различения, примененных к объектам красоты; в упражнении культурного и утонченного вкуса на произведениях разума в любой форме. Но тройное, или, скорее, тысячекратное удовольствие принадлежит тем, кто к чувству поэтического присоединяет сочувствие к духовному в искусстве и кто сочетает с тонкостью восприятия и техническими знаниями более возвышенные источники удовольствия, большее разнообразие ассоциаций, привычки более широкого мышления. Пусть никто не воображает, однако, что, представляя непосвященным эти непритязательные тома, я принимаю на себя какое-либо превосходство, которое здесь подразумевается. Подобно ребенку, который выскочил немного вперед своих товарищей по играм и мельком увидел через открытый портал какой-то разнообразный Эдем внутри, весь веселый от цветов, музыкальный от птиц и населенный божественными фигурами, которые манят вперед, и, после одного восторженного осмотра, бежит назад, берет своих товарищей за руку и торопит их вперед, чтобы разделить вновь обретенное удовольствие, еще не исследованную область восторга: точно так же и со мной: я нахожусь снаружи, а не внутри двери, которую я открываю».

Это счастливое введение к тому, что непосредственно следует об ангелах и архангелах.

Миссис Джеймсон удалось открыть дверь так, чтобы представить свой предмет с наилучшей стороны; и читатель готов постоять на мгновение вместе с ней, чтобы взглянуть на внутреннее сияние сада, прежде чем он решится войти, чтобы увидеть, что вокруг и что наверху. Именно на первой ступени вниз мы стоим, затаив дыхание вместе с Аладдином, и чувствуем влияние первой — частичной и обрамленной картины — сияющей в неземном освещении своего магического творения.

Нет ничего более интересного, чем эти несколько страниц об ангелах. Информация, которую мы получаем, очень любопытна. Это прекрасная поэзия — видеть чины, степени и служения различные, прообразы воплощенной, служащей церкви здесь, и предназначенной вместе со святыми земли составить одну прославленную торжествующую церковь в будущем. Не вдаваясь в теологический вопрос о расширении и мистификации идей об ангелах после Пленения (хотя мы думаем, можно было бы показать, что первоначально не было халдейского верования по этому предмету, не взятого, рано или поздно, от самих евреев), может быть, не лишним будет заметить, что слово «ангел», означающее вестник, едва ли могло с самого начала быть применимо к Сатане, обольщающему змею, пока в последующем развитии истории человеческого рода служебные обязанности не дали общее название, которое, будучи установленным, включило всех, кто не «сохранил своего первого состояния». Мы также не думаем, вместе с миссис Джеймсон, что Халдея имела какое-либо отношение к введению поклонения ангелам в христианскую церковь. «Многие боги» языческих стран, в которых утвердилось христианство, достаточно объяснят готовность людей перенести многообразное поклонение, к которому они привыкли, на имена, более подходящие для новой религии. Именно с поэтическим развитием мы здесь имеем дело; и какая почва есть для этого полного развития в Новом Завете, где они представлены как «бесчисленные — как превосходящие все человеческие нужды и слабости — как назначенные вестники Бога? Они радуются о кающемся грешнике; они принимают глубокий интерес к миссии Христа; они присутствуют с теми, кто молится; они несут души праведников на небо; они служат Христу на земле и будут присутствовать при Его втором пришествии». Из такого авторитета, из такого священного театра сцен и небесных персонажей возникли прекрасные, великолепные видения деятелей священного искусства. Ересь, однако, достигла его, как и следовало ожидать; и действие ангелов в сотворении мира и человека было представлено к ущербу его великой поэзии. С начала четырнадцатого века, по-видимому, произошло большое изменение в изображении ангела по отношению к Деве: чувство изменилось; «почитание, воздаваемое Деве, требовало иного обращения. Она становится не просто главным лицом, но высшим существом; она есть 'regina angelorum', и ангел кланяется ей или преклоняет колени перед ней, как перед королевой. Так, на знаменитом алтарном образе в Кельне ангел преклоняет колени; он несет скипетр, а также запечатанный свиток, как если бы он был небесным послом, доставляющим свои верительные грамоты. Примерно в тот же период мы иногда видим ангела просто со сложенными на груди руками и склоненной головой, доставляющего свое послание, как если бы высшему существу».

Большая заслуга этой работы миссис Джеймсон в том, что нам не только указывают на самые любопытные и лучшие образцы искусства, но также имеются прекрасные гравюры на дереве и некоторые офорты, мастерски выполненные самой рукой миссис Джеймсон в качестве иллюстраций. Есть величие в простоте ангелов Блейка: «Утренние звезды пели вместе, и все сыны Божии восклицали от радости». Бедный Блейк! Но почему сказать «бедный»? Он был счастлив в своих видениях — немного опередил свое время, и был тем, кого мир (искусства) в его дни не был достоин: хотя, с дикой экстравагантностью воображения, его творения были его верой, часто великой и всегда нежной. Изысканно прекрасны «ангелы планет» Рафаэля, скопированные миссис Джеймсон с гравюр Грюнера фресок капеллы Киджи. Тот великий живописец тайны, Рембрандт, которому простые любители формы ошибочно сочли бы профанацией поручить ангельский сюжет, справедливо оценен. Совершенный мастер света, тьмы и цвета, не имело значения, каковы были формы, лишь бы они были неземными, которые погружались в его светящееся или непрозрачное или прорывались сквозь него. О картине в Лувре замечено следующее: «Чудесна по истинному и одухотворенному выражению, и по действию парящего ангела, который раздвигает облака и пронзает воздух, как сильный пловец сквозь волны моря». Странно — но так оно и есть — мы не можем представить изменение его картин, все части так согласуются. Внимание к более красивому в форме показалось бы ему недоверием к его великому дару цвета и светотени; и, что еще более странно, что без этого, и, по-видимому, в явном вызове простой красоте, он, мы почти сказали бы, никогда не бывает вульгарен, никогда не упускает задуманного чувства, не терпит неудачу там, где речь идет о нежности, даже о женской нежности, для которой, если он не дает красоты, он дает ее эквивалент в полноте чувства. Мы приводим в пример его «Приветствие» — Елизавету и Деву Марию. Есть что-то ужасающе величественное в сгорбленном ангеле на Кампо-Санто — не в форме, не в лице, которое по большей части скрыто, а в замысле позы ужаса, с которой он созерцает страшную сцену. Это из «Страшного суда» Орканьи на Кампо-Санто. Мы не должны говорить о Рубенсе как о живописце ангелов; и для подлинно ангельского выражения, возможно, более ранние художники — лучшие. Удивительно, что миссис Джеймсон, от чьего утонченного вкуса и от чьего чувства прекрасного и грациозного в их высших качествах мы ожидали бы иного суждения, могла осмелиться назвать вместе Рафаэля и Мурильо как художников ангелов. Это правда, говоря о «Посещении Авраама», она признает, что художник отбросил ангельский и мистический характер и просто изобразил трех молодых людей-путешественников; но она вообще, на протяжении этих томов, говорит об этом любимом испанце в выражениях высочайшего восхищения — выражениях, как мы думаем, мало заслуженных. Ангелы в коллекции Сазерленда — такие вульгарные фигуры, какие только могут быть, и совершенно антагонистичны по чувству небесной миссии. Мы признаем, что нам не нравятся почти все картины этого столь почитаемого мастера: их художественная манера для нас неопределенна и неприятна — неприятна в цвете, лишена грации. Мы часто удивляемся избытку нынешнего восхищения. Мы смотрим на его вульгарность в библейских сюжетах как на совершенно кощунственную. Его высшая сила была в крестьянской нежности; он не мог воплотить священное чувство: однако так его хвалят за исполнение, превосходящее его силы: — «Святой Андрей подвешен на высоком кресте, сформированном не из досок, а из стволов деревьев, положенных поперечно. Он связан веревками, обнажен, за исключением полотняной ткани, его серебряные волосы и борода свободно развеваются на воздухе, его старческое лицо озарено небесным восторгом, когда он смотрит вверх на открывающиеся небеса, откуда два ангела, действительно небесной красоты, как почти все ангелы Мурильо, спускаются с венцом и пальмовой ветвью». Ангелы Корреджо, безусловно, своеобразны: они не совсем небесные, но, возможно, симпатически более прекрасны из-за их прикосновения к человечности; они всегда чисты. Те, что в «Вознесении Девы» в куполе в Парме, кажутся скорее усыновленными ангелами, чем ангелами «первого состояния»; ибо они разного возраста, и, если мы не ошибаемся, многие из них женского пола, и, мы подозреваем, действительно призваны изображать прекраснейших из земных блаженных, усыновленных в небесный хор. Те, кто видел прекрасные рисунки синьора Тоски фресок Пармы (сейчас в процессе гравировки), легко согласятся с этим впечатлением. Мы помним, как это чувство промелькнуло в нашем уме и как бы слегка коснулось сердца ангельскими крыльями — если мы потеряли дочь того милого возраста, позвольте нам с любовью увидеть ее там. Мы не можем удержаться от цитирования отрывка об ангелах Тициана: — «И ангелы Тициана производят на меня похожее впечатление: я имею в виду тех, что в славном «Вознесении» в Венеции, с их детскими формами и чертами лица, но выражением, пойманным от созерцания лица «Отца нашего, который на небесах»: это прославленное младенчество. Я помню, как стояла перед этой картиной, созерцая этих прекрасных духов одного за другим, пока трепет не охватил меня, подобно тому, который я чувствовала, когда Мендельсон играл на органе: я стала музыкой, пока слушала. Лицо одного из этих ангелов — это лицо ребенка, точно то же, что лицо Девы на той же картине по сравнению с прекраснейшей дочерью земли. Это здесь не превосходство красоты, но разум, и музыка, и любовь, замешанные, так сказать, в форму и цвет». Это очень красноречиво, но не мысль снабдила это дурное слово «замешанные».

Миссис Джеймсон отмечает как примечательный факт, что ни Леонардо да Винчи, ни Микеланджело, ни Рафаэль не дали изображений Четырех Евангелистов. В очень раннем искусстве они по большей части символизированы, а иногда странно и неуклюже; и даже так у Анджелико да Фьезоле. В греческом искусстве Тетраморф, или соединение четырех атрибутов в одной фигуре, виден крылатым. «Тетраморф в западном искусстве в некоторых случаях становился чудовищным, вместо того чтобы быть мистическим и поэтическим». Животные символы Евангелистов, однако, будучи привычными для глаз людей и поэтому санкционированными их чувством, требовали величайшего суждения, чтобы привести их в рамки поэтики искусства. Мы должны также обратиться к самым таинственным сюжетам для разъяснения, таким как «Видение Иезекииля» Рафаэля. Там мы видим в символах великое пророческое, подчиненное творящей и искупающей силе, изложенное и исходящее из того пламени облаков небесных, которые окружают возвышенное Величие.

Более ранние художники любили изображать все символически: отсюда двенадцать апостолов так трактуются. В нисходящей шкале, к натуралистам, мистическая поэзия была сведена к своему низшему элементу. Набор апостолов Агостино Карраччи, хотя, как отмечает миссис Джеймсон, знаменит как произведения искусства, осуждается как абсолютно вульгарный. «Святой Иоанн пьет из чаши — идея, которая могла бы поразить некоторых людей как живописная, но это в гнусном вкусе. Примерно в восьмом веке ключи впервые появляются в руке Святого Петра. В старых церквях в Равенне, замечено, Святой Петр и Святой Павел не часто появляются». Равенна в пятом веке не смотрела на Рим в поисках своих святых.

После своего мученичества Святой Павел был, как говорят, похоронен в том месте, где была воздвигнута великолепная церковь, известная как Сан-Паоло-фуори-ле-Мура. «Я видела церковь за несколько месяцев до того, как она была поглощена огнем в 1823 году. Я видела ее снова в 1847 году, когда реставрация была далеко продвинута. Ее холодное великолепие по сравнению с впечатлениями, оставленными прежним строением, богатым бесценными остатками древнего искусства и почтенным от тысячи ассоциаций, опечалило и охладило меня». Мы хорошо помним посещение этой благородной церкви в 1816 году. Удивительное совпадение факта и пророчества запечатлело это посещение в нашей памяти. Те, кто видел ее до того, как она сгорела, должны помнить серию портретов пап и то, что там было место только для одного. Мы посмотрели на вакантное место, как указал наш чичероне, в то время как он сказал нам, что существовало пророчество по этому поводу, что когда это пространство будет заполнено, больше пап не будет. Пророчество исполнилось, по крайней мере в отношении той церкви, ибо она сгорела после того, как это вакантное пространство было занято папским портретом.