«Blackwood's Edinburgh Magazine - Том 54, № 338, декабрь 1843»

— Не позволяйте мне отвлекать вас, мой дорогой друг, — сказал любезный мистер Беллами. — Прошу вас, продолжайте свои труды.

— О чем вы, умоляю, — это так похоже на вас, мистер Беллами, — всегда внимательны и добры.

— Заняты, мистер Планнер, э? — много дел сейчас в отсутствие нашего доброго друга?

— Достаточно, достаточно, сэр, уверяю вас, но дела, сэр, — это удовольствие для деятельного ума.

— Очень верно, мы ценим вашу значимость, сэр, фирма признает ваши способности, мистер Планнер.

— Дорогой мистер Беллами, вы очень льстите.

— Нет, отнюдь. Есть ли у вас какие-либо обязательства, мистер Планнер, на этот вечер? Можете ли вы найти время пообедать с нами в Холле? Я решительно сержусь на вас за ваши постоянные отговорки.

— Я буду слишком польщен, сэр, — дела до сих пор...

— Ай-ай, но, мой добрый сэр, мы не должны жертвовать собой ради дел. Немного отдыха совершенно необходимо.

— Так и есть, сэр, так и есть, и вы, сэр, с вашим блестящим состоянием и превосходным вкусом...

— Ах, ах, кстати! Вы слышали что-нибудь от мистера Олкрафта в последнее время?

— Сегодня утром, сэр.

— Когда он возвращается, позвольте узнать?

— Примерно через неделю. Он пишет, что покидает Вену в этот самый день.

— Боже мой, как очень неудобно, как очень досадно!

— Что случилось, могу я спросить, сэр?

— О, пустяк, мистер Планнер. Боже мой, боже мой, это тоже раздражает!

— Неужели мы ничего не можем сделать, сэр? Что-нибудь, что может предложить банк?

— Видите ли, мой дорогой сэр, это довольно неловко, конечно. Я обязался завершить покупку, и это должно быть сделано завтра. Сколько у нас наличных в кассе? Не может быть ничего предосудительного в том, чтобы изъять несколько тысяч фунтов на короткое время. Что вы думаете — в отсутствие мистера Олкрафта?

Теперь сам Планнер в течение последних нескольких дней был очень занят кассой, чтобы покрыть расходы на определенные предварительные мероприятия, необходимые для успеха зарождающейся «Пантамирфики», в которую, кстати, он вложил всю душу, и для него было настоящим облегчением и радостью обнаружить, что его партнер обратил свое внимание на ту же область; так верно, что никакое удовольствие не бывает столь сладостным для грешника, как порочность и товарищество брата-преступника.

— Предосудительного, сэр! — воскликнул интриган. — Конечно, нет. Выпишите чек, сэр. Если у нас нет денег здесь, у нас есть увесистый кошелек в Лондоне, и я прошу вас распоряжаться им.

— Вы думаете, значит, что до возвращения нашего друга...

— Я совершенно удовлетворен, мистер Беллами, — сказал Планнер с ударением на каждом слове, как иногда делают люди, чувствуя и веря во все, что они утверждают. — Я глубоко убежден, что ничто не причинило бы мистеру Олкрафту большей боли, чем узнать, что вы нуждались во временном займе и не воспользовались всеми возможностями, которые предоставляет вам банк. Умоляю вас, не колеблитесь ни мгновения. Сколько вам может потребоваться?

— Что ж, мой дорогой сэр, вы пообедаете с нами сегодня вечером. Мы обсудим этот вопрос. Не опаздывайте. При рассмотрении, возможно, будет вполне уместно воспользоваться средствами банка.

— Гораздо лучше, сэр, я уверен, во всех отношениях. Не пройдете ли вы в отдельный кабинет? Вы найдете там перо, чернила и бумагу. Мы можем удовлетворить вашу просьбу, сэр, без сомнения.

— Благодарю вас, мистер Планнер, благодарю.

Как мало из многочисленных клиентов фирмы «Олкрафт, Беллами, Браммел и Планнер» в своих худших снах той ночью грезили о том опустошении, которое чинилось с их любимыми и с таким трудом заработанными деньгами!

СТУДЕНЧЕСКИЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ.

До рождественских каникул оставалось всего две или три недели, и мы — достопочтенное общество студентов колледжа —— в Оксфорде — начали уставать от бесконечной череды званых ужинов, которые обычно знаменовали окончание нашей зимней кампании, и были готовы с восторгом встретить любое предложение, обладающее прелестью новизны. Трехнедельный мороз окончательно прекратил охоту; все лучшие ведущие лошади в упряжке были совершенно измотаны; первокурсников «разыгрывали» до тех пор, пока они не стали хитрыми, как сороки; а декан ввел лекцию по богословию в два часа дня и опубликовал строгую прокламацию против беспорядков на четырехугольном дворе. Короче говоря, в состоянии особенно неинтересного положения дел, когда снег лениво падал на серые крыши и безмолвный двор, человек шесть из нас собрались в комнатах Боба Торнхилла, чтобы провести время между обедом и ужином с как можно меньшим беспокойством для наших умственных и телесных способностей. Те из нас, кто последние три месяца обещали себе начать читать «на следующей неделе», теперь отложили этого слишком покладистого кредитора, совесть, до «следующего семестра». Один лишь уладил свои обязательства такого рода, или, на языке своего «Testamur» — самого красивого кусочка латыни, который он когда-либо видел, — «satisfecit examinatoribus». Несомненно, в его случае экзаменаторы должны были обладать редкой добродетелью быть очень легко удовлетворенными. Фактически, выполнение мистером Сэвайлом своих образовательных обязательств было скорее своего рода «отбеливанием», чем полной оплатой. Его сдача была тем, что технически называется «бритьем» — метафора, намекающая на ту интеллектуальную плотность, которой трудно протиснуться через узкий портал, допускающий к привилегиям бакалавра искусств. Как сам мистер С., будучи спортивным человеком, описал это, это был «очень близкий забег, действительно»; не то чтобы он считал, что это обстоятельство хоть как-то умаляет его победу; он был скорее склонен считать, что, показав поле экзаменаторов первоклассным спортом и в конце концов честно уйдя от них без потери своего хвоста, его экзамен был одним из лучших забегов сезона. В силу чего он теперь восседал на подлокотнике кресла с длинным чибуком, который больше подобал достоинству начинающего бакалавра, чем сигара, и взял на себя смелость дать Торнхиллу (который был действительно умным парнем и претендовал на то, чтобы читать на первый класс) несколько советов о том, как вести себя, когда придет время его экзамена.

— Знаешь что, Торнхилл, старина, я дам тебе совет: не всегда выгодно выкладывать все, что знаешь, на экзамене. Тот хитрый старый зверь, Уэст из Магдален-колледжа, спросил меня, кем был Ганнибал. «Ага!» — сказал я себе, — «это твоя линия фронта, да? Ты хочешь завести меня прямо в эти досадные Пунические войны, не выйдет, однако; я не буду выходить из укрытия в этом направлении». Так что я молчал. «Не можешь ли ты рассказать мне что-нибудь о Ганнибале?» — снова говорит старый Уэст. «Могу, — думаю я, — но не буду». Он был совершенно ошарашен; я полностью испортил его игру, понимаешь? Поэтому он выглядел чернее тучи и попытался зайти с другой стороны. Если бы я был достаточно глуп, чтобы позволить ему водить меня по этим Пуническим войнам, меня бы загнали в два счета. Поверь мне, нет ничего лучше разумного невежества время от времени.

— Ну, — сказал Торнхилл, — «когда невежество — блаженство» (т.е. когда оно помогает пройти через школы), «глупо быть мудрым».

— Ах! Это Шекспир сказал, не так ли? Хотел бы я, чтобы можно было взять Шекспира для класса! Я чертовски люблю Шекспира. Мы играли Шекспира в частной школе, где я учился.

— Клянусь Юпитером! — сказал кто-то из-за облака дыма, — чья это была блестящая идея, впоследствии стало предметом спора, — почему бы нам не поставить пьесу?

— Ах! Почему бы и нет? Почему бы и нет? Отлично!

— Это такая ужасная скука — учить свою роль, — прошепелявил элегантный Гораций Лестер, полупроснувшись на диване.

— О, чепуха! — сказал Сэвайл, — это как раз то, что нужно, чтобы поддерживать нас в тонусе! Мы могли бы сделать отличный театр из зала; как вы думаете, маленький вице-директор даст нам разрешение?

— Тебе лучше сразу просить часовню. Ну, разве ты не знаешь, мой дорогой друг, что университетский зал, по мнению декана и вице-директора, считается более священным из двух? Ньюком, бедный дьявол, попытался отпустить шутку за высоким столом в один из тех разов, когда он обедал там после своего избрания, и он сказал мне, что они все уставились на него, как будто он их оскорбил; и вице-директор (по секрету) объяснил ему, что такая «легкомысленность» — это измена против «reverentia loci»!

— Да, я помню, когда тот старый негодяй Соломон, привратник, оштрафовал меня на десять шиллингов за то, что я зашел туда со шпорами в один из дней, когда опоздал к обеду; он сказал, что декан всегда снимает шапку, когда заходит туда один, и угрожал уволить старого Хиггса, когда тот был скаутом сорок лет, потому что услышал, как он насвистывал однажды, пока подметал его! Ну, — продолжил Сэвайл, — вы получите мои комнаты; я не буду их сильно беспокоить теперь. Я собираюсь упаковать все свои книги и отнести их к старому Уайзу на следующей неделе, чтобы превратить их в наличные деньги; так что вы можете превратить кабинет в столярную мастерскую, если хотите. О, это можно устроить великолепно!

Итак, после нескольких «за» и «против» было окончательно решено, что комнаты мистера Сэвайла станут Королевским театром колледжа ——, и я был удостоен ответственной должности режиссера. Какую пьесу ставить, было более трудным вопросом для решения. Сэвайл предложил «Ромео и Джульетту» и вызвался на роль героя; но объединенных сил труппы не хватило, чтобы поставить приличную Джульетту. Был предложен «Ричард III»; у нас сразу нашлось «шесть Ричардов на поле». Мы вскоре отказались от героики и решили ставить комедию; ибо, поскольку наша аудитория наверняка будет смеяться, у нас по крайней мере будет шанс добиться смеха в нужном месте. Итак, после долгого обсуждения мы остановились на «Ночи ошибок» (She Stoops to Conquer). Было много причин для этого выбора. Во-первых, это произведение обладало тем великим desideratum во всех любительских спектаклях, что в нем было несколько ролей равного калибра, и ни одна из них не подразумевала явного превосходства таланта у исполнителя. Во-вторых, в ней было не так много любви; существенный момент, когда, как мог бы сказать ирландец, все дамы были джентльменами. В-третьих, декорации, костюмы, реквизит и украшения были самого простого описания: ее было легко «поставить на сцену». Мы нашли мало трудностей в распределении мужских ролей; старая миссис Хардкасл, не требующая больших личных достоинств и считающаяся ролью, которая будет иметь успех, вскоре нашла исполнителя; но когда мы дошли до «донн» — prima и secunda — тогда-то и начались беды режиссера. Было действительно необходимо, чтобы обеспечить хотя бы умеренную степень успеха комедии, чтобы мисс Хардкасл имела по крайней мере женственную манеру поведения. Общественное мнение, сначала шепотом, затем вслух, наконец во всеуслышание, призвало Лестера. Стройный, красивый, умный и образованный, с естественно грациозными манерами и изрядной долей тщеславия и жеманства, не было сомнений, что он станет респектабельной героиней, если согласится, чтобы за ним ухаживали. Тщетно он протестовал против юбок и с волнующей искренностью настаивал на правах бакенбард, которые последние шесть месяцев так усердно выращивал; хор просьб и увещеваний возымел действие, подкрепленный своевременным комплиментом аристократически маленьким руке и ноге, которыми Гораций был простительно горд. Бритье было признано необходимым для должного роста бакенбард, а важность персонажа и острота ситуаций были настолько подчеркнуты, что он постепенно примирился со своей судьбой и начал серьезно обсуждать вопрос, должна ли мисс Хардкасл носить волосы в локонах или лентах. Первокурсник семнадцати лет, который не имел претензий на бакенбарды и был слишком счастлив, чтобы быть допущенным на любых условиях к участию в такой «быстрой идее», как постановка пьесы, должен был стать мисс Невилл; и прежде чем прозвенел колокол к обеду, был отправлен заказ на дюжину экземпляров пьесы «Ночь ошибок».

Времена существенно изменились со времени визита королевы Елизаветы в Крайст-Черч; университет, одна из самых ранних нянек младенческого театра, давно выставил его за дверь как непослушного ребенка; и запретил ему, под страхом наказания худшего, чем порка, приближаться ближе, чем Абингдон или Бистер. Принимая во внимание стиль некоторых представлений, в которых студенты лет триста назад были актерами, «Оксфордский театр» тех дней, если в нем было больше остроумия, чем в нынешнем, имел несколько меньше приличий: древние «моралите» были не слишком моральными, а «мистерии» — скорее вавилонскими. В этом отношении мы не понесли большой потери. Была ли бы разумная постановка трагедии Софокла или Эсхила, или даже комедии Теренция — классически управляемая, как это могло бы быть сделано в Оксфорде, — и хорошо сыгранная, более неподобающей достоинству нашей собранной мудрости или более унизительной для достоинства нашего благородного «театра», чем визги итальянских певцов, мужского, женского и среднего рода — это вопрос, который, когда я получу степень магистра, я обязательно предложу на конвокации. В этом я уверен: если бы классическая афиша была должным образом объявлена к следующему великому празднованию, она «собрала бы» почти столько же, сколько герцог; костюмы могли бы быть такими же яркими, действие едва ли менее грациозным, чем у странно выглядящих джентльменов, которых по таким случаям называют докторами гражданского права; а речи Прометея, Эдипа или Антигоны были бы более понятны ученым и более забавны для дам, чем те латинские эссе или Крюианская орация.

Однако, пока я не стану вице-канцлером, законная драма, греческая, римская или английская, кажется, мало вероятно, что возродится в Оксфорде. Наша ветвь этого великого семейства, признаюсь, несла клеймо незаконнорожденности. Порождение наших театральных привязанностей не было признано университетским начальством. Члены колледжа —— сделали бы что угодно, только не «улыбнулись бы его рождению». Декан, в частности, задушил бы его сразу, если бы заподозрил его существование. И оно не было взлелеяно, как прежние оксфордские театральные постановки, о которых мы упоминали, королевским покровительством; мы не могли, в соответствии с приличиями, просить Ее Величество поощрять незаконнорожденное дитя. Тем не менее — несмотря на то, что оно родилось таким образом «под розой» — оно росло и процветало. Наш план репетиций был оригинальным. Мы обычно переходили после обеда в комнаты того или иного члена компании; и там, за вином и десертом, вместо того чтобы подшучивать над первокурсниками и ругать наставников, открывали каждый свою копию и со всей должной выразительностью и интонацией регулярно проходили сцены из «Ночи ошибок». Это было все изучение, которое мы когда-либо уделяли нашим ролям: и даже так было трудно собрать всех исполнителей, и нам обычно приходилось играть за кого-то одного или нескольких персонажей, или «дублировать» их, как говорят профессионалы. Оправдания для прогулов были разнообразными. Миссис Хардкасл и Тони уехали в Вудсток с упряжкой, и их не собирались ждать; Диггори получил приказ обедать с директором; и однажды интересный диалог был прерван неприятным событием: мисс Невилл была «заперта» — вследствие какой-то нескромности или чего-то еще — «в часовне». Нам было необходимо в нашем управлении, так же как мистеру Банну или мистеру Макриди, потакать капризам звезд труппы: но второстепенные светила, если они становились хоть сколько-нибудь эксцентричными в своих орбитах, гасились без пощады. Их место было легко восполнить; ибо, как только стало известно, что замышляется пьеса, появилось множество кандидатов на драматическую славу, особенно среди первокурсников: и хотя мы смертельно обидели одного или двух честолюбивых гениев, предложив им вакантные места Ральфа, Роджера и Ко в доме мистера Хардкасла при условии, что их соответствующие синие сюртуки будут оторочены желтым, чтобы представлять ливрею семьи, были другие, для которых допуск за кулисы, даже в этих скромных ролях, был предметом похвальной амбиции. Более того, какими бы неважными ни были некоторые роли сами по себе, их было вполне достаточно для актерского таланта некоторых наших друзей. Пока я сам не стал режиссером, я всегда терял терпение от жалкого способа, которым некоторые из подчиненных на сцене проходили через то немногое, что им приходилось говорить и делать: казалось, нет причин, почему «палки» должны быть такими раздражающе деревянными; и меня удивляло, что человек, который мог достаточно бегло обратиться к кому-то у служебного входа, мог так напортачить, как некоторые из них, в сообщении из полудюжины слов «в характере». Но когда я впервые был посвящен в тайны любительских спектаклей и увидел, насколько некоторые люди были совершенно лишены какого-либо понятия о естественной игре и как они делали пунктом повторять две строки знакомого диалога с тоном и манерой, но без правильности школьника, выполняющего задание, — тогда перестало быть чудом, что те, для кого актерство было не шуткой, а, к несчастью, серьезным способом добывания хлеба, так часто заставляли свое исполнение выглядеть тем неловким усилием, которым оно является. Был один человек в частности, добродушный, джентльменский парень, любимец нас всех; не примечательный талантом, но вполне приятный компаньон, с изрядной долей здравого смысла. Что ж, «он хотел быть актером» — это была его собственная прихоть иметь роль, и, так как он был «одним из нас», мы не могли ему отказать. Мы дали ему легкую роль, ибо он не был тщеславен в отношении своих способностей или честолюбив в театральном отличии; так что он должен был быть «вторым парнем» — одним из собутыльников Тони. У него было всего две строки, чтобы сказать; но с самого первого раза, как я услышал, как он их читает, я записал его в безнадежные случаи. Он читал их так, как будто только что научился произносить слова по буквам; когда он повторял их без книги, это было похоже на священника, объявляющего текст. И так было со многими из рядовых труппы; у нас было больше труда, чтобы приучить их к чему-то похожему на естественную интонацию, чем выучить наши собственные длиннейшие речи дважды. Поэтому мы сделали их присутствие на репетициях sine qua non. Мы уволили многообещающего «Мэта Маггинса», потому что он ходил в «Юнион» две ночи подряд, когда должен был быть в «Трех голубях». Мы заменили очень респектабельного «трактирщика» (хотя он был фактически измерен для живота и пары икр) за невнимательность к делу. Единственным из статистов, кого было необходимо хоть как-то задобрить, был джентльмен, который должен был петь комическую песню вместо Тони (Сэвайл, представитель этого самого Тони, не имел музыки в душе, кроме охотничьего клича). Ему было позволено приходить и уходить на наши чтения ad libitum при условии, что он будет очень осторожен, чтобы не простудиться.

Когда мы стали достаточно совершенны в словах наших ролей, было сочтено целесообразным провести «генеральную репетицию» — особенно для дам. Не очень легко передвигаться безопасно — не говоря уже о грации — в юбках тем, кто привык двигать ногами несколько более независимо. И было бы невежливо со стороны мистеров Марлоу и Гастингса смеяться в открытую над своими возлюбленными перед публикой, как они наверняка сделали бы при их первом появлении. Генеральная репетиция, следовательно, была очень необходимой предосторожностью. Но если было трудно собрать компанию в шесть часов под дружеской маской винной вечеринки, вдвойне трудно было ожидать, что они соберутся в одиннадцать утра. В первый день, который мы назначили для этого, пришла не очень дамская записка, явно написанная в постели, от мисс Хардкасл, в которой говорилось, что, побывав на вечеринке накануне вечером и выпив там бренди-пунша в количестве, к которому она была совершенно не привычна, в нынешнем состоянии ее нервной системы ей было совершенно невозможно появиться в образе по любой цене. Не было другого выбора, кроме как отложить репетицию; и на той же неделе произошло обстоятельство, которое было очень близко к тому, чтобы стать причиной ее отсрочки sine die.

— Мистер Хоторн, — сказал декан мне однажды утром, когда я выходил из его комнат, радуясь окончанию лекции, — я хочу поговорить с вами, если позволите. Сообщения декана редко были очень приятного рода, и в это конкретное утро его лицо давало понять, что он наткнулся на что-то более чем обычно пикантное. Остальные люди выходили из двери так медленно, как только могли, в надежде, полагаю, услышать, как декан откроет огонь по мне, но он терпеливо ждал, пока мой близкий друг Боб Торнхилл тщательно, один за другим, не подобрал свою разношерстную коллекцию записной книжки, карандаша, перочинного ножа и других мелких товаров, и не был вынужден в конце концов сделать неохотный выход; когда, увидев, что дверь окончательно закрылась, он начал со своего обычного: — Имейте любезность сесть, сэр.

Опыт научил меня, что в таких случаях лучше всего устроиться как можно удобнее; поэтому я занял кресло и попытался выглядеть так, будто подумал, что декан просто хочет приятно поболтать полчаса. Он промаршировал в маленькую заднюю комнату, которую называл своим кабинетом, и я начал размышлять о вероятном предмете нашей конференции. Странно! Та неделя была более чем обычно тихой. Никаких поздних возвращений; никаких пропусков лекций в часовне; положительно, я начал думать, что на этот раз декан напал на ложный след и что я отражу его обвинения со всем достоинством оскорбленной невинности; или, может быть, он послал за мной, чтобы поздравить с тем, что я начал вести «устойчивый» образ жизни, и пригласить на завтрак? Мне недолго пришлось тешить себя такими обманчивыми надеждами. Снова входит декан, O. P., как сказали бы наши сценические указания, с — парой корсетов!

Каким чертовым невезением они попали к нему в руки, я не мог себе представить; но они были там. Декан коснулся их, как будто чувствовал, что само их прикосновение — мерзость, бросил их на стол и кратко сказал: — Это, сэр, было найдено в ваших комнатах сегодня утром. Можете ли вы объяснить, как они туда попали?

Действительно, Лестер примерял отвратительные предметы в моей спальне, и я запихнул их в ящик до востребования. Что сказать, было действительно загадкой. Рассказать всю правду, несомненно, положило бы конец делу сразу, и я бы от души посмеялся за счет декана; но это поставило бы крест на «Ночи ошибок». Это было слишком нелепо, чтобы смотреть серьезно; и лицо передо мной становилось все чернее, когда, с тщетной попыткой скрыть улыбку, я повторил его слова и заикаясь произнес: — В моих комнатах, сэр?

— Да, сэр, в вашей спальне. — Он позвонил в колокольчик. — Ваш слуга, Симмонс, самым надлежащим образом принес их мне.

Маленький негодяй! Я боялся дать ему знать что-либо о театральных постановках; ибо я прекрасно знал, что декан услышит об этом через полчаса, ибо он служил ему в двойном качестве скаута и шпиона. Прежде чем колокольчик перестал звонить, Дик Симмонс появился, явно будучи наготове. Он выглядел довольно пристыженным, когда я спросил его, какое право он имел обыскивать мой гардероб?

— О боже, сэр! Я никогда не делал ничего подобного; я заправлял вашу постель, сэр, когда увидел кончик шнурка от корсета, торчащий из вашего верхнего ящика, сэр — («Я женатый человек, сэр», — извинительно добавил он декану, — «и я знаю кончик шнурка от корсета, сэр») — и поэтому я вытащил его, сэр; и зная свой долг перед колледжем, сэр, хотя мне было бы очень жаль доставить вам неприятности, мистер Хоторн, сэр...

— Да, да, Симмонс, вы поступили совершенно правильно, — сказал декан. — Вы обязаны уведомлять университетское начальство обо всех нарушениях, и ваше положение требует, чтобы вы были добросовестны.

— Надеюсь, я такой, сэр, — сказал маленький негодяй; — но, право, мне очень жаль, мистер Хоторн, сэр...

— О! Не берите в голову, — сказал я; — вы поступили правильно, без сомнения. Я могу только сказать, что эти вещи не мои, сэр; они принадлежат моему другу.

— Я не спрашиваю, кому они принадлежат, сэр, — сказал декан возмущенно; — я спрашиваю, сэр, как они оказались в ваших комнатах?

— Я полагаю, сэр, мой друг (он был в моих комнатах вчера) оставил их там. Некоторые мужчины носят корсеты, сэр, — продолжил я смело; — это очень модно, мне говорили.

— Э! Хм! — сказал декан, с сомнением разглядывая коричневый джин. — Я слышал о таких вещах. Ужасные щенки эти мужчины сейчас. Никогда не мечтал о таких вещах в свои молодые годы; но тогда, сэр, нам не разрешалось носить белые брюки и жилеты не знаю каких цветов; нас заставляли соблюдать статуты, сэр. «Nigri aut suspici», сэр. Ах! Времена изменились — времена изменились, действительно! И вы хотите сказать, сэр, что у вас есть друг, член этого университета, который носит такие вещи, как эти?

Я мог бы выйти сухим из воды, если бы не этот негодяй Симмонс. Я видел, как он бросил на декана взгляд и почти незаметно покачал головой.

— Но я не думаю, сэр, — возобновил он, — что это могут быть мужские корсеты — э, Симмонс? — Симмонс усердно разглядывал свои носки. — Нет, — сказал декан, исследуя несчастный предмет одежды более внимательно, — нет, боюсь, Симмонс, это женские корсеты!

Добросовестный Симмонс не подал виду.

— Я не знаю, сэр, — сказал я, когда он перевел взгляд с Симмонса на меня. — Я не ношу корсеты и ничего о них не знаю. Если бы Симмонс принес пару миссис Симмонс, сэр, — возобновил я, — вы могли бы сравнить их.

Фигура миссис Симмонс напоминала мешок с мукой, перевязанный веревкой; и если бы она носила упомянутые предметы, они должны были быть почти уникального образца — сделанные на заказ.

— Сэр, — сказал декан, — ваша дерзость неподобающая. Я не буду продолжать это расследование дальше; но я обязан сказать вам, сэр, это обстоятельство подозрительно — очень подозрительно. — Я не мог удержаться от улыбки, хоть убей. — И вдвойне подозрительно, сэр, в вашем случае. Глаза колледжа смотрят на вас, сэр. — Он явно терял терпение, поэтому я глубоко поклонился, и он стал еще более раздраженным. — С тех пор, сэр, как то ужасное дело с лягушками, хотя университетское начальство не смогло обнаружить виновных, есть некоторые лица, сэр, чье поведение наблюдается внимательно. Доброе утро, сэр.

«Дело с лягушками», на которое декан так злобно намекал, действительно вызвало некоторое смятение среди членов колледжа ——. Ходила удивительная история по газетам о дожде из упомянутых неэлегантных рептилий, выпавшем в какой-то части королевства. Старухи бормотали пророчества, а мудрецы признавались, что озадачены. Ашмоловское общество заседало по этому поводу и объяснило происшествие настолько удовлетворительно, что единственным чудом казалось то, что у нас не было дождя из лягушек или столь же приятных посетителей каждое дождливое утро. Теперь каждый, кто прогуливался вокруг лугов Крайст-Черч теплым вечером, особенно после дождя, должен был быть встречен с интервалами целой гаммой кваканий; и если бы у него хватило любопытства заглянуть в зеленые канавы, проходя мимо, он мог бы мельком увидеть головы исполнителей. Что ж, совместные размышления меня и изобретательного друга, которые изучали эту отрасль зоологии, ожидая подхода лодок однажды ночью, привели к выводу, что весьма успешная имитация недавнего «Экстраординарного феномена» может быть устроена для назидания ученых в нашем собственном колледже. Животные всех видов находят дилеров и покупателей в Оксфорде. Дворняги низшего разряда имеют свои цены. Крысы, будучи необходимыми в воспитании терьеров, обходятся довольно дорого. Хорь — даже с тремя лапами только — будет стоить приличную цену. Воробьи, жаворонки и другие мелкие птицы продаются дюжинами на болоте Коули джентльменам-студентам, которые стремятся к голубиной ловушке. Но до сих пор не было спроса на лягушек, и их было довольно много на рынке. Они были дешевы соответственно; за шиллинг сотню мы обнаружили, что можем наслать вторую египетскую казнь на весь университет. На следующий вечер две корзины, содержащие, как заверил нас поставщик, «очень первоклассных», прибыли в мои комнаты «от мистера С——, торговца вином»; и к рассвету следующего утра были разумно распределены по всем доступным помещениям в пределах стен колледжа. Когда я проснулся на следующее утро, я услышал голоса в серьезном разговоре под моим окном и выглянул с немалым любопытством. Лягушки явно произвели сенсацию. Бурсар, потревоженный, по-видимому, от своего раннего завтрака, стоял, облаченный в древний халат, с «Таймс» в руке, на которой он балансировал лягушку, желтую, как он сам. Декан, в шапке и сурплице, по пути из часовни, жадно слушал рассказ, который один из скаутов давал ему о первом обнаружении незваных гостей.

— Мы с моей миссис, сэр, — промолвил Джон, — входили в колледж, когда едва рассвело, когда она, как я полагаю, наступает на одну из них и чуть не упала назад с набором фарфора для завтрака, который она несла для одного из молодых джентльменов. Она визжит, конечно, и я смотрю вниз, и тогда я вижу две или три прыгающих вокруг; но я не обращал особого внимания, пока не дошел до прохода, где была целая вереница их, пытающихся взобраться на нижнюю ступеньку; и тогда я зову Соломона, привратника, и...

Здесь я оставил свое окно и, сделав поспешный туалет, присоединился к группе студентов, которые теперь собирались вокруг декана и бурсара. Я обвел глазами двор и был восхищен успехом наших трудов. Ночью был сильный ливень, и лягушки были такими живыми, какими только могли быть в столь неблагоприятном месте, как гравийный двор. В каждом углу была добрая кучка, которые делали лестницы из спин друг друга, как будто решив взобраться на стены колледжа. Некоторые, более уединенного нрава, пытались пробиться в щели и прятали головы за выступами, чтобы избежать взгляда академических глаз; в то время как несколько активных душ, казалось, прыгали наперегонки прямо к двери общей комнаты. Как раз когда я появился, директор вышел из двери своих апартаментов с другим членом колледжа, явно будучи вызванным помочь при консультации. Добрая старая душа! Его изучение зоологии было в основном ограничено классом съедобных, и дождь из лягушек, подтвержденный клятвами всей конвокации, был бы для него не вполовину так интересен, как импорт черепах. Однако, чтобы отдать ему должное, он надел очки и выглядел таким же научным, как кто-либо другой. После должного осмотра экземпляра рода Zana, который бурсар все еще держал в плену, и вынесения единогласного мнения, что, откуда бы он ни пришел, он был bona fide лягушкой, без чего-либо сверхъестественного в нем, конклав проследовал вокруг двора, подсчитывая количество и предполагая вероятное происхождение этих странных посетителей. Столь же любопытными, если не столь же научными, были студенты, которые следовали за ними; ибо, строго храня наш собственный секрет, мой друг и я были единственными сторонами, которые могли решить загадку; и хотя многие подозревали, что лягушки были невольными эмигрантами, никто не знал, кому они обязаны своим введением в колледж. Собранная мудрость донов вскоре решила, что дождь из взрослых лягушек был новинкой даже в экстраординарных происшествиях газет; и так как даже ни одного квакающего индивидуума не было обнаружено за стенами ——, стало очевидно, что все дело было, как описал декан, «еще одним из тех возмутительных нарушений академической дисциплины, которые были столь же бессмысленными, сколь и позорными».

Я смею сказать, анафема декана была «столь же разумной, сколь и искренней»; но это не помешало нам в то время в полной мере насладиться успехом «возмущения»; и, к сожалению, в настоящий момент этого недостаточно, чтобы сдержать что-то вроде внутреннего смешка, когда я думаю о неприятностях, которые стоило различным слугам колледжа эффективно очистить его от странных посетителей. Хопкинс, старый дворецкий, который был довольно воображаемого темперамента и имел удивительную историю, чтобы рассказать любому, кто слушал, об усопшем бурсаре, который, простудившись до смерти, наблюдая за закладкой трех бочек портвейна, мог с тех пор быть услышан в такие интересные случаи, гуляющим по сырым погребам после наступления темноты в галошах. Хопкинс, оракул университетского «крана», утверждал, что лягушки были чем-то «необычным»; и подкрепил свое мнение ссылкой на экземпляр, который он выбрал — худощавый, черный, костлявый индивидуум, который действительно выглядел достаточно уродливым, чтобы прийти откуда угодно. Скауты, жены и дети (они всегда делают пунктом иметь большие семьи, чтобы съесть лишнее) — все были заняты в течение того знаменательного дня в новом занятии, и к обеду ни одной лягушки не было видно; но долго, долго спустя, влажным вечером, беглецы от общего предписания могли быть замечены, делающими свой безмолвный путь через двор, и кваканья были слышны в ночное время, которые могли (как Гомер рассказывает о своих лягушках) потревожить Минерву, только что богиня мудрости в коллегиальных палатах обычно спит довольно крепко.

«Дело с корсетами», однако, обещало вытеснить дело с лягушками в записи декана о моих предполагаемых преступлениях; и так как я полностью намеревался очистить себя, даже к его удовлетворению, от любого подозрения, которое могло прилипнуть ко мне от обладания такими сомнительными предметами, как только наш театр закроется на сезон, я решил, что моя успешная защита от этого последнего обвинения будет восхитительным основанием, на котором можно принять достоинство мученика, апеллировать против всех немилосердных выводов из недостаточных предпосылок и выйти как олицетворение оскорбленной невинности на протяжении всей моей карьеры в колледже.

Когда мое интервью с деканом закончилось, я заказал обед в комнаты Лестера, где, как я и ожидал, собралась большая часть моей «компании», чтобы услышать результат. Частная конференция с вышеупомянутым чиновником редко предвещала добро стороне, удостоенной такой чести; декан редко делал свои сообщения такими приятными, как мог бы. В колледже, как и в большинстве других обществ, максиму Ларошфуко можно считать верной — что «всегда есть что-то приятное в несчастьях своих друзей»; и всякий раз, когда неудачливый малый попадал в переделку, он мог довольно уверенно рассчитывать на то, что над ним будут смеяться. Фактически, студенты считали себя вовлеченными в войну стратегий против нечестивого союза деканов, наставников и прокторов; и в каждой стычке побежденная сторона рассматривалась как обманутая жертва превосходной изобретательности — как будто их, короче говоря, «сделали». Итак, если розыгрыш удавался, вышеупомянутые власти были решительно сделаны и осмеяны соответственно; если он проваливался, ну, другая сторона была сделана, и все еще был кто-то, над кем можно было посмеяться. Без сомнения, шутка была богаче в первом предполагаемом случае; но во втором было дополнительное удовольствие, столь дорогое человеческой филантропии, иметь жертву под рукой и наслаждаться ее замешательством, что в случае, если доны были пострадавшими, нам было отказано. Может показаться, что это свидетельствует о некотором недостатке сочувствия — находить развлечение в несчастьях, которые в любой день могли стать нашими собственными; но любой, кто когда-либо был свидетелем того вида нелепой тревоги, с которой студент готовится подчиниться вызову (способному только на одну интерпретацию) — «Декан желает видеть вас, сэр, в десять часов» — который так часто, в мое время по крайней мере, посылался как закуска к некоторым из собравшихся гостей на завтраке; кто когда-либо обращался в таких случаях за займом сносной шапки (та, что у правонарушителя, имела углы в таком ветхом состоянии, что провозглашала своего владельца «гребцом» сразу) или отвечал на жалобный призыв — «Я выгляжу очень помятым?» — любой, кому приходят на ум такие абсурдные воспоминания о ранних днях — и если вы, добрый читатель, университетский человек, как, будучи джентльменом, я обязан по милосердию заключить, что вы являетесь, и все же не имеете таких воспоминаний — позвольте мне предположить, что вы должны были быть очень медленным экипажем действительно; — любой, я говорю еще раз, кто знает нелепую фигуру, которую человек вырезает, когда его «вытаскивают» перед университетским Миносом или Радамантом, легко простит его друзей за то, что они склонны смеяться над ним.

Однако в данном случае любые предвкушения веселья за мой счет, которые компания в комнатах Лестера могла милосердно питать, были несколько смягчены страхом, что последствия любого маленького личного разногласия между деканом и мной могут повлиять на процветание нашего нелицензированного театра. И когда они услышали, как очень близко обнаружение корсетов было фатальным для нашего проекта, проклятия против шпионажа Симмонса смешивались с восхищением моим побегом из столь критического положения.

Следующее, я опасаюсь, является уникальным образцом оксфордского счета — и единственным из довольно большой пачки, которую я храню ради приложенных квитанций (предосторожность, отнюдь не лишняя), к которой я нахожу какое-либо развлечение обращаться.

—— Hawthorne, Esq.,

To M. Moore.

2 pr. brown jean corsets, 8 0

Padding for do., made to order, 2 6

—————

10 6

Recd. same day, M. M.

(Сэвил, когда я показал ему эту квитанцию, сказал, что за весь свой долгий опыт он впервые видит подобную.) Старая дама, у которой я совершил покупку в качестве театрального менеджера, была крайне удивлена столь необычным клиентом в ее сфере деятельности; и когда, вдоволь насладившись ее недоумением, я посвятил ее в тайну, она пришла в такой восторг от этой идеи, что дала мне несколько советов по части женского туалета и предложила изготовить для меня любые необходимые костюмы. Итак, я представил Лестера и его коллег-героинь моей знакомой, миссис Мур, и благодаря совместным усилиям их собственного вкуса и ее опыта они обзавелись весьма сносными костюмами. Полагаю, в ее задней комнате было немало веселья во время примерок и снятия мерок; ведь у нее была дочь, или племянница, или кто-то в этом роде, которая кроила платья самыми прелестными ручками в мире, как заявлял Лестер; но я был слишком занят плотниками, художниками и другими помощниками, чтобы наносить в дамский отдел что-то большее, чем мимолетные визиты.

Наконец наступила репетиция. У меня, в роли Гастингса, было не так много костюмов, требующих переделки; и, имея кое-какие дела рано утром, я прибыл в театр, когда остальные персонажи уже были одеты и готовы к началу. Хотя со мной советовались по всем вопросам, от укладки локона для мисс Невилл до цвета чулок Диггори, и я знал костюм каждого не хуже своего собственного, эффект, произведенный всем этим, когда я вошел в комнату, был настолько комичен, что я повалился на ближайший стул и чуть не зашелся в конвульсиях от смеха. Фигура, которая первой предстала моим глазам, был маленький румяный первокурсник, исполнявший роль трактирщика, который в своем рвении оказать честь нашему выбору оделся для персонажа самым тщательным образом. Подушка, из-за которой он едва мог видеть, выпирала из-под его красного жилета; а волосы были коротко острижены и напудрены с таким усердием, что еще несколько недель спустя, несмотря на старательное расчесывание, он выглядел таким же седым, как и главный герой. Так он и стоял — его ноги, обтянутые серым сукном, отступали далеко назад из-под маленького белого фартука, словно стыдясь своего необычного вида,

"The mother that him bare,

She had not known her son."

Впрочем, не все были столь классичны в своих костюмах. Сэр Чарльз Марлоу был в том, что когда-то было судейским париком, а мистер Хардкасл — в адвокатском; оба, во всяком случае, были достаточно не похожи на самих себя, если и не являлись очень точными копиями своих оригиналов. А женщины! Что касается миссис Хардкасл, то она была совершенством. Не думаю, чтобы когда-либо существовало лучшее воплощение этого персонажа. Она была хорошо одета, и это вылилось в первоклассную игру — гораздо выше любого любительского спектакля, который я когда-либо видел, и при должной практике она сравнялась бы с любой актрисой на сцене. Один ее реверанс был самой комедией. Когда я немного перевел дух, я смог прислушаться к диалогу, который происходил вокруг и был едва ли менее нелепым, чем странные маскировки. «Итак, мисс Хардкасл, — говорит Марлоу, — я, конечно, не возражаю против того, чтобы вы курили сигары во время репетиции, — ведь в понедельник вечером вы этого делать не будете, полагаю; но я должен попросить вас отвыкнуть от привычки стоять или сидеть нога на ногу, потому что это не подобает леди, и даже буфетчице — и не смейтесь, когда я буду объясняться вам в любви; ибо если вы это сделаете, я непременно провалюсь». «Торнхилл, как думаешь, моя талия подойдет?» — спросила встревоженная исполнительница роли прекрасной Констанс. «Я носила эти проклятые корсеты по часу каждый вечер в течение последней недели и каждый раз затягивала их на дюйм туже; но все же не думаю, что у меня очень хорошая фигура — попробуй, они сойдутся еще ближе, а?» «О! Хоторн, я рад, что ты пришел, — сказал Сэвил, которого я едва узнал в рыжем парике; — разве в сцене в «Трех голубях» не должно быть чаши настоящего пунша — нельзя же, знаешь ли, притворяться, что пьешь, без всякого воодушевления?» «О, конечно, — сказал я; — это один из реквизитов трактирщика: Миллер, ты должен это обеспечить, знаешь ли — пошли сейчас за холодными кружками; они вполне подойдут для репетиции». Наконец мы взялись за дело и с помощью суфлера двигались довольно гладко, взаимно аплодируя игре друг друга, дважды проходя некоторые из наиболее сложных сцен и вырезав изрядную долю любви и сентиментальности. Спектакль был назначен на следующий понедельник, заказаны афиши, а пригласительные билеты разосланы всем близким друзьям исполнителей. Каждый служитель колледжа, полагаю, кроме моего негодяя Симмонса, был посвящен в тайну, и, вероятно, некоторые из преподавателей имели смутное представление о том, что происходит; но никто нам не мешал. Мы вели все наши дела как можно тише; и единственным обстоятельством, способным вызвать подозрение у властей, было необычное отсутствие всяких беспорядков мелкого характера в пределах стен, вследствие одного захватившего всех увлечения, в котором участвовало большинство самых буйных духов.

Наконец настал великий вечер. К девяти часам театр в комнатах Сэвила был заполнен настолько, насколько это было возможно при любом комфорте для актеров и зрителей; а в кабинете и спальне, которые, находясь по разные стороны, прекрасно служили гримерными за кулисами, шла обычная суета подготовки. Как это часто бывает в таких случаях, некоторые важные реквизиты были забыты до последнего момента. Для миссис Хардкасл не было предусмотрено никакого чепца, чтобы выходить на прогулки; и когда маленький парикмахер, которого наняли, чтобы придать завершающий штрих некоторым прическам, вернулся с чепцом, принадлежавшим его «миссис», который он вызвался одолжить, рев неудержимого веселья, вызванный этим новым украшением нашего переодетого друга, заставил аудиторию требовать поднятия занавеса — полагая, весьма извинительно, что совершенно несправедливо оставлять все веселье только для себя.

После некоторого испытания терпения нашей «публики» спектакль начался всерьез и был принят весьма благосклонно. В самом деле, поскольку единственной платой за вход было обещание вести себя прилично, а двое слуг были заняты раздачей пунша и «епископа», было бы довольно трудно не добиться их хорошего расположения. За исключением двух джентльменов, которые обедали вне дома и вследствие этого были довольно шумны, проявляя сильную склонность время от времени принимать участие в диалоге, все вели себя удивительно хорошо, приветствуя каждого исполнителя при его первом выходе должной порцией аплодисментов; восторженно аплодируя всем лучшим сценам; смеясь (не имело большого значения, над остротой игры или гротескными метаморфозами актеров) и заполняя любой пробел, возникавший в ходе действий на сцене, вопреки суфлеру, громкими подбадриваниями «неудачливого» актера. С такой аудиторией каждая последующая сцена проходила все лучше и лучше. Одна заслуживает того, чтобы быть отмеченной особо. Это была вторая сцена первого акта комедии; ремарки к ней гласят: «Сцена — комната в трактире. — Несколько оборванных парней с пуншем и табаком; Тони во главе стола и т. д.» Никогда, пожалуй, ни в одном предыдущем представлении мизансцена не была столь совершенной. Она вызвала три раунда аплодисментов. Возможно, это весьма двусмысленный комплимент нам самим; но таких жизнерадостных «оборванных парней», сидевших вокруг стола, за которым председательствовал наш Тони, никогда не могли бы представить статисты Друри-Лейн или Ковент-Гардена. Они были столь же классичны в своем роде, как римская толпа у Макриди. К тому же не было притворного пыхтения пустыми трубками и фиктивного питья слабого пива вместо пунша; каждый нос в аудитории мог оценить подлинность и напитка, и табака; а сердечный бис, которым была удостоена песня с ее громогласным припевом, дал всем участникам время насладиться пуншем и трубками в свое удовольствие. Было очень жаль, как единодушно согласились все, когда выход Марлоу и Гастингса, как того требовал долг, прервал столь веселую компанию. Но «все яркое должно увянуть» — и так сцена в «Трех голубях», а также и сама пьеса, подошли к концу в свое время. Занавес опустился под всеобщие аплодисменты, смягченные лишь настоятельной просьбой, которую мне, как менеджеру, приходилось повторять не раз, чтобы джентльмены были любезны сдерживать свои чувства из опасения потревожить донов. Зрительный зал распался на свои составные элементы — все разошлись своими путями — читающие, вероятно, к греческой пьесе в качестве послесловия, сонные — в постель, а праздные — к своим различным выдумкам, а актеры, после усталости ночи, — к ужину, который должен был стать «финалом». Он должен был состояться в одной из комнат, которая оказалась на той же лестничной клетке, и была поручена заботам определенных лиц, понимавших наши представления о безупречном угощении. И мы были весьма веселой компанией — все сидели в своих ролях, миссис Хардкасл во главе стола, ее достойный партнер в конце, с «юными леди» по обе стороны. Это была лучшая живая картина вечера; жаль, что не было ни художника, чтобы зарисовать ее, ни зрителей, чтобы полюбоваться ею! Но, как и многие другие веселые встречи, существуют верные портреты ее — пробные оттиски — в памяти многих, кто присутствовал; еще не стертые, едва ли даже потускневшие от времени; отложенные, как другие ценности, на которые в суматохе жизни мы не находим времени взглянуть, но не выброшенные и не забытые, и извлекаемые иногда в праздники и тихие часы, чтобы мы могли взглянуть на них еще раз, насладиться их красотой и почувствовать, в конце концов, насколько то, что мы изменились, есть «calum non animum». Я сейчас — неважно кто. Из моих товарищей по тому памятному ужину один — степенный и ортодоксальный священнослужитель; другой — восходящий адвокат; третий — почтенный сельский джентльмен, мировой судья «и кворум»; четвертый, говорят мне, полупапист, но посадите нас всех вместе в той же комнате, откупорьте бутылки шампанского и позвольте некоторой Лете (этим самым шампанским, если угодно) смыть все, что прошло над нами за последние пять лет, и даю слово, трое из четырех из нас — все еще мальчишки; и хотя много бритья, жемчужной пудры и кармина могли бы не сделать никого из компании героиней более деликатного класса, чем Мэг Меррилис, я не сомневаюсь, что мы все могли бы еще раз выкурить трубку в роли в «Трех голубях».

Вечер прошел весело, весело наступили ранние часы, и песни и смех становились скорее оживленнее, чем затихали. Завязки корсетов были давно разрезаны, а локоны, мешавшие сигарам, были отброшены в растрепанной элегантности. Трактирщик обнаружил, что его набивка несколько жарковата, и отложил в сторону половину своего телесного обременения. Каждый был в своей тарелке, и только что был спет самый шумный припев всей силой компании, когда мы услышали зловещий звук тихого двойного стука в наружную дверь.

«Кто там?» — спросил один из самых невозмутимых членов компании.

«Я хочу поговорить с мистером Чаллонером», — последовал спокойный ответ.

Владелец комнат, к счастью, был в костюме не более экстравагантном, чем костюм сэра Чарльза Марлоу; и, сбросив парик и застегнув сюртук поверх жилета с глубокими полами, выглядел довольно похоже на самого себя, когда направился отвечать на вызов. Признаюсь, я скорее надеялся, чем нет, что джентльмен, кем бы он ни был, войдет, и тогда, если он намеревался нас удивить, он, весьма вероятно, обнаружил бы, что ситуация перевернулась. Впрочем, даже университетские доны признают принцип, что дом каждого человека — его крепость, и никогда не нарушают святость даже комнат студента. Цель этого визита, однако, была скорее дружеской, чем иной; один из преподавателей, заслуженно популярный, был у декана и оставил его в состоянии некоторого возбуждения из-за усиливающегося веселья, которое доносилось несколько слишком отчетливо через двор от нашей компании. Поэтому он зашел, чтобы посоветовать Чаллонеру либо держать своих друзей в тишине, либо избавиться от них, если он хочет остаться вне юрисдикции декана. Поскольку было около трех часов утра, мы сочли благоразумным принять этот совет так, как он был задуман, и через несколько минут начали расходиться по домам. Лестер и я, чьи комнаты находились в одном направлении, двигались очень трезво под ярким лунным светом, когда что-то взбрело в голову другим отставшим членам компании во весь голос затянуть строфу той бессмертной песенки — «Мы не пойдем домой до утра». Мгновенно мы услышали, как окно, которое мы хорошо знали как окно декана, открылось над нами, и по мере того, как немелодичный хор продолжался, его гнев нашел выход в обычном тоне — «Кто там производит этот шум?»

Никто не вызвался дать объяснение, и он продолжил.

«Кто там во дворе?» Лестер и я пошли несколько быстрее. Не уверен, что наше достоинство не снизошло до бега, когда мы услышали шаги, спускающиеся с № 5, в темпе, который явно предвещал погоню, и впервые вспомнили о замечательном костюме, который для обычных наблюдателей указывал бы на то, что в лунном свете во дворе наслаждается посетитель необычного характера. Когда мы достигли «прохода», коридора из внутреннего двора во внешний, мы просто рванули; а так как шаги довольно быстро последовали за нами, а комнаты Лестера были ближайшими, мы оба совершили туда успешное отступление и заперлись.

Портерная находилась в следующем номере; и, услышав стук в той стороне, Лестер осторожно открыл окно, и мы смогли уловить следующий диалог:—

«Соломон! Открой эту дверь немедленно — это я — декан».

«Боже, дорогой сэр!» — сказал Соломон, по-видимому, сонный и шарящий в поисках ключей от ворот колледжа — «выпустить вас? О да! сэр, немедленно».

«Слушай меня, Соломон: я не выхожу. Ты выпускал кого-нибудь только что — как раз перед тем, как я тебя позвал?»

«Нет, сэр, никого вовсе».

«Соломон! Я спрашиваю тебя, не выпускал ли ты только что женщину?»

«Ох! нет, сэр, упаси Господь!» — сказал Соломон, теперь окончательно проснувшийся.

«Теперь, Соломон, принеси свой фонарь и иди со мной, это нужно расследовать. Я видел, как женщина побежала в эту сторону, и если она не прошла через ворота, то она зашла в этот следующий номер. Чьи комнаты в № 13?»

«Там комнаты мистера Дайсона, сэр, на первом этаже».

Мистер Дайсон был тем самым преподавателем, который заходил в комнаты Чаллонера.

«Ха! хорошо, я позову мистера Дайсона. Чьи еще?»

«Там мистер Лестер, сэр, над его комнатами».

«Очень хорошо, Соломон; позови мистера Дайсона и скажи, что я хочу поговорить с ним по важному делу».

И, сказав это, декан направился вверх по лестнице.

В тот момент, когда Лестер услышал свое имя, он начал ожидать визита с обыском. Все это было настолько нелепо, что мы едва знали, что делать.

«Мне лечь в постель, Хоторн? Я не хочу, чтобы меня застали в этом виде?»

«Ну, не думаю, что ты будешь в безопасности там, при нынешнем состоянии подозрений декана. Нет; подоткни эти проклятые юбки, накинь свой бушлат, закрути эти любовные локоны под шапку, зажги эту сигару и сиди в своем кресле. Декан должен быть хитрее обычного, если он разоблачит в тебе даму, которую ищет».

Лестер едва успел последовать этому совету, лучшему, что я мог придумать в тот момент, когда декан постучал в дверь.

«Кто там? Войдите», — сказали мы оба в один голос.

«Прошу прощения, мистер Лестер, — сказал декан своим самым официальным тоном; — только действительно неотложный долг вызывает мое вторжение в этот неурочный час, но самое необычайное обстоятельство должно быть моим оправданием. Я говорю, джентльмены — я видел собственными глазами, — продолжал он, помрачнев, когда увидел меня и, несомненно, вспомнив маленький эпизод с корсетом, — я видел, как женская фигура прошла в этом направлении всего несколько минут назад. Никто подобный не проходил через ворота, ибо я навел справки; конечно, у меня нет оснований полагать, что такое лицо скрывается здесь, но я обязан спросить вас, сэр, на ваше честное слово джентльмена — ибо я не желаю производить обыск — скрывается ли в ваших апартаментах такое лицо?»

«Честное слово, сэр, никого нет, и никого не было в последнее время, кроме меня и мистера Хоторна».

Тут в комнату вошел Дайсон, выглядя весьма озадаченным.

«В чем дело, мистер декан?» — сказал он, добродушно кивнув нам.

«Самое неприятное происшествие, мой дорогой сэр; я видел женщину в этом направлении не более пяти минут назад. К сожалению, я не могу ошибаться. Она либо прошла в портерную, либо на эту лестницу».

«Ее нет в моих комнатах, уверяю вас, — сказал он, смеясь; — я думаю, вы ошиблись: это должен был быть какой-то человек в белом макинтоше».

Я улыбнулся, а Лестер рассмеялся в голос.

«Я не ошибаюсь, сэр, — горячо сказал декан. — Я поверю вам на слово, мистер Лестер; но позвольте мне сказать вам, что ваше поведение — развалиться в кресле, как будто в полном презрении, и не вставать, и не снимать шапку, когда мистер Дайсон и я находимся в ваших комнатах, — не соответствует ни уважению, подобающему студенту, ни поведению, которого я ожидал бы от джентльмена».

Бедный Лестер покраснел и невольно снял шапку. Каштановые локоны, отчасти натуральные, отчасти искусственные, которые были так старательно уложены для головного убора мисс Хардкасл, рассыпались растрепанной роскошью вокруг его лица, и когда он наполовину приподнялся из своего прежнего положения в кресле, розовое шелковое платье начало сползать из-под бушлата. Скрывать было нечего; декан сначала выглядел ошеломленным, а затем свирепым; но сердечный смех Дайсона разрешил дело.

«Что, Лестер! Ты та самая дама, за которой декан охотился по всему колледжу! Честное слово, это самая абсурдная маскарадная история! — что, ради всего святого, все это значит?»

Мне было жаль Лестера, он выглядел такой необычной фигурой в своем двусмысленном наряде и казался таким совершенно пристыженным; поэтому, демонстрируя бриджи и шнурки, в которых я играл Гастингса, я признал свою долю в этом деле и кратко изложил историю драмы во время моего руководства. Декан попытался выглядеть серьезным: Дайсон предался нескрываемому веселью и неоднократно восклицал: «О! почему вы не прислали мне билет? Когда вы выступаете снова?»