«Осколки немецкой мастерской. Том 3: Эссе о литературе, биографии и древностях»

«Когда зимой 1863 года война против Дании началась снова, в главных городах Германии были открыты пункты для сбора благотворительных пожертвований. В Гамбурге господа Л. и К. отвели большую комнату для приема корпии, белья, теплой одежды или небольших денежных сумм. Однажды, около Рождества, плохо одетая женщина из деревни вошла и спросила на чистом гольштейнском диалекте, принимают ли здесь пожертвования для Шлезвиг-Гольштейна. Клерк указал ей на стол, покрытый тряпками и тому подобными вещами. Но она отвернулась и вытащила старый кожаный кошелек и, доставая монеты, начала считать вслух на прилавке: «Одна марка, две марки, три марки», пока не закончила свои десять марок. «Это составляет десять марок», — сказала она и пододвинула маленькую кучку. Клерк, который наблюдал за бедной старушкой, пока она раскладывала свои мелкие медные и серебряные монеты, спросил ее: «От кого эти деньги?»

«От меня», — сказала она и начала считать снова: «Одна марка, две марки, три марки». Так она продолжала опустошать свой кошелек, пока не отсчитала десять маленьких кучек монет, по десять марок каждая. Затем, пересчитав каждую кучку еще раз, она сказала: «Это мои сто марок для Шлезвиг-Гольштейна; будьте добры, отправьте их солдатам».

«Пока бедная крестьянка занималась своими подсчетами, вокруг нее собралось несколько человек; и, когда она выходила из лавки, ее снова спросили с удивлением, от кого эти деньги».

«От меня», — сказала она; и, заметив, что ее внимательно разглядывают, она обернулась и, посмотрев человеку прямо в лицо, добавила с улыбкой: «Это все честные деньги; они не повредят благому делу».

«Клерк заверил ее, что никто не сомневался в ее честности, но что она сама, несомненно, часто знала нужду, и что вряд ли правильно позволять ей жертвовать такую большую сумму, вероятно, все ее сбережения».

«Старуха некоторое время молчала, но, тихо оглядев лица всех присутствующих, сказала: «Конечно, никого не касается, как я получила эти деньги. Много мыслей прошло через мое сердце, пока я считала эти деньги. Вы же не попросите меня рассказать все? Но вы добрые господа, и вы берете на себя много хлопот ради нас, бедных людей. Так что я расскажу вам, откуда взялись деньги. Да, я знала нужду; еды у меня часто не хватало много дней, и так будет снова, когда я стану старше. Но наш милостивый Господь присматривает за нами. Он помог мне перенести беды, которые Он послал. Он никогда не оставит меня. Мой муж умер много-много лет назад. У меня был один единственный сын; и мой Иоганн был крепким парнем, он много работал и не хотел оставлять свою старую мать. Он сделал мой дом уютным и удобным. Потом пришла война с датчанами. Все его друзья вступили в армию; но единственный сын вдовы, вы знаете, свободен. Поэтому он остался дома, и никто не сказал ему: «Пойдем с нами», ибо они знали, что он храбрый парень и что у него сердце разрывается от того, что он остается позади. Я все знала. Я наблюдала за ним, когда люди говорили о войне или когда школьный учитель приносил газету. Ах, как он бледнел и краснел, и как он отводил взгляд, и думал, что его старая мать этого не видит! Но он ничего не говорил мне, а я ничего не говорила ему. Милостивый Боже, кто мог подумать, что так трудно изгнать наших угнетателей из страны? Потом пришли новости из Фредерисии! Это была ужасная ночь. Мы сидели в молчании друг против друга. Мы знали, что у нас на сердце, и едва осмеливались смотреть друг на друга. Внезапно он встал, взял меня за руку и сказал: «Мать!» — Слава Богу, у меня хватило сил в тот момент — «Иоганн», — сказала я, — «наше время пришло; иди во имя Божье. Я знаю, как ты любишь меня и что ты перенес. Бог знает, что будет со мной, если я останусь совсем одна, но наш Господь Иисус Христос не оставит ни тебя, ни меня». Иоганн записался добровольцем. Настал день расставания. Ах, я рассказываю об этом слишком долго! Иоганн стоял передо мной в своей новой форме. «Мать», — сказал он, — «одна просьба перед тем, как мы расстанемся — если суждено...» — «Иоганн», — сказала я ему, — «я знаю, что ты имеешь в виду — о, я буду плакать, я буду очень много плакать, когда останусь одна; но мое время придет, и мы встретимся снова в день Господень, Иоганн! И земля будет свободна, Иоганн! Земля будет свободна!»’

«Тяжелые слезы стояли в глазах бедной старушки, когда она повторяла свой печальный рассказ; но она быстро взяла себя в руки и продолжила: «Я тогда не думала, что будет так тяжело. Сердце всегда надеется, даже вопреки надежде. Но несмотря на все это» — и здесь старуха выпрямилась и посмотрела на нас как королева — «я никогда не жалела, что отпустила его. Потом настали ужасные дни; но самыми ужасными из всех были те, когда мы прочитали, что немцы предали страну и что они отдали нашу землю со всеми нашими мертвецами датчанам! Тогда я воззвала к Господу и сказала: «О Господь, Боже мой, как это возможно? Почему Ты позволяешь нечестивым торжествовать и позволяешь праведным погибнуть?» И мне сказали, что немцы сожалеют о том, что сделали, но что они ничего не могли с этим поделать. Но этого, господа, я никогда не могла понять. Мы никогда не должны совершать зло и не должны позволять совершать зло. И поэтому я подумала: так не может оставаться всегда; наш добрый Господь знает Свое доброе время, и в Свое доброе время Он придет и избавит нас. И я молилась каждый вечер, чтобы наш милостивый Господь позволил мне увидеть тот день, когда земля будет свободна и наши дорогие мертвецы будут спать не в датской земле. И так как у меня не было другого сына к тому дню, я каждый год откладывала то, что могла отложить, и каждый сочельник я клала это перед собой на стол, где в прежние годы я всегда клала небольшой подарок для моего Иоганна, и говорила в своем сердце: «Война придет снова, и земля будет свободна, и ты будешь спать в свободной могиле, мой единственный сын, мой Иоганн!» И теперь, господа, бедной старухе сказали, что день настал, что ее молитва была услышана и что война начнется снова; и вот почему она принесла свои деньги, деньги, которые она откладывала для своего сына. Доброе утро, господа», — сказала она и быстро направилась прочь.

«Но прежде чем она покинула комнату, старый джентльмен сказал достаточно громко, чтобы она могла услышать: «Бедняжка! Надеюсь, ее не обманут».

«Ах», — сказала старуха, обернувшись, — «я знаю, что вы имеете в виду; мне говорили, что еще не все в порядке. Но имейте веру, люди! Нечестивые не могут одолеть праведных; человек не может одолеть Господа. Держитесь этого, господа; держитесь крепко вместе, господа! В этот самый день я — начинаю откладывать снова».

«Благослови ее, добрая старая душа! И если бы Один все еще выглядывал из своего окна в небе, как в былые времена, когда он даровал победу женщинам лангобардов, не мог бы он сказать даже сейчас:—

“ ‘When women are heroes,

What must the men be like?

Theirs is the victory;

No need of me.’ ”

1864.

[pg 151]

VII. ЖУАНВИЛЬ.

Несколько месяцев назад наше внимание привлек обзор, опубликованный в «Journal des Débats», в котором новый перевод «Истории святого Людовика» Жуанвиля, выполненный г-ном Наталисом де Вайи, выдающимся членом Французского института, был горячо рекомендован французской публике. Указав на достоинства нового перевода текста Жуанвиля, выполненного г-ном де Вайи, и на полезность такой книги для того, чтобы дать школьникам возможность заглянуть в сердца и умы крестоносцев и сформировать живое представление о нравах и обычаях людей тринадцатого века, рецензент, чье имя хорошо известно в этой стране, как и во Франции, благодаря его ценному вкладу в историю медицины, остановился главным образом на том факте, что на протяжении всех «Мемуаров» Жуанвиля нет ни единого упоминания о хирургах или врачах. Почти вся французская армия уничтожена, король и его спутники лежат, сраженные ранами и болезнями, сам Жуанвиль несколько раз находится на пороге смерти; и все же нигде, по словам французского рецензента, хронист не упоминает о медицинском персонале, прикомандированном к армии или к особе короля. Будучи несколько удивлены этим замечанием, мы решили еще раз перечитать очаровательные страницы истории Жуанвиля; и нам не пришлось читать долго, прежде чем мы обнаружили, что по крайней мере один отрывок был упущен, отрывок, который вне всякого сомнения подтверждает присутствие хирургов и врачей в лагере французских крестоносцев. На странице 78 живого перевода г-на де Вайи, в рассказе о смерти Готье д'Отреша, мы читаем, что когда этого храброго рыцаря принесли обратно в его палатку почти умирающим, «несколько хирургов и врачей лагеря пришли осмотреть его и, не заметив, что он был опасно ранен, пустили ему кровь из обеих рук». Результат был таким, какого и следовало ожидать: Готье д'Отреш вскоре испустил дух.

Открыв однажды «Мемуары» Жуанвиля, мы не могли не дочитать их до конца, ибо мало найдется книг, которые увлекают читателя более приятно, читаем ли мы их на причудливом французском языке четырнадцатого века или на более современном французском, в который их только что облек г-н Наталис де Вайи. Настолько живо легкая болтовня старого солдата рисует перед нашими глазами дни святого Людовика и Генриха III, что мы забываем, что читаем старую хронику и ведем беседу с героями тринадцатого века. Судьбы как «Мемуаров» Жуанвиля, так и самого Жуанвиля на самом деле вызывают много размышлений, выходящих за рамки простой средневековой истории; и некоторые из них могут быть приведены здесь в надежде оживить впечатления, оставшиеся в умах многих от их первого знакомства со старым крестоносцем, или пригласить других к прочтению труда, который никто, кто интересуется человеком, будь то в прошлом или настоящем, не может читать без истинного удовольствия и реальной пользы.

Интересно наблюдать за историей книг и получить некоторое представление о различных обстоятельствах, которые способствуют формированию репутации поэтов, философов или историков. Жуанвиль, чье имя сейчас знакомо как изучающему историю Франции, так и любителю французской литературы, мог бы справедливо ожидать, что память о нем будет жить благодаря его подвигам, его верной преданности и страданиям, когда он следовал за королем Франции, святым Людовиком, в его несчастном крестовом походе. Когда перед отъездом в Святую Землю молодой сенешаль Шампани, которому тогда было около двадцати четырех лет, исповедался аббату Шеминона; когда босиком и в белой рубахе он совершал паломничества в Блеэкур (Блешикур), Сен-Юрбен и другие священные места в своих окрестностях, и когда, проезжая мимо своего собственного владения, он ни разу не хотел обернуться назад на замок Жуанвиль, «pour ce que li cuers ne me attendrisist dou biau chastel que je lessoie et de mes dous enfans» («чтобы сердце не заставило меня тосковать по прекрасному замку, который я оставил, и по моим двум детям»), он, должно быть, чувствовал, что, что бы ни случилось с ним самим, имя его семьи будет жить, и его потомки будут жить из века в век в тех крепких башнях, где он оставил свою молодую жену, Аликс де Гранпре, и своего сына и наследника Жана, которому тогда было всего несколько месяцев от роду. Через пять лет он вернулся из своего крестового похода, полный почестей и полный ран. Он занимал одну из самых высоких должностей, которую мог занимать французский дворянин. Он был сенешалем Шампани, как и его предки до него. Несколько членов его семьи отличились в прежних крестовых походах, а заслуги его дяди Жоффруа были настолько высоко оценены Ричардом Львиное Сердце, что тот разрешил ему соединить герб Англии со своим собственным. Как при дворе графов Шампани, которые были королями Наварры, так и при дворе Людовика IX, короля Франции, Жуанвиль был желанным гостем. Он был свидетелем правления шести королей — Людовика VIII (1223–1226), Людовика IX, или святого Людовика (1226–1270), Филиппа III Смелого (1270–1285), Филиппа IV Красивого (1285–1314), Людовика X Сварливого (1314–1316) и Филиппа V Длинного (1316–1322). Хотя в более позднем возрасте Жуанвиль отказался следовать за своим любимым королем в его последний и роковой крестовый поход в 1270 году, он сам рассказывает нам, как в день, когда он прощался с ним, он нес своего королевского друга, тогда уже действительно находившегося на пороге смерти, на руках из резиденции графа д'Осера в дом кордельеров. В 1282 году он был одним из главных свидетелей, когда перед канонизацией короля проводилось следствие, чтобы установить чистоту его жизни, искренность его религиозных исповеданий и подлинность его самоотверженной преданности делу христианства. Когда дочь его собственного сюзерена, графа Шампани, Жанна Наваррская, вышла замуж за Филиппа Красивого и стала королевой Франции, она сделала Жуанвиля губернатором Шампани, которую она принесла в качестве приданого внуку святого Людовика. Конечно, тогда, когда старый крестоносец, друг и советник многих королей, завершил свой земной путь в почтенном возрасте девяноста пяти лет, он мог рассчитывать на почетную могилу в церкви Сен-Лоран и на видное место в анналах своей страны, которые тогда писались на более или менее элегантной латыни монахами Сен-Дени.

Но что произошло? Монашеские хронисты, несомненно, отвели ему подобающее место в своих утомительных томах, и там память о нем жила бы той жизнью, которая принадлежит памяти Жоффруа, его прославленного дяди, друга Филиппа Августа, сподвижника Ричарда Львиное Сердце, чей герб можно было видеть в церкви Сен-Лоран в Жуанвиле, соединенным с королевским гербом Англии. Такая пергаментная или геральдическая слава могла бы стать его уделом, и многие рыцари, не менее достойные, чем он, не получили лучшей, не более долговечной награды за свою верность и храбрость. Его род пресекся на его внуке. Анри де Жуанвиль, его внук, не имел сыновей; а его дочь, будучи богатой наследницей, была выдана замуж за одного из герцогов Лотарингии. Герцогов Лотарингии веками хоронили в той же церкви Сен-Лоран, где покоился Жуанвиль и где он основал часовню, посвященную своему сподвижнику по оружию Людовику IX, королевскому святому Франции; и когда во время Французской революции гробницы Сен-Дени были вскрыты разъяренным народом, а их прах развеян, склепы церкви в Жуанвиле также разделили ту же участь, и останки храброго крестоносца подверглись такому же поруганию, как и останки его святого короля. Правда, в сердцах граждан Жуанвиля остались некоторые искры верности и самоуважения. Они перезахоронили кости старого воина и герцогов Лотарингии на общественном кладбище; и там они теперь покоятся, смешавшись с прахом своих верных вассалов и подданных. Но церковь Сен-Лоран с ее гробницами и надгробиями исчезла. Владения Жуанвилей перешли от герцогов Лотарингии к герцогам Гизам и, наконец, к семье Орлеанов. Знаменитый герцог Орлеанский, Эгалите, продал Жуанвиль в 1790 году и распорядился, чтобы старый замок был снесен. Тополя и ели теперь покрывают землю древнего замка, а имя Жуанвиль носит королевский принц, сын свергнутого короля, внук Луи Эгалите, который умер на гильотине.

Ни знатное происхождение, ни благородные деяния, ни дружба королей и принцев не спасли бы Жуанвиля от того неизбежного забвения, которое стерло из памяти живущих имена его более выдающихся сподвижников — Роберта, графа д’Артуа; Альфонса, графа де Пуатье; Карла, графа Анжуйского; Гуго, герцога Бургундского; Вильгельма, графа Фландрского, и многих других. Небольшая книга, которую старый воин написал или продиктовал — ибо весьма сомнительно, чтобы он мог написать ее сам, — книга, которая долгие годы не привлекала ничьего внимания и которой мы даже сейчас не располагаем на языке оригинала XIII или начала XIV века, обеспечила имени Жана де Жуанвиля живое бессмертие и славу, которая просуществует долго после того, как бронзовая статуя, воздвигнутая на его родине в 1853 году, разделит судьбу его замка, его церкви и его гробницы. Ничто не было так далеко от мыслей старого дворянина, когда в возрасте восьмидесяти пяти лет он начал историю своего королевского товарища, Святого Людовика, как надежда на литературную славу. Он бы высмеял ее. Подобная слава могла быть хороша для монахов и аббатов, но в то время она никогда не возбудила бы честолюбия человека такого склада, как Жуанвиль. О том, как была написана эта книга, он сам рассказывает в своем посвящении, датированном 1309 годом и адресованном Людовику Сварливому, тогда еще только королю Наварры и графу Шампани, но впоследствии королю Франции. Его мать, Жанна Наваррская, дочь бывшего сюзерена Жуанвиля, последнего из графов Шампани, которая была замужем за Филиппом Красивым, внуком Святого Людовика, просила его «составить для нее книгу, содержащую священные слова и благие деяния нашего короля, Святого Людовика». Она умерла до того, как книга была закончена, и поэтому Жуанвиль отправил ее ее сыну. Как она была им принята, мы не знаем; нет также оснований полагать, что было сделано более нескольких копий труда, предназначенного главным образом для членов королевской семьи Франции и его собственной семьи. На него никогда не ссылались историки того времени; первым историком, который упоминает о нем, считается Пьер ле Бо, написавший к концу XV века свою «Историю Бретани». Было доказано, что в течение долгого времени в описях частных библиотек королей Франции не встречается упоминаний о подарочном экземпляре. На момент смерти Людовика Сварливого его библиотека состояла из двадцати девяти томов, и среди них «История Святого Людовика» не значится. Правда, есть одна запись: «Quatre caiers de Saint Looys» («Четыре тетради о Святом Людовике»); но это не могло относиться к труду Жуанвиля, который состоял из одного тома. Эти четыре cahiers, или тетради, бумаги, скорее всего, были рукописными заметками самого Святого Людовика. Его духовник, Жоффруа де Болье, рассказывает, что король перед своей последней болезнью собственноручно записал несколько спасительных советов на французском языке, копию которых он, духовник, получил до смерти короля и перевел с французского на латынь.

Далее, вдова Людовика X оставила после своей смерти коллекцию из сорока одного тома, а вдова Карла Красивого — коллекцию из двадцати томов; но ни в одной из них нет упоминания об «Истории» Жуанвиля.

Лишь в правление Карла V (1364–1380) книга Жуанвиля появляется в описи королевской библиотеки, составленной в 1373 году камердинером короля Жилем Малле. Она записана как «Жизнь Святого Людовика и деяния его заморского похода»; а на полях каталога есть примечание: «Le Roy l'a par devers soy» — «Король держит ее при себе». На момент его смерти том еще не был возвращен на свое надлежащее место в первом зале Лувра; но в описи, составленной в 1411 году, он появляется снова со следующим описанием:

“Une grant partie de la vie et des fais de Monseigneur Saint Loys que fist faire le Seigneur de Joinville; très-bien escript et historié. Convert de cuir rouge, à empreintes, à deux fermoirs d'argent. Escript de lettres de forme en françois à deux coulombes; commençant au deuxième folio ‘et porceque,’ et au derrenier ‘en tele maniere.’ ”

Это означает: «Большая часть жизни и деяний Святого Людовика, которые составил сеньор де Жуанвиль, очень хорошо написанная и иллюминированная. Переплет из красной кожи, тисненый, с двумя серебряными застежками. Написана формальным письмом на французском языке, в две колонки, начинаясь на втором листе словами “et porceque” и заканчиваясь на последнем словами “en tele maniere”».

В Средние века и до изобретения книгопечатания задача публикации литературного произведения, или, вернее, его переписывания, лежала главным образом на авторе; и поскольку сам Жуанвиль в своем возрасте и в своем положении не был заинтересован в том, что мы назвали бы «продвижением» своей книги, одного этого вполне достаточно, чтобы объяснить ее почти полное забвение. Но другими исследователями, в том числе г-ном Поленом Пари, были названы и иные причины того, что на первый взгляд кажется столь странным, — полное пренебрежение к труду Жуанвиля. С начала XII века монахи Сен-Дени были признанными историками Франции. Сначала они собирали наиболее важные исторические труды прошлых веков, такие как труды Григория Турского, Эйнхарда, так называемого архиепископа Турпина, Нитхарда и Гильома Жюмьежского. Но начиная с первого года правления Филиппа I (1060–1108) монахи сами стали летописцами текущих событий. Знаменитый аббат Сугерий, современник Абеляра и Святого Бернара, написал жизнь Людовика Толстого; Ригор и Гильом де Нанжи последовали за ним с историей его преемников. Таким образом, официальная история Святого Людовика была написана Гильомом де Нанжи задолго до того, как Жуанвиль задумал продиктовать свои личные воспоминания о короле. Помимо труда Гильома де Нанжи, существовала «История крестовых походов», включая поход Святого Людовика, написанная Гильомом, архиепископом Тирским, и переведенная на французский язык, так что даже та область, которую Жуанвиль выбрал для себя, была занята популярным и авторитетным писателем. Наконец, когда появилась «История» Жуанвиля, рыцарственный король, чьи слова и дела его старый брат по оружию взялся описать в своем простом и правдивом стиле, перестал быть обычным смертным. Он стал святым, и люди жаждали знать о нем скорее легенды, чем историю. При всем искреннем восхищении, которое Жуанвиль питал к своему королю, он не мог соперничать с такими писателями, как Жоффруа де Болье (Gaufridus de Belloloco), духовник Святого Людовика, Гильом де Шартр (Guillelmus Carnotensis), его капеллан, или духовник его дочери Бланки, каждый из которых написал житие королевского святого. Их труды переписывались снова и снова, и многочисленные рукописи сохранились в публичных и частных библиотеках. От Жуанвиля сохранилась лишь одна ранняя рукопись, да и та не является полностью точной копией оригинала.

Первое издание Жуанвиля было напечатано в Пуатье в 1547 году и посвящено Франциску I. Редактор, Пьер Антуан де Рьё, рассказывает нам, что в 1542 году, изучая старые документы в Бофор-ан-Валле в Анжу, он нашел среди рукописей «Хронику короля Людовика», написанную сеньором де Жуанвилем, сенешалем Шампани, который жил в то время и сопровождал упомянутого Святого Людовика во всех его войнах. Но поскольку она была плохо скомпонована или написана на очень грубом языке, он приказал ее отшлифовать и привести в лучший порядок — поступок, которым он, очевидно, очень гордится, как можно заключить из замечания его друга Гильома де Перьера, что «отшлифовать алмаз — не меньшая заслуга, чем найти его совсем необработанным» (toute brute).

Этот текст, который едва ли можно было назвать текстом Жуанвиля, оставался некоторое время общепринятым. Он переиздавался в 1595, 1596 и 1609 годах.

В 1617 году новое издание было опубликовано Клодом Менаром. Он заявляет, что нашел в Лавале груду старых бумаг, уцелевших после разорения, учиненного протестантами в некоторых монастырях Анжу. Сравнив рукопись Жуанвиля с изданием Пьера Антуана де Рьё, он обнаружил, что древний стиль Жуанвиля был сильно изменен. Поэтому он предпринял новое издание, более верное оригиналу. К сожалению, однако, его исходная рукопись была лишь современной копией, и его издание, хотя и являлось улучшением по сравнению с изданием 1547 года, все еще было очень далеко от стиля и языка начала XIV века.

Ученый Дюканж тщетно искал более достоверные материалы для восстановления текста Жуанвиля. Сколь бы бесценными ни были диссертации, которые он написал о Жуанвиле, его собственный текст «Истории», опубликованный в 1668 году, мог основываться только на двух предшествовавших ему изданиях.

Лишь в 1761 году был достигнут реальный прогресс в восстановлении текста Жуанвиля. Древняя рукопись была привезена из Брюсселя маршалом Морицем Саксонским. Она была тщательно отредактирована г-ном Капперонье и послужила, за немногими исключениями, основой для всех последующих изданий. Сейчас она находится в Императорской библиотеке. Редакторы «Собрания историков Франции» выражают уверенность, что эта рукопись вполне может быть оригиналом. В конце ее стоят слова: «Ce fu escript en l'an de grâce mil CCC et IX, on moys d'octovre» («Это было написано в год благодати 1309, в месяце октябре»). Это, однако, не является реальным доказательством даты рукописи. Хорошо известно, что переписчики рукописей имели обыкновение механически копировать все, что видели в оригинале, и поэтому мы очень часто находим дату старой рукописи, повторяющуюся снова и снова в современных копиях.

Аргументы, с помощью которых в 1839 году г-н Полен Пари доказал, что эта, самая старая рукопись Жуанвиля, принадлежит не к началу, а к концу XIV века, кажутся неопровержимыми, хотя они и не смогли убедить г-на Дану, который в двадцатом томе «Историков Франции», опубликованном в 1840 году, все еще рассматривает эту рукопись как написанную в 1309 году или, по крайней мере, при жизни Жуанвиля. Г-н Полен Пари устанавливает, прежде всего, что эта рукопись не может быть той самой, которая была так тщательно описана в каталоге Карла V. Что стало с той рукописью, некогда принадлежавшей частной библиотеке королей Франции, никто не знает, но нет причин, даже сейчас, почему бы ее нельзя было найти. Рукопись Жуанвиля, которая сейчас принадлежит Императорской библиотеке, написана тем же писцом, который написал другую рукопись — «Жизнь и чудеса Святого Людовика». Теперь эта рукопись «Жизни и чудес» является копией более старой рукописи, которая также существует в Париже. Эта более древняя рукопись, вероятно, оригинал, написанный, следовательно, в начале XIV века, была тщательно пересмотрена, прежде чем послужила моделью для более поздней копии, выполненной тем же писцом, который, как мы видели, написал старую рукопись Жуанвиля. Ряд букв был соскоблен, слова стерты, а иногда целые предложения изменены или опущены, причем красная линия была проведена через слова, которые должны были быть исключены. Фактически, она выглядит как рукопись, подготовленная для печатника. Теперь, если тот же переписчик, который копировал эту рукопись, копировал также рукопись Жуанвиля, из этого следует, что его отделял от оригинала Жуанвиля тот же интервал, который отделяет исправленные рукописи «Жизни и чудес» от их оригинала или от начала XIV века. Этот ход рассуждений, по-видимому, удовлетворительно устанавливает приблизительную дату самой старой рукописи Жуанвиля как относящуюся к концу XIV века.

[pg 163] Другая рукопись была обнаружена в Лукке. Поскольку она принадлежала герцогам Гизам, в свое время возлагались большие надежды на ее ценность. Она была куплена Королевской библиотекой в Париже в 1741 году за 360 ливров, но вскоре было доказано, что она не старше примерно 1500 года, представляя язык времени Франциска I, а не Святого Людовика, но, тем не менее, иногда сохраняя более древнее написание, чем другая рукопись, которая была скопирована двумястами годами ранее. Эта рукопись несет гербы принцессы Антуанетты де Бурбон и ее мужа Клода Лотарингского, который был «герцогом де Гиз, графом д’Омаль, маркизом де Майен и д’Эльбёф и бароном де Жуанвиль». Их брак состоялся в 1513 году; он умер в 1550 году, она — в 1583 году.

Существует третья рукопись, которая была обнаружена недавно. Она принадлежала г-ну Бриссар-Бине из Реймса, стала известна г-ну Полену Пари и была одолжена г-ну де Вайи для его нового издания Жуанвиля. По-видимому, это копия так называемой рукописи из Лукки, рукописи, принадлежавшей принцессе Антуанетте де Бурбон, и, скорее всего, это та самая копия, которую эта принцесса приказала сделать для Луи Лассере, каноника церкви Святого Мартина в Туре, который опубликовал ее сокращенный вариант в 1541 году. По самой счастливой случайности она восполняет отрывки со страницы 88 по 112 и со страницы 126 по 139, которые отсутствуют в рукописи из Лукки.

Следовательно, приходится признать, что для точного изучения исторического развития французского языка труд Жуанвиля имеет меньшее значение, чем имел бы, если бы он сохранился в своей оригинальной орфографии и со всеми грамматическими особенностями, которые характеризуют французский язык XIII и начала XIV века. Возможно, между оригиналом Жуанвиля и самой ранней рукописью, которой мы располагаем, расстояние составляет не более ста лет. Но за эти сто лет французский язык не оставался неподвижным. Даже во времена Монтеня, когда французский язык приобрел гораздо большую литературную устойчивость, этот писатель жалуется на его постоянные изменения. «Я написал свою книгу», — говорит он в памятном отрывке («Опыты», кн. 3, гл. 9) —

“For few people and for a few years. If it had been a subject that ought to last, it should have been committed to a more stable language (Latin). After the continual variation which has followed our speech to the present day, who can hope that its present form will be used fifty years hence? It glides from our hands every day, and since I have lived it has been half changed. We say that at present it is perfect, but every century says the same of its own. I do not wish to hold it back, if it will fly away and go on deteriorating as it does. It belongs to good and useful writers to nail the language to themselves” (de le clouer à eux).

С другой стороны, мы должны остерегаться формирования преувеличенного представления об изменениях, которые могли произойти во французском языке в течение менее чем столетия. Они относятся главным образом к написанию слов, к использованию некоторых устаревших слов и выражений, а также к менее тщательному соблюдению правил, по которым в древнефранцузском языке именительный падеж отличается от косвенных падежей, как в единственном, так и во множественном числе. Что изменения не сводятся к чему-то большему, можно доказать путем сравнения с другими документами, которые ясно сохраняют подлинный язык Жуанвиля. Существует его письмо, хранящееся в Императорской библиотеке в Париже, адресованное Людовику X в 1315 году. Оно было впервые опубликовано Дюканжем, затем г-ном Дану в двадцатом томе «Историков Франции» и снова г-ном де Вайи. Существуют также некоторые грамоты Жуанвиля, написанные в его канцелярии, а в некоторых случаях с дополнениями, сделанными его собственной рукой. Наконец, существует «Credo» Жуанвиля, содержащее его заметки об Апостольском Символе веры, сохранившееся в рукописи XIII века. Оно было опубликовано в «Собрании французских библиофилов», к сожалению, напечатанном тиражом всего в двадцать пять экземпляров. Рукопись «Credo», которая ранее принадлежала публичной библиотеке Парижа, исчезла из нее около двадцати лет назад; и теперь она составляет № 75 коллекции рукописей, купленной в 1849 году лордом Эшбернемом у г-на Барруа. Сравнивая язык этих документов XIII века с языком самой ранней рукописи «Истории» Жуанвиля, легко увидеть, что, хотя мы что-то потеряли, мы потеряли не так уж много, и что, во всяком случае, нам не следует подозревать в самой ранней рукописи какие-либо изменения, которые могли бы каким-либо образом повлиять на историческую достоверность труда Жуанвиля.

[pg 166] Для историка французского языка язык Жуанвиля, даже если он дает нам лишь картину французского языка, на котором говорили во времена Карла V или современники Фруассара, все еще полон интереса. Этот язык отделен от французского языка наших дней почти пятью столетиями, и нам можно привести несколько примеров, чтобы показать любопытные изменения как формы, так и значения, которые претерпели многие слова за этот интервал.

Вместо sœur, сестра, Жуанвиль все еще использует serour, что было правильной формой косвенного падежа, но впоследствии было заменено именительным падежом suer или sœur. Так, на стр. 424 E мы читаем: quant nous menames la serour le roy, т. е. quand nous menâmes la sœur du roi; но на стр. 466 A: l'abbaïe que sa suer fonda, т. е. l'abbaïe que sa sœur fonda. Вместо ange, ангел, у него есть как angle, так и angre, где r заменяет конечное l в angele, более древней французской форме angelus. Тот же переход конечного l в r можно наблюдать в apôtre для apostolus, chapitre для capitulum, chartre для cartula, esclandre для scandalum. Вместо vieux, старый, Жуанвиль использует veil или veel (стр. 132 C, le veil le fil au veil, т. е. le vieux fils du vieux); но в им. п. ед. ч. — viex, что является латинским vetulus (стр. 302 A, li Viex de la Montaingne, т. е. le Vieux de la Montagne; но стр. 304 A, li messaige le Vieil, т. е. les messagers du Vieux). Вместо coude, м. р., локоть, мы находим coute, которое ближе к латинскому cubitus, локоть. Латинское t в таких словах, как cubitus, в старофранцузском языке обычно смягчалось, а впоследствии и вовсе отбрасывалось. Как и в coude, d сохраняется в aider для adjutare, в fade для fatuus. В других словах, таких как chaîne для catena, roue для rota, épée для spatha, aimée для amata, оно исчезло совсем. True — это voir, регулярная модификация verum, подобно soir от serum, вместо современного французского vrai; например, стр. 524 B, et sachiez que voirs estait, т. е. et sachez que c'était vrai. Мы все еще находим ester, стоять («Et ne pooit ester sur ses pieds», «Он не мог стоять на своих ногах»). В настоящее время у французов нет единого слова для «стоять», что часто отмечалось как реальный недостаток языка. «To stand» — это ester у Жуанвиля; «to be» — это estre.

В грамматической системе языка Жуанвиля мы находим связующее звено между падежными окончаниями классической латыни и предлогами и артиклями современного французского языка. Обычно предполагается, что окончания латинского склонения были утрачены во французском языке и что отношения падежей выражались предлогами, в то время как s как знак множественного числа объяснялось s в им. п. мн. ч. существительных третьего склонения. Но языки не развиваются таким образом per saltum. Они меняются медленно и постепенно, и мы обычно можем обнаружить в том, что есть, некоторые следы того, что было.

Теперь факт заключается в том, что в древнефранцузском языке, а также в провансальском, все еще существует система склонения, более или менее независимая от предлогов. В старофранцузском языке есть, так сказать, три склонения, из которых второе является наиболее важным и наиболее интересным. Если мы возьмем такое латинское слово, как annus, мы найдем в старофранцузском языке две формы в единственном числе и две во множественном. Мы находим ед. ч. an-s, an, мн. ч. an, ans. Если an встречается в им. п. ед. ч. или как подлежащее, это всегда ans; если оно встречается как род., дат. или вин. падеж, это всегда an. Во множественном числе, напротив, мы находим в им. п. an, а во всех косвенных падежах — ans. Происхождение этой системы достаточно ясно, и удивительно, что предпринимались попытки вывести ее из германских или даже кельтских языков, когда объяснение можно было найти гораздо ближе. Именительный падеж единственного числа имеет s, потому что оно было там в латыни; именительный падеж множественного числа не имеет s, потому что в латыни там не было s. Косвенные падежи в единственном числе не имеют s, потому что винительный падеж в латыни, а также род., дат. и абл. заканчивались либо на гласные, которые стали немыми, либо на m, которое отбрасывалось. Косвенные падежи во множественном числе имели s, потому что оно было там в винительном падеже множественного числа, который стал общим косвенным падежом, а также в дат. и абл. падежах. С помощью этих фрагментов латинского склонения можно было выразить многое без предлогов, что в современном французском языке уже нельзя выразить таким образом. Le fils Roi был ясно сыном короля; li fil Roi — сыновья короля. Далее мы находим li roys — король, но au roy — королю. Пьер Саррасин начинает свое письмо о крестовом походе Святого Людовика словами: A seigneur Nicolas Arode, Jehan-s Sarrasin, chambrelen-s le roy de France, salut et bonne amour.

Но если мы применим тот же принцип к существительным первого склонения, мы сразу увидим, что они не могли поддаться той же уловке. Слова типа corona не имеют s ни в им. п. ед. ч., ни в каком-либо из косвенных падежей; поэтому во французском языке это было бы corone повсюду. Во множественном числе, действительно, могло бы быть различие между им. п. и вин. п. Именительный падеж должен был бы быть без s, а винительный — с s. Но за исключением некоторых сомнительных отрывков, где предполагается наличие им. п. мн. ч. в старофранцузских документах без s, мы находим повсюду, как в им. п., так и в других падежах, s винительного падежа как знак множественного числа.

Почти то же самое относится к некоторым словам третьего склонения. Здесь мы действительно находим различие между им. п. и косвенными падежами единственного числа, такими как flor-s — цветок, с flor — цветка; но множественное число — flor-s повсюду. Эта форма в основном ограничена женскими существительными третьего склонения.

Существует еще одна очень любопытная уловка, с помощью которой древнефранцузский язык отличал им. п. от вин. п. ед. ч. и которая показывает нам снова, как сознание латинской грамматики отнюдь не было полностью утрачено при формировании современного французского языка. В латыни есть много слов, которые меняют свое ударение в косвенных падежах по сравнению с тем, что было в именительном. Например, cantátor — певец становится cantatórem в винительном падеже. Теперь в древнефранцузском языке им. п., соответствующий cantator, — это chántere, но род. п. — chanteór, и таким образом снова устанавливается различие, имеющее большое значение для грамматических целей. Большинство этих слов следовали аналогии второго склонения и добавляли s в им. п. ед. ч., отбрасывали его в им. п. мн. ч. и снова добавляли его в косвенных падежах множественного числа. Таким образом, мы получаем —

[pg 170] Singular. Plural.Nom.Oblique Cases. Nom.Oblique Cases.chántere chanteór chanteór chanteórsFrom baro, baronis baron baron barons(O. Fr. ber) latro, latronis larron larron larrons(O. Fr. lierre) senior, senioris seignor seignor seignors(O. Fr. sendre) (sire)

Так мы читаем в начале «Истории» Жуанвиля: —

A son bon signour Looys, Jehans sires de Joinville salut et amour;

и сразу после этого: Chiers sire, а не Chiers seigneur.

Если мы сравним это старофранцузское склонение с грамматикой современного французского языка, мы обнаружим, что винительный или косвенный падеж стал единственной признанной формой, как в единственном, так и во множественном числе. Отсюда —

[Corone][Ans] [Flors][Chántere] le chantre.CoroneAn FlorChanteór le chanteur.[Corones][An] [Flors][Chanteór].CoronesAns FlorsChanteórs. Лишь несколько следов старой системы остаются в таких словах, как fils, bras, Charles, Jacques и т. д.

Не менее любопытны, чем изменения формы, изменения значения, которые произошли во французском языке со времен Жуанвиля. Так, la viande, которое сейчас означает только мясо, используется Жуанвилем в его первоначальном и более общем смысле «съестное», латинское vivenda. Например (стр. 248 D): «Et nous requeismes que en nous donnast la viande», «И мы попросили, чтобы нам дали что-нибудь поесть». И вскоре после этого: «Les viandes que il nous donnèrent, ce furent begniet de fourmaiges qui estoient roti au soliel, pour ce que li ver n'i venissent, et oef dur cuit de quatre jours ou de cinc», «И съестное, которое они нам дали, были сырные оладьи, зажаренные на солнце, чтобы черви не добрались до них, и яйца вкрутую, сваренные четыре или пять дней назад».

Payer, платить, все еще используется в своем первоначальном смысле «умиротворять» или «удовлетворять», латинское pacare. Так, священник, который получил от своего епископа объяснение какой-то трудности и другое духовное утешение, «se tint bin pour paié» (стр. 34 C), он «считал себя вполне удовлетворенным». Когда король возражал против определенных слов в присяге, которую он должен был принести, Жуанвиль говорит, что не знает, как присяга была окончательно составлена, но добавляет: «Li amiral se tindrent lien apaié», «Адмиралы считали себя удовлетворенными» (стр. 242 C). То же слово, однако, используется также в обычном смысле «платить».

Noise, слово, которое почти исчезло из современного французского языка, встречается у Жуанвиля несколько раз; и мы можем наблюдать в разных отрывках рост его различных значений. В одном отрывке Жуанвиль рассказывает (стр. 198), что один из его рыцарей был убит и лежал на носилках в его часовне. Пока священник совершал свою службу, шесть других рыцарей разговаривали очень громко и «Faisoient noise au prestre», «Они досаждали или беспокоили священника; они причиняли ему беспокойство». Здесь noise все еще имеет то же значение, что и латинское nausea, от которого оно происходит. В другом отрывке, однако, Жуанвиль использует noise как синоним bruit (стр. 152 A): Vint li roys à toute sa bataille, à grant noyse et à grant bruit de trompes et nacaires, т. е. пришел король со всем своим боевым корпусом, с великими криками и великим шумом труб и литавр. Здесь noise может все еще означать раздражающий шум, но мы можем видеть легкий переход от этого к шуму в целом.

[pg 172] Другое английское слово, «to purchase», находит свое объяснение у Жуанвиля. Первоначально pourchasser означало охотиться за вещью, преследовать ее. Жуанвиль часто использует выражение «par son pourchas» (стр. 458 E) в смысле «своими усилиями». Когда король примирил двух противников, говорится, что мир был заключен par son pourchas. «Pourchasser» впоследствии приобрело смысл «добывать», «снабжать» и, наконец, в английском языке — «покупать».

Возвращаясь к «Истории» Жуанвиля, нехватка рукописей весьма поучительна с исторической точки зрения. Насколько нам известно в настоящее время, его великий труд веками существовал только в двух копиях: одна хранилась в его собственном замке, другая — в библиотеке королей Франции. Мы едва ли можем сказать, что он был опубликован, даже в том ограниченном смысле, который это слово имело в XIV веке, и, безусловно, нет никаких доказательств того, что его читал кто-либо, кроме членов королевской семьи Франции и, возможно, потомков Жуанвиля. Он не оказал никакого влияния; и если бы две или три копии случайно не уцелели (одна из них, надо признаться, явно демонстрирует следы мышиных зубов), мы бы очень мало знали как о военных, так и о литературных достижениях того, кто сейчас причислен к числу главных историков Франции или даже Европы. После того как «История» Жуанвиля однажды вышла из своего забвения, вскоре стало модным хвалить ее, причем хвалить несколько неразборчиво. Жуанвиль стал всеобщим любимцем как во Франции, так и за ее пределами; и после того, как было сказано все, что можно было правдиво и уместно сказать в его похвалу, каждый последующий поклонник пытался добавить еще немного, пока, наконец, как само собой разумеющееся, его не сравнили с Фукидидом и не восхвалили за изящество его стиля, энергию его языка, тонкость его ума и его поклонение гармоничному и прекрасному, таким образом, что старый прямолинейный солдат был бы крайне озадачен и возмущен, если бы мог выслушать похвалы своих почитателей. Вполне мог г-н Полен Пари сказать: «Я не буду останавливаться, чтобы хвалить то, что все хвалили до меня; вспомнить изящную наивность доброго сенешаля — не было ли бы это, как сказал английский поэт, “золотить золото и красить белую лилию?”»

Удивительно встретить в большой толпе неразборчивых поклонников человека столь точного в своих мыслях и словах, как покойный сэр Джеймс Стивен. Учитывая, как мало «История» Жуанвиля была замечена его современниками, как мало ее читали люди до того, как она была напечатана во время правления Франциска I, кажется более чем сомнительным, действительно ли Жуанвиль заслуживал места в серии лекций «О силе пера во Франции». Но, отложив этот вопрос в сторону, насколько точно утверждение сэра Джеймса Стивена, «что только три писателя сохраняют, и, вероятно, только они одни заслуживают в наши дни того восхищения, которое приветствовало их в их собственное время, — я имею в виду Жуанвиля, Фруассара и Филиппа де Коммина»? И является ли следующее описание стиля Жуанвиля трезвым и правильным? —

“Over the whole picture the genial spirit of France glows with all the natural warmth which we seek in vain among the dry bones of earlier chroniclers. Without the use of any didactic forms of speech, Joinville teaches the highest of all wisdom—the wisdom of love. Without the pedantry of the schools, he occasionally exhibits an eager thirst of knowledge, and a graceful facility of imparting it, which attest that he is of the lineage of the great father of history, and of those modern historians who have taken Herodotus for their model.” (Vol. ii. pp. 209, 219.)

[pg 174] Теперь все это звучит для наших ушей на октаву выше, чем нужно. В этом есть доля правды, но правда портится от преувеличения. Книгу Жуанвиля очень приятно читать, потому что он не важничает и рассказывает нам, насколько может, то, что помнит о своем превосходном короле и о страшном времени, которое они провели вместе во время крестового похода. Он пишет очень похоже на то, как говорил бы старый солдат. Он, кажется, знает, что люди будут слушать его с уважением и что они поверят тому, что он им рассказывает. Он не утомляет их аргументами. Ему скорее нравится время от времени вызвать улыбку, и он поддерживает накал внимания, думая больше о своих слушателях, чем о себе. Он, очевидно, рассказывал свои истории много раз, прежде чем окончательно продиктовал их в том виде, в котором мы их читаем, и именно это придает некоторым из них определенную законченность и видимость искусства. И все же, если мы вообще говорим о стиле — не о стиле мысли, а о стиле языка, — недостатки в «Истории» Жуанвиля настолько очевидны, что не хочется указывать на них. Он повторяет свои слова, он повторяет свои замечания, он теряет нить своего рассказа, начинает новую тему, оставляет ее, потому что, как он сам говорит, это завело бы его слишком далеко, а затем, спустя некоторое время, возвращается к ней снова. Его описания местности, где был разбит лагерь и велись сражения, недостаточно широки и недостаточно отчетливы, чтобы дать читателю тот обзор целого, который он получает от таких писателей, как Цезарь, Тьер, Карлейль или Рассел. Нет также попытки описать или проанализировать характер главных действующих лиц крестового похода Святого Людовика, помимо пересказа некоторых их замечаний или случайных разговоров. Неблагодарная задача — составлять эти обвинительные акты против человека, которым, вероятно, восхищаешься гораздо искреннее, чем те, кто осыпает его незаслуженными похвалами. Книга Жуанвиля читабельна, и она читабельна даже вопреки устаревшему и иногда трудному языку, на котором она написана. Мало книг, о которых мы могли бы сказать то же самое. Что делает его книгу читабельной, так это отчасти интерес, связанный с предметом, о котором она повествует, но гораздо больше — простой, естественный, прямой способ, которым Жуанвиль рассказывает то, что должен рассказать. С одной точки зрения можно справедливо сказать, что никакой высшей похвалы нельзя было бы воздать любому стилю, чем сказать, что он прост, естественен, прям и очарователен. Но если бы его неразборчивые поклонники оценили это бесхитростное искусство, они не применили бы к приятной болтовне старого генерала эпитеты, которые уместны только для шедевров классической литературы.

Важно помнить, что подсказало Жуанвилю первую мысль о написании книги. Его попросила об этом королева Филиппа Красивого. Однако после смерти королевы Жуанвиль посвятил свой труд не королю, а его сыну, который тогда был наследником престола. Это можно объяснить тем фактом, что он сам был сенешалем Шампани, а Людовик, сын Филиппа Красивого, — графом Шампани. Но это допускает и другое, более вероятное объяснение. Жуанвиль был недоволен действиями Филиппа Красивого и с самого начала его правления противился его посягательствам на привилегии дворянства и свободы народа. Он был наказан за свою оппозицию и исключен из собраний в Шампани в 1287 году; и хотя его имя снова появилось в списке в 1291 году, Жуанвиль тогда занимал лишь шестое, а не первое место. В 1314 году в Шампани наступил кризис, и Жуанвиль созвал дворянство, чтобы открыто выступить против короля. Только своевременная смерть Филиппа предотвратила начало восстания. Правда, в тексте книги Жуанвиля нет прямых намеков на эти дела, однако у читателя остается впечатление, что он написал некоторую часть «Жизни Святого Людовика» как урок молодому принцу, которому она посвящена. Один или два раза, действительно, он использует язык, который звучит зловеще и который вряд ли был бы допущен во Франции даже по прошествии пяти столетий. Говоря о великой чести, которую Святой Людовик оказал его семье, он говорит, «что это была, действительно, великая честь для тех из его потомков, кто следовал бы его примеру благими делами, но великий позор для тех, кто творил бы зло. Ибо люди указывали бы на них пальцами и говорили бы, что святой король, от которого они произошли, презирал бы такое нечестие». Есть другой отрывок, даже более сильный, чем этот. Рассказав о том, как Святой Людовик избежал многих опасностей по милости Божьей, он внезапно восклицает: «Пусть король, который сейчас правит (Филипп Красивый), остерегается, ибо он избежал столь же великих опасностей — нет, даже больших, чем мы; пусть он посмотрит, не может ли он исправить свои злые пути, чтобы Бог не поразил его и его дела жестоко».

Это, безусловно, сильные слова, учитывая, что они были использованы в книге, посвященной сыну тогдашнего правящего короля. Отцу Филиппа Красивого Жуанвиль, по-видимому, говорил с той же откровенностью, что и его сыну; и он сам рассказывает нам, как упрекал короля Филиппа Смелого за его экстравагантную одежду и увещевал его следовать примеру своего отца. Подобные замечания встречаются снова и снова; и хотя «Жизнь Святого Людовика», безусловно, была написана не только для дидактических целей, все же нельзя не видеть, что она была написана с практической целью. Во введении Жуанвиль говорит: «Я посылаю вам книгу, чтобы вы, ваш брат и другие, кто ее услышит, могли взять пример и чтобы они могли воплотить его в своей жизни, за что Бог благословит их». И снова (стр. 268): «Эти вещи я прикажу записать, чтобы те, кто их услышит, могли иметь веру в Бога в своих преследованиях и скорбях, и Бог поможет им, как Он помог мне». Снова (стр. 380): «Эти вещи я рассказал вам, чтобы вы могли остерегаться давать клятву без причины, ибо, как говорят мудрые: “Тот, кто легко клянется, легко нарушает свою клятву”».

По-видимому, поэтому, когда Жуанвиль взялся диктовать свои воспоминания о Святом Людовике, он сделал это отчасти для того, чтобы выполнить обещание, данное королеве, которая, по его словам, любила его сильно и которой он не мог отказать, отчасти для того, чтобы вложить в руки молодых принцев книгу, полную исторических уроков, которые они могли бы прочитать, отметить и усвоить.

И вполне мог он это сделать, и вполне могла его книга быть прочитана всеми молодыми принцами и всеми, кто способен извлечь урок из страниц истории; ибо немногие короли, если вообще такие были, носили свои короны так достойно, как Людовик IX Французский; и немногие святые, если вообще такие были, заслуживали свой нимб лучше, чем Святой Людовик. В этом заключается глубокий и непреходящий интерес труда Жуанвиля. Он дает нам возможность заглянуть в жизнь, которую мы едва ли могли бы осознать, нет, в которую мы едва ли поверили бы, если бы у нас не было свидетельства этого верного свидетеля, Жуанвиля, друга и товарища короля. Легендарные жития Святого Людовика уничтожили бы в глазах потомков реальное величие и реальную святость характера короля. Мы никогда не узнали бы человека, а только его святую карикатуру. Прочитав Жуанвиля, мы должны прийти к выводу, что такая жизнь, как он там описывает, действительно была прожита, и была прожита в тех самых дворцах, которые мы привыкли считать рассадниками нечестия и порока. Из других описаний мы могли бы представить Людовика IX как фанатичного, зависимого от священников, легковерного короля. От Жуанвиля мы узнаем, что, хотя король был непоколебим в своей вере и строг в соблюдении своих религиозных обязанностей, он отнюдь не был ограничен в своих симпатиях или пристрастен к посягательствам поповщины. Мы находим, что Жуанвиль говорит с королем на темы религии с величайшей свободой, как ни один придворный не осмелился бы говорить в последние годы правления Людовика XIV. Когда король спросил его, моет ли он когда-нибудь ноги беднякам на Страстной неделе, Жуанвиль ответил, что он никогда не будет мыть ноги таким злодеям. За это замечание он, несомненно, был упрекнут королем, который, как нам рассказывает Болье, с самыми неприятными подробностями, мыл ноги беднякам каждую субботу. Но ответ, хотя и несколько непочтительный, тем не менее делает большую честь откровенности придворного. В другой раз он шокировал своего королевского друга еще больше, сказав ему в присутствии нескольких священников, что он предпочел бы совершить тридцать смертных грехов, чем быть прокаженным. Король ничего не сказал в тот момент, но на следующий день послал за ним и упрекнул его самым мягким образом за его необдуманную речь.

Жуанвиль также, при всем уважении, которое он питал к своему королю, никогда не стеснялся высказывать свое мнение, когда считал, что король неправ. Однажды аббат Клюни преподнес королю двух лошадей стоимостью пятьсот ливров. На следующий день аббат снова пришел к королю, чтобы обсудить некоторые деловые вопросы. Жуанвиль заметил, что король слушал его с заметным вниманием. После того как аббат ушел, он подошел к королю и сказал: «Сир, могу я спросить вас, слушали ли вы аббата более благосклонно, потому что он преподнес вам вчера двух лошадей?» Король некоторое время размышлял, а затем сказал мне: «Правда, да». «Сир, — сказал я, — знаете ли вы, почему я задал вам этот вопрос?» «Почему?» — сказал он. «Потому что, Сир, — сказал я, — я советую вам, когда вы вернетесь во Францию, запретить всем присяжным советникам принимать что-либо от тех, кто должен приносить им свои дела. Ибо вы можете быть уверены: если они что-то примут, они будут слушать более благосклонно и внимательно тех, кто дает, как вы сами поступили с аббатом Клюни».

Конечно, король, который мог слушать такие речи, вряд ли имел двор, наполненный лицемерами, будь то миряне или клирики. Епископы, хотя они могли рассчитывать на короля в любой помощи, которую он мог им оказать в великом деле обучения, воспитания и утешения народа, тщетно пытались заставить его совершить несправедливость в защиту того, что они считали религией. Однажды многочисленная делегация прелатов попросила об аудиенции. Она была охотно предоставлена. Когда они предстали перед королем, их представитель сказал: «Сир, эти лорды, которые здесь находятся, архиепископы и епископы, попросили меня сказать вам, что христианство погибает от ваших рук». Король осенил себя крестным знамением и сказал: «Скажите мне, как это может быть?» «Сир, — сказал он, — это потому, что люди в наши дни так мало заботятся об отлучении от церкви, что они скорее умрут отлученными, чем позволят себе получить отпущение грехов и возместить ущерб Церкви. Теперь мы просим вас, Сир, ради Бога и потому, что это ваш долг, чтобы вы приказали своим прево и бальи, чтобы, захватывая имущество тех, кто позволяет себе оставаться отлученным в течение одного года, они могли заставить их прийти и получить отпущение грехов». Тогда король ответил, что он сделает это охотно со всеми теми, о ком можно было доказать, что они неправы (что, по сути, дало бы королю юрисдикцию в церковных делах). Епископы сказали, что они не могут сделать это ни при каких обстоятельствах; они никогда не принесут свои дела в его суд. Тогда король сказал, что он не может сделать это иначе, ибо это было бы против Бога и против разума. Он напомнил им о случае с графом Бретонским, который был отлучен прелатами Бретани на семь лет и который, когда он обратился к Папе, выиграл свое дело, в то время как прелаты были осуждены. «Ну что ж, — сказал король, — если бы я заставил графа Бретонского получить отпущение грехов у прелатов после первого года, разве я не согрешил бы против Бога и против него?»