«Собрание сочинений по аналитической психологии»

Важная эвристическая аксиома всякого психоанализа гласит: если у человека развивается невроз, этот невроз содержит контраргумент против отношения пациента к индивиду, с которым он наиболее тесно связан. Невроз у мужа громко провозглашает, что у него есть интенсивные сопротивления и противоположные тенденции по отношению к жене; если у жены невроз, у нее есть тенденция, которая расходится с мужем. Если человек не женат, то невроз направлен против любовника или возлюбленного, или против родителей. Каждый невротик, естественно, борется против этой безжалостной формулировки содержания своего невроза, и он часто отказывается признать ее любой ценой, но все же она всегда оправдана. Конечно, конфликт не на поверхности, а должен быть выявлен в ходе кропотливого психоанализа.

История нашей пациентки гласит следующее:

Отец обладал мощной личностью. Она была его любимой дочерью и питала к нему безграничное почтение. В возрасте семнадцати лет она впервые влюбилась в молодого человека. В то время ей дважды приснился один и тот же сон, впечатление от которого никогда не покидало ее во все последующие годы; она даже приписывала ему мистическое значение и часто вспоминала его с религиозным трепетом. Во сне она видела высокую мужскую фигуру с очень красивой белой бородой; при этом виде она была проникнута чувством благоговения и восторга, как будто испытала присутствие самого Бога. Этот сон произвел на нее глубочайшее впечатление, и она была вынуждена думать о нем снова и снова. Любовная связь того периода оказалась малотеплой и вскоре была прекращена. Позже пациентка вышла замуж за своего нынешнего мужа. Хотя она любила своего мужа, она постоянно сравнивала его со своим покойным отцом; это сравнение всегда оказывалось не в пользу ее мужа. Все, что муж говорил, намеревался или делал, подвергалось этому стандарту и всегда с тем же результатом: «Мой отец сделал бы все это лучше и иначе». Жизнь нашей пациентки с мужем не была счастливой, она не могла ни уважать, ни любить его в достаточной мере; она была внутренне неудовлетворена. У нее постепенно развилось пылкое благочестие, и в то же время возникли бурные истерические симптомы. Она начала приходить в восторг то от одного, то от другого священника; она повсюду искала духовного друга и все больше отчуждалась от мужа. Психическое расстройство проявилось примерно через десять лет после замужества. В своем болезненном состоянии она отказывалась иметь что-либо общее с мужем и ребенком; она воображала себя беременной от другого мужчины. Короче говоря, сопротивления против мужа, которые до сих пор кропотливо вытеснялись, вышли совершенно открыто и, среди прочего, проявились в оскорблениях самого тяжкого рода, направленных против него.

В этом случае мы видим, как невроз появился, так сказать, в момент замужества, т. е. этот невроз выражает контраргумент против мужа. Что является контраргументом? Контраргументом является отец пациентки, ибо она ежедневно подтверждала свою веру в то, что ее муж не равен ее отцу. Когда пациентка впервые влюбилась, появился симптом в форме чрезвычайно впечатляющего сна или видения. Она видела мужчину с очень красивой белой бородой. Кто был этот человек? Направив свое внимание на красивую белую бороду, она сразу же узнала фантом. Это был, конечно, ее отец. Таким образом, каждый раз, когда пациентка погружалась в любовную связь, образ ее отца некстати появлялся и мешал ей психологически приспособиться к мужу.

Я намеренно выбрал этот случай в качестве иллюстрации, потому что он прост, очевиден и вполне типичен для многих браков, которые искалечены неврозом жены. Причина несчастья всегда кроется в слишком прочной привязанности к родителям. Инфантильные отношения не были оставлены. Мы находим здесь одну из важнейших задач педагогики, а именно решение проблемы, как освободить растущего индивида от его бессознательных привязанностей к влияниям инфантильной среды таким образом, чтобы он мог сохранить все, что в ней есть подходящего, и отвергнуть все, что неподходящее. Решить этот трудный вопрос со стороны ребенка мне кажется невозможным в настоящее время. Мы пока еще слишком мало знаем об эмоциональных процессах ребенка. Первый и единственный реальный вклад в литературу по этому вопросу фактически появился в текущем году. Это анализ пятилетнего мальчика, опубликованный Фрейдом.

Трудности со стороны ребенка очень велики. Они не должны, однако, быть такими большими со стороны родителей. Во многих отношениях родители могли бы управлять любовью детей более осторожно, более снисходительно и более разумно. Грехи, совершаемые против любимых детей из-за чрезмерной любви родителей, могли бы быть, возможно, предотвращены благодаря более широкому знанию ума ребенка. По многим причинам я считаю невозможным сказать что-либо общезначимое относительно воспитания детей, поскольку оно затрагивается этой проблемой. Мы еще очень далеки от общих предписаний и правил; действительно, мы все еще находимся в области казуистики. К сожалению, наше знание о более тонких психических процессах у ребенка настолько скудно, что мы еще не в состоянии сказать, где кроется наибольшая беда: в родителях, в ребенке или в концепции среды. Только психоанализы того рода, который профессор Фрейд опубликовал в Jahrbuch, 1909, [141], помогут нам выйти из этой трудности. Такие всесторонние и глубокие наблюдения должны послужить сильным стимулом для всех учителей заниматься психологией Фрейда. Эта психология предлагает больше ценностей для практической педагогики, чем физиологическая психология настоящего времени.

Лекция III

ОПЫТЫ, КАСАЮЩИЕСЯ ПСИХИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ РЕБЕНКА [142]

Дамы и господа: В нашей последней лекции мы видели, насколько важны эмоциональные процессы детства для последующей жизни. В сегодняшней лекции я хотел бы дать вам некоторое представление о психической жизни ребенка через анализ четырехлетней девочки. Очень жаль, что среди вас мало тех, кто имел возможность прочитать анализ «Маленького Ганса» (Kleiner Hans), который был опубликован Фрейдом в текущем году. [143] Я должен начать с того, что изложу содержание этого анализа, чтобы вы могли сравнить результаты Фрейда с теми, которые получил я, и наблюдать заметное и поразительное сходство между бессознательными творениями двух детей. Без знания фундаментального анализа Фрейда многое в отчете о следующем случае покажется вам странным, непонятным и, возможно, неприемлемым. Я прошу вас, однако, отложить свое окончательное суждение и приступить к рассмотрению этих новых предметов с благожелательным настроем, ибо такая пионерская работа на девственной почве требует не только величайшего терпения со стороны исследователя, но и непредвзятого внимания его аудитории. Поскольку фрейдовские исследования по-видимому включают обсуждение самых интимных секретов сексуальности, многие люди испытывали чувство отвращения к ним и поэтому отвергали все как само собой разумеющееся без какого-либо реального опровержения. Это, к сожалению, почти всегда было судьбой доктрин Фрейда до настоящего времени. Нельзя подходить к рассмотрению этих вопросов с твердым убеждением, что их не существует, ибо может легко случиться, что для предубежденных они действительно не существуют. Следует, возможно, на момент принять точку зрения автора и исследовать эти явления под его руководством. Только таким образом можно подтвердить правильность или иное наших наблюдений. Мы можем ошибаться, как ошибаются все человеческие существа. Но постоянное указание нам на наши ошибки — возможно, они хуже, чем ошибки — не помогает нам видеть вещи более отчетливо. Мы предпочли бы видеть, в чем мы ошибаемся. Это должно быть продемонстрировано нам в нашей собственной сфере опыта. До сих пор, однако, никому не удалось встретить нас на нашей собственной почве, ни дать нам иную концепцию вещей, которые мы сами видим. Мы все еще должны жаловаться, что наши критики упорно продолжают сохранять полное невежество относительно обсуждаемых вопросов. Единственная причина этого заключается в том, что они никогда не брали на себя труд основательно ознакомиться с нашим методом; если бы они сделали это, они бы поняли нас.

Маленькая девочка, чьей проницательности и интеллектуальной живости мы обязаны следующими наблюдениями, — здоровый, живой ребенок с эмоциональным темпераментом. Она никогда не была серьезно больна, и никогда, даже в области нервной системы, не наблюдалось никаких симптомов до этого исследования. В отчете, который следует, нам придется отказаться от связного описания, ибо он составлен из анекдотов, которые повествуют об одном опыте из целого цикла подобных, и которые не могут, следовательно, быть организованы научно и систематически, а должны быть скорее описаны в форме рассказа. Мы не можем пока обходиться без этого способа описания в нашей аналитической психологии, ибо мы все еще далеки от того, чтобы быть способными во всех случаях с безошибочной уверенностью отделять то, что является любопытным, от того, что является типичным.

Когда маленькая дочь, которую мы назовем Анной, была около трех лет, у нее однажды состоялся следующий разговор с бабушкой:

Анна: «Бабушка, почему твои глаза такие тусклые?»

Бабушка: «Потому что я старая».

А.: «Но ты снова станешь молодой».

Б.: «Нет, знаешь, я буду становиться все старше и старше, а потом умру».

А.: «Ну, а потом?»

Б.: «Тогда я стану ангелом».

А.: «А потом ты снова будешь маленьким ребенком?»

Ребенок нашел здесь желанную возможность для предварительного решения проблемы. Некоторое время до этого она имела обыкновение спрашивать свою мать, будет ли у нее когда-нибудь живая кукла, маленький ребенок, маленький братик. Это естественно включало вопрос о происхождении детей. Поскольку такие вопросы появлялись только спонтанно и косвенно, родители не придавали им значения, но отвечали на них так легко и внешне так небрежно, как ребенок, казалось, задавал их. Так однажды она получила от своего отца красивую историю о том, что детей приносит аист. Анна уже слышала где-то более серьезную версию, а именно, что дети — это маленькие ангелы, живущие на небесах, и их приносит с небес аист. Эта теория, по-видимому, стала отправной точкой для исследовательской деятельности малышки. Из разговора с бабушкой можно было увидеть, что эта теория была способна к широкому применению, а именно, она не только решала утешительным образом болезненную идею расставания и смерти, но в то же время и загадку происхождения детей. Такие решения, которые убивают по крайней мере двух зайцев одним выстрелом, ранее упорно придерживались в науке и не могут быть удалены из ума ребенка без определенного шока.

Точно так же, как рождение маленькой сестры было поворотным моментом в истории «Маленького Ганса», так и в этом случае это было рождение брата, которое произошло, когда Анне исполнилось четыре года. Беременность матери, по-видимому, осталась незамеченной; т. е. ребенок никогда не высказывался на эту тему. Вечером перед родами, когда начинались родовые схватки, ребенок был в комнате отца. Он взял ее на колени и сказал: «Скажи мне, что бы ты сказала, если бы у тебя сегодня появился маленький братик?» «Я бы убила его» — был быстрый ответ. Выражение «убить» выглядит очень серьезно, но в действительности оно совершенно безобидно, ибо «убить» и «умереть» на детском языке означают только удалить, либо в активном, либо в пассивном смысле, как уже неоднократно указывал Фрейд. «Убить» в использовании ребенка — это безобидное слово, особенно когда мы знаем, что ребенок использует слово «убить» совершенно беспорядочно для всех возможных видов разрушения, удаления, сноса и т. д. Тем не менее, стоит отметить эту тенденцию (см. анализ Kleiner Hans, стр. 5).

Роды произошли рано утром, и позже отец вошел в комнату, где спала Анна. Она проснулась, когда он вошел. Он сообщил ей новость о появлении маленького брата, которую она приняла с удивлением и напряженным выражением лица. Отец взял ее на руки и отнес в родильную комнату. Она сначала бросила быстрый взгляд на свою несколько бледную мать, а затем продемонстрировала нечто вроде смеси смущения и подозрения, как будто думая: «Ну, что еще произойдет?» (Впечатление отца.) Она почти не проявила радости при виде нового прибывшего, так что холодный прием, который она ему оказала, вызвал общее разочарование. В течение первой половины дня она очень заметно держалась подальше от матери; это было тем более поразительно, что она обычно была очень привязана к ней. Но однажды, когда мать была одна, она вбежала в комнату, обняла ее и сказала: «Ну, разве ты не умрешь сейчас?» Теперь часть конфликта в психике ребенка открывается нам. Хотя теория аиста никогда не воспринималась всерьез, она приняла плодотворную гипотезу перерождения, согласно которой человек, умирая, помогает ребенку появиться на свет. Соответственно, мать тоже должна умереть; почему же тогда новорожденный ребенок, к которому она уже чувствовала детскую ревность, должен вызывать у нее удовольствие? Именно по этой причине она должна была искать благоприятную возможность убедиться в том, умрет ли мать, или, скорее, была побуждена выразить надежду, что она не умрет.

С этим счастливым исходом, однако, теория перерождения получила сильный шок. Как можно было теперь объяснить рождение ее маленького брата и происхождение детей в целом? Оставалась теория аиста, которая, хотя никогда прямо не отвергалась, была неявно отброшена через принятие теории перерождения. Попытки объяснения, предпринятые далее, к сожалению, остались скрытыми от родителей, так как ребенок уехал к бабушке на несколько недель. Из отчета последней следовало, что теория аиста часто обсуждалась и, естественно, подкреплялась согласием окружающих.

Когда Анна вернулась к родителям, она снова, встретив мать, проявила ту же смесь смущения и подозрения, которую демонстрировала после рождения. Впечатление, хотя и необъяснимое, было совершенно безошибочным для обоих родителей. Ее поведение по отношению к ребенку было очень милым. Во время ее отсутствия в доме появилась медсестра, которая из-за своей формы произвела глубокое впечатление на Анну; правда, впечатление сначала было совершенно неблагоприятным, так как она проявила величайшую враждебность к ней. Так, ничто не могло заставить ее позволить раздеть себя и уложить спать этой медсестре. Откуда возникло это сопротивление, вскоре показала гневная сцена у колыбели маленького брата, в которой Анна кричала на медсестру: «Это не твой маленький брат, он мой!» Постепенно, однако, она примирилась с медсестрой и начала сама играть в медсестру; у нее должна была быть своя белая шапочка и фартук, и она «нянчила» теперь своего маленького брата, а теперь свою куклу.

В отличие от своего прежнего настроения, она стала недвусмысленно печальной и мечтательной. Она часто подолгу сидела под столом, напевая истории и сочиняя рифмы, которые были частично непонятны, но иногда содержали тему «медсестры» («Я медсестра зеленого креста»). Некоторые из историй, однако, отчетливо показывали болезненное чувство, стремящееся к выражению.

Здесь мы встречаемся с новой и важной чертой в жизни малышки: то есть мы встречаемся с грезами, даже тенденцией к поэтическим фантазиям и меланхолическим приступам. Все это вещи, с которыми мы привыкли сталкиваться только в более поздний период жизни, в то время, когда юноша или девушка готовится разорвать семейные узы и самостоятельно вступить в жизнь, но все еще удерживается внутренним, болезненным чувством тоски по теплу родительского очага. В такое время юноша начинает заменять недостающее поэтическими фантазиями, чтобы компенсировать дефицит. Приблизить психологию четырехлетнего ребенка к психологии юноши, приближающегося к пубертату, на первый взгляд покажется парадоксальным; связь заключается, однако, не в возрасте, а скорее в механизме. Элегические грезы выражают тот факт, что часть той любви, которая ранее принадлежала и должна принадлежать реальному объекту, теперь интровертирована, то есть она обращена внутрь субъекта и там порождает повышенную творческую активность. Каково происхождение этой интроверсии? Является ли это психологическим проявлением, свойственным этому возрасту, или оно обязано своим происхождением конфликту?

Это объясняется в следующем случае. Часто случалось, что Анна не слушалась мать, она была дерзкой, говоря: «Я вернусь к бабушке».

Мать: «Но мне будет грустно, когда ты покинешь меня».

Анна: «О, но у тебя есть мой маленький брат».

Эта реакция по отношению к матери показывает, чего на самом деле добивалась малышка своими угрозами уйти снова; она, по-видимому, хотела услышать, что скажет мать на ее предложение, то есть увидеть, какое отношение мать на самом деле займет к ней, не вытеснил ли ее маленький брат совсем из расположения матери. Однако не следует верить этой маленькой плутовке. Ибо ребенок мог легко видеть и чувствовать, что, несмотря на существование маленького брата, ей по существу ничего не не хватало в любви матери. Упрек, которому она подвергает свою мать, поэтому неоправдан, и натренированному уху это выдается слегка аффектированным тоном. Такой безошибочный тон не ожидает, что его воспримут всерьез, и поэтому он навязывает себя более яростно. Упрек как таковой не может быть воспринят матерью всерьез, ибо он был лишь предвестником других, на этот раз более серьезных сопротивлений. Вскоре после описанного выше разговора произошла следующая сцена:

Мать: «Пойдем, мы сейчас идем в сад!»

Анна: «Ты говоришь неправду, берегись, если ты не говоришь правду».

М.: «О чем ты думаешь? Я говорю правду».

А.: «Нет, ты не говоришь правду».

М.: «Ты скоро увидишь, что я говорю правду: мы сейчас идем в сад».

А.: «Действительно, это правда? Это правда на самом деле? Ты не лжешь?»

Сцены такого рода повторялись несколько раз. На этот раз тон был более грубым и более яростным, и в то же время акцент на слове «ложь» выдавал нечто особенное, чего родители не понимали; действительно, сначала они придавали слишком мало значения спонтанным высказываниям ребенка. В этом они просто делали то, что воспитание обычно делает в целом, ex officio. Мы обычно мало обращаем внимание на детей на каждой стадии жизни; во всех существенных вопросах они рассматриваются как не ответственные, а во всех несущественных вопросах они тренируются с автоматической точностью.

Под сопротивлениями всегда лежит вопрос, конфликт, о котором мы слышим позже и по другим поводам. Но обычно забывают связать услышанное с сопротивлениями. Так, в другом случае Анна задала своей матери следующие вопросы:—

Анна: «Я хотела бы стать медсестрой, когда вырасту — почему ты не стала медсестрой?»

Мать: «Ну, так как я стала матерью, у меня все равно есть дети, за которыми нужно ухаживать».

А. (Размышляя): «Действительно, буду ли я леди, как ты, и буду ли я разговаривать с тобой тогда?»

Ответ матери снова показывает, куда на самом деле был направлен вопрос ребенка. По-видимому, Анна тоже хотела бы иметь ребенка, чтобы «нянчить» его, как это делает медсестра. Откуда медсестра взяла маленького ребенка, совершенно ясно. Анна тоже могла бы получить ребенка таким же образом, если бы она была большой. Почему мать не стала такой медсестрой, то есть как она получила ребенка, если не так же, как медсестра? Как и медсестра, Анна тоже могла бы получить ребенка, но как этот факт может измениться в будущем или как она может стать похожей на свою мать в вопросе получения детей, ей не ясно. Из этого возник задумчивый вопрос: «Действительно, буду ли я леди, как ты? Буду ли я совсем другой?» Теория аиста, очевидно, сошла на нет, теория смерти постигла та же участь; поэтому она теперь думает, что можно получить ребенка таким же образом, как, например, медсестра получила своего. Она тоже могла бы получить одного таким естественным путем, но как насчет матери, которая не медсестра и все же имеет детей? Глядя на дело с этой точки зрения, Анна спрашивает: «Почему ты не стала медсестрой?» а именно: «почему ты не получила своего ребенка естественным путем?» Эта своеобразная косвенная манера задавать вопросы типична и, очевидно, соответствует смутному пониманию ребенком проблемы, если только мы не предположим определенную дипломатическую неопределенность, продиктованную желанием избежать прямого допроса. Позже мы найдем иллюстрацию этой возможности. Анна, очевидно, сталкивается с вопросом «Откуда берется ребенок?» Аист его не приносил; мать не умирала; мать не получала его так же, как медсестра. Она, однако, задавала этот вопрос раньше и получила информацию от своего отца, что детей приносит аист; это положительно неправда, ее никогда нельзя обмануть в этом пункте. Соответственно, папа и мама и все остальные лгут. Это легко объясняет ее подозрение при родах и ее недоверие к матери. Но это также объясняет другой момент, а именно элегические грезы, которые мы приписали частичной интроверсии. Мы знаем теперь, что было реальным объектом, от которого любовь была удалена и бесполезно интровертирована, а именно, она должна была быть взята от родителей, которые обманули ее и отказались сказать ей правду. (Что это может быть, что нельзя произносить? Что здесь происходит?) Таковы были родительские вопросы ребенка, и ответ был: Очевидно, это должно быть что-то, что нужно скрывать, возможно, что-то опасное. Попытки заставить ее говорить и вытянуть правду с помощью искусных вопросов были тщетны, поэтому сопротивление ставится против сопротивления, и начинается интроверсия любви. Очевидно, что способность к сублимации у четырехлетнего ребенка все еще слишком слабо развита, чтобы быть способной выполнять что-то большее, чем симптоматические услуги. Ум, следовательно, зависит от другой компенсации, а именно, он прибегает к одному из оставленных инфантильных устройств для обеспечения любви силой, предпочтительно плачем и призыванием матери ночью. Это было усердно практикуемо и исчерпано в течение ее первого года. Теперь это возвращается и, соответствуя периоду жизни, стало хорошо определенным и оснащенным недавними впечатлениями. Это было как раз после землетрясений в Мессине, и это событие обсуждалось за столом. Анна была чрезвычайно заинтересована во всем, она неоднократно просила бабушку рассказать ей, как тряслась земля, как падали дома и многие люди теряли жизни. После этого у нее появились ночные страхи, она не могла быть одна, мать должна была идти к ней и оставаться с ней; иначе она боялась, что произойдет землетрясение, что дом упадет и убьет ее. Днем она тоже была занята такими мыслями. Гуляя с матерью, она донимала ее такими вопросами, как: «Будет ли дом стоять, когда мы вернемся домой? Ты уверена, что дома нет землетрясения? Будет ли папа еще жив?» О каждом камне, лежащем на дороге, она спрашивала, не от землетрясения ли он. Здание в процессе возведения было домом, разрушенным землетрясением, и т. д. Наконец, она начала часто кричать по ночам, что приближается землетрясение и что она слышит гром. Каждый вечер ее нужно было торжественно заверять, что никакого землетрясения не приближается.

Было испробовано множество способов успокоить её; так, например, ей говорили, что землетрясения случаются только там, где есть вулканы. Но затем ей нужно было убедиться, что горы, окружающие город, не являются вулканами. Эти рассуждения постепенно привели ребенка к жажде знаний, столь же сильной, сколь и неестественной для её возраста, что проявилось в требовании принести ей из отцовской библиотеки все геологические атласы и учебники. Часами она перерывала эти труды, выискивая изображения вулканов и землетрясений и постоянно задавая вопросы. Здесь мы сталкиваемся с энергичной попыткой сублимировать страх в жадное стремление к знаниям, что в этом возрасте было явно преждевременным требованием. Но сколько одаренных детей, страдающих точно так же от подобных проблем, «занянчивают» до такой несвоевременной сублимации, отнюдь не к их выгоде. Ибо, поощряя сублимацию в этом возрасте, мы лишь усиливаем проявление невроза. Корень жажды знаний — это страх, а страх — это выражение конвертированного либидо; то есть это выражение интроверсии, ставшей невротической, что в этом возрасте не является ни необходимым, ни благоприятным для развития ребенка.

На что в конечном счете была направлена эта жажда знаний, объясняется рядом вопросов, возникавших почти ежедневно. «Почему Софи (младшая сестра) младше меня?» «Где был Фредди (младший брат) раньше? Был ли он на небесах? Что он там делал? Почему он спустился именно сейчас, а не раньше?»

Такое положение дел побудило отца решить, что мать должна рассказать ребенку, когда представится случай, правду о происхождении младшего брата. После того как это было сделано, Анна вскоре спросила об аисте. Мать сказала ей, что история об аисте неправдива, но что Фредди рос внутри матери, как цветы в растении. Сначала он был совсем маленьким, а потом становился все больше и больше, как растение. Она внимательно выслушала без малейшего удивления, а затем спросила: «Но он вышел сам по себе?»

Мать: «Да».

Анна: «Но он же не умеет ходить!»

Софи: «Значит, он выполз».

Анна, подслушав ответ младшей сестры: «Здесь есть дырочка? (показывая на грудь) или он вышел изо рта? Кто вышел из няни?» Затем она прервала себя и воскликнула: «Нет, нет, аист принес младшего братика с небес». Вскоре она оставила эту тему и снова захотела посмотреть картинки с вулканами. Вечером после этого разговора она была спокойна. Внезапное объяснение породило у ребенка целый ряд идей, которые проявились в определенных вопросах. Открылись новые неожиданные перспективы; она быстро приблизилась к главной проблеме, а именно к вопросу: «Откуда вышел ребенок?» Из дырочки в груди или изо рта? Оба предположения вполне подходят для формирования приемлемых теорий. Мы даже встречаем недавно вышедших замуж женщин, которые до сих пор придерживаются теории о дырочке в брюшной стенке или о кесаревом сечении; считается, что это выдает необычайную степень невинности. Но на самом деле это не невинность; в таких случаях мы всегда имеем дело с инфантильными сексуальными проявлениями, которые в более позднем возрасте привели vias naturales к дурной славе.

Можно спросить, откуда у ребенка взялась абсурдная идея о том, что в груди есть дырочка или что рождение происходит через рот. Почему она не выбрала одно из естественных отверстий в тазу, из которых ежедневно что-то выходит? Объяснение простое. Совсем незадолго до этого наша малышка вызвала некоторую педагогическую критику со стороны матери повышенным интересом к обоим отверстиям с их примечательными выделениями — интересом, не всегда соответствующим требованиям чистоты и приличия. Тогда она впервые познакомилась с исключительными законами, касающимися этих областей тела, и, будучи чувствительным ребенком, вскоре узнала, что здесь есть нечто такое, что находится под запретом. Поэтому об этой области нельзя упоминать. Анна просто проявила послушание и так приспособилась к культурным требованиям, что думала (по крайней мере, говорила) о самых простых вещах в последнюю очередь. Неверные теории, подменяющие правильные законы, иногда сохраняются годами, пока извне не приходят резкие объяснения. Поэтому неудивительно, что такие теории, формированию и приверженности которым способствуют даже родители и педагоги, позже становятся детерминантами важных симптомов невроза или бредовых идей при психозе, точно так же, как я показал, что при деменции прекокс то, что существовало в психике годами, всегда остается где-то, хотя и может быть скрыто под компенсациями иного рода.

Но еще до того, как был решен вопрос о том, откуда на самом деле выходит ребенок, возникла новая проблема: дети вышли из матери, но как быть с няней? Из нее тоже кто-то вышел? За этим вопросом последовало замечание: «Нет, нет, аист принес младшего братика с небес». Что странного в том, что из няни никто не вышел? Мы помним, что Анна отождествляла себя с няней и планировала в будущем стать няней, ибо она тоже хотела бы иметь ребенка, и могла бы иметь его так же, как няня. Но теперь, когда известно, что младший брат рос в маме, как быть сейчас?

Этот тревожный вопрос предотвращается быстрым возвращением к теории об аисте-ангеле, в которую никогда по-настоящему не верили и которая после нескольких попыток окончательно отбрасывается. Однако два вопроса остаются в воздухе. Первый звучит так: откуда выходит ребенок? Второй, значительно более сложный, гласит: как получается, что у мамы есть дети, а у няни и слуг — нет? Все эти вопросы поначалу не проявлялись.

На следующий день после объяснения, во время обеда, Анна спонтанно заметила: «Мой брат в Италии, и у него есть дом из ткани и стекла, но он не рушится».

В этом случае, как и в других, невозможно было попросить объяснений; сопротивление было слишком велико, и Анну нельзя было вовлечь в разговор. Это прежнее навязчивое и красивое объяснение весьма показательно. Около трех месяцев две сестры строили стереотипную фантастическую концепцию «большого брата». Этот брат знает все, он может делать и имеет все, он был и есть в каждом месте, где нет детей; он владелец огромных коров, волов, лошадей, собак; все принадлежит ему и т. д. У каждого есть такой «большой брат». Нам не нужно далеко ходить за происхождением этой фантазии; моделью для нее является отец, который, по-видимому, соответствует этой концепции; он кажется братом маме. У детей тоже есть свой подобный могущественный «брат». Этот брат очень храбрый; в настоящее время он находится в опасной Италии и живет в невероятно хрупком доме, и он не рушится. Для ребенка это реализует важное желание: землетрясение больше не должно быть опасным; в результате страх ребенка исчез и не вернулся. Страх перед землетрясениями теперь полностью исчез. Вместо того чтобы звать отца к себе в постель, чтобы отогнать страх, она теперь стала очень ласковой и просила его каждую ночь целовать её.

Чтобы проверить это новое состояние дел, отец показал ей картинки с изображением вулканов и разрушений от землетрясений. Анна осталась невозмутимой, она рассматривала картинки с безразличием, заметив: «Эти люди мертвы; я уже видела это довольно часто». Картина извержения вулкана больше не привлекала её. Таким образом, весь её научный интерес рухнул и исчез так же внезапно, как и появился. В дни, последовавшие за объяснением, Анна была занята довольно важными делами; она распространяла свои вновь обретенные знания среди окружающих следующим образом: она начала с того, что снова обстоятельно подтверждала то, что ей было сказано, а именно: что Фредди, её младшая сестра и она сама выросли в своей матери, что папа и мама выросли в своих матерях, и что слуги точно так же выросли в своих соответствующих матерях. Частыми вопросами она проверяла истинную основу своих знаний, ибо её подозрительность была возбуждена в немалой степени, так что требовалось много подтверждений, чтобы устранить все её сомнения.

Однажды достоверность теории оказалась под угрозой. Примерно через неделю после объяснения отец заболел гриппом и был вынужден оставаться в постели до полудня. Дети ничего об этом не знали, и Анна, войдя в спальню родителей, увидела нечто совершенно необычное, а именно то, что отец оставался в постели. У неё снова появилось странное удивленное выражение лица; она оставалась на расстоянии от кровати и не хотела подходить ближе; она, по-видимому, снова была замкнутой и подозрительной. Но вдруг она выпалила вопрос: «Почему ты в постели; у тебя тоже внутри растение?»

Отец, естественно, рассмеялся. Однако он успокоил её, заверив, что дети никогда не растут в отце, что только женщины могут иметь детей, а не мужчины; после этого ребенок снова стал дружелюбным. Но хотя на поверхности было спокойно, проблемы продолжали работать в темноте. Несколько дней спустя, во время обеда, Анна рассказала следующий сон: «Мне приснился прошлой ночью Ноев ковчег». Отец спросил её, что именно ей приснилось, но ответ Анны был чистой бессмыслицей. В таких случаях нужно только ждать и быть внимательным. Через несколько минут она сказала матери: «Мне приснился прошлой ночью Ноев ковчег, и в нем было много маленьких животных». Еще одна пауза. Затем она начала свой рассказ в третий раз: «Мне приснился прошлой ночью Ноев ковчег, и в нем было много детенышей животных, а внизу была крышка, которая открылась, и все детеныши животных выпали».

У детей действительно был Ноев ковчег, но его отверстие, крышка, было на крыше, а не внизу. Таким образом, она деликатно намекнула, что история о рождении изо рта или груди неверна и что она догадывается, откуда выходят дети.

Затем прошло несколько недель без каких-либо примечательных событий. Однажды она рассказала следующий сон: «Мне приснились папа и мама; они допоздна сидели в кабинете, и мы, дети, тоже были там». На первый взгляд, мы находим здесь желание детей, чтобы им разрешили сидеть допоздна, как родители. Это желание здесь реализуется, или, скорее, оно используется для выражения более важного желания, а именно: присутствовать вечером, когда родители одни; конечно, совершенно невинно, это было в кабинете, где она видела все интересные книги и где утоляла свою жажду знаний; т. е. она действительно искала ответ на жгучий вопрос, откуда взялся младший брат. Если бы дети были там, они бы узнали. Несколько дней спустя Анне приснился ужасный сон, от которого она проснулась с криком: «Землетрясение идет, дом начал трястись». Мать подошла к ней и успокоила её, сказав, что землетрясения нет, что все тихо и все спят. На что Анна сказала: «Я хотела бы увидеть весну, когда все маленькие цветы распускаются и вся лужайка полна цветов; я хотела бы увидеть Фредди, у него такое милое личико. Что делает папа? Что он говорит?» Мать сказала: «Он спит и сейчас ничего не говорит». Маленькая Анна тогда заметила с саркастической улыбкой: «Он наверняка завтра снова будет болен».

Этот текст следует читать наоборот. Последнее предложение не было серьезным, так как оно было произнесено насмешливым тоном. Когда отец болел в прошлый раз, Анна заподозрила, что у него «растение внутри». Сарказм означает: «Завтра папа наверняка собирается родить ребенка». Но и это не всерьез. Папа не собирается рожать ребенка; только мама имеет детей; возможно, завтра у нее будет еще один ребенок; но откуда? «Что делает папа?» Формулировка сложной проблемы, кажется, здесь выходит на поверхность. Она звучит так: что на самом деле делает папа, если он не рожает детей? Малышка очень хочет получить решение всех этих проблем; она хотела бы знать, как Фредди появился на свет, она хотела бы видеть, как маленькие цветы выходят из земли весной, и эти желания скрыты за страхом перед землетрясениями.

После этого интермеццо Анна спокойно спала до утра. Утром мать спросила её, что ей снилось. Она сначала ничего не вспомнила, а потом сказала: «Мне приснилось, что я могу сделать лето, а потом кто-то бросил Петрушку в чулан».

Этот странный сон, по-видимому, состоит из двух разных сцен, разделенных словом «потом». Вторая часть черпает материал из недавнего желания иметь Петрушку, то есть иметь куклу-мальчика, точно так же, как у мамы есть маленький мальчик. Кто-то бросил Петрушку в чулан; часто позволяют другим вещам падать в туалет. Именно так дети тоже выходят. Мы имеем здесь аналогию с «теорией Lumpf» маленького Ганса. Всякий раз, когда в одном сне обнаруживается несколько сцен, каждая сцена обычно представляет собой особую вариацию проработки комплекса. Здесь, соответственно, первая часть — это лишь вариация темы, найденной во второй части. Значение «увидеть весну» или «увидеть, как распускаются маленькие цветы», мы уже отмечали. Анне теперь снится, что она может сделать лето, то есть она может добиться того, чтобы маленькие цветы распустились. Она сама может сделать маленького ребенка, и вторая часть сна представляет это так же, как совершают дефекацию в туалете. Здесь мы находим эгоистическое желание, которое стоит за кажущимся объективным интересом разговора предыдущей ночи.

Несколько дней спустя мать посетила дама, которая вскоре ожидала стать матерью. Дети, казалось, не проявили к этому никакого интереса, но на следующий день они развлекались следующей игрой, которой руководила старшая девочка; они брали все газеты, которые могли найти в корзине для бумаг отца, и засовывали их под одежду, так что имитация была безошибочной. Ночью маленькой Анне приснился еще один сон: «Мне приснилась женщина в городе; у нее был очень большой живот». Главный действующий персонаж во сне — это всегда сам сновидец в каком-то определенном аспекте; таким образом, детская игра предыдущего дня полностью разгадана.

Вскоре после этого Анна удивила мать следующим представлением: она засунула куклу под одежду, затем медленно вытащила её головой вниз и при этом заметила: «Смотри, ребенок выходит, теперь он весь вышел». Этим Анна говорит матери: «Видишь, так я понимаю проблему рождения. Что ты об этом думаешь? Это правильно?» Игра на самом деле задумана как вопрос, ибо, как мы увидим позже, эта идея должна была быть официально подтверждена. То, что размышления над этой проблемой отнюдь не закончились здесь, показывают случайные идеи, возникшие в последующие недели. Так, она повторила ту же игру несколько дней спустя со своим плюшевым мишкой, который занимает положение особенно любимой куклы. Однажды, глядя на розу, она сказала бабушке: «Смотри, у розы будет ребенок». Поскольку бабушка не совсем её поняла, она указала на увеличенную чашечку и сказала: «Разве ты не видишь, она здесь совсем толстая?»

Анна однажды поссорилась с младшей сестрой, и та сердито воскликнула: «Я тебя убью». На что Анна ответила: «Когда я умру, ты останешься совсем одна; тогда тебе придется молиться Богу о живом ребенке». Но сцена вскоре изменилась: Анна была ангелом, а младшую сестру заставили встать перед ней на колени и молиться ей, чтобы она подарила ей живого ребенка. Таким образом, Анна стала матерью, раздающей детей.

Однажды к столу подали апельсины. Анна нетерпеливо попросила один и сказала: «Я возьму апельсин и проглочу его целиком в свой желудок, а потом у меня будет ребенок». Кто здесь не вспомнит сказки, в которых бездетные женщины беременеют, проглатывая фрукты, рыбу и тому подобные вещи? Таким образом, Анна пыталась решить проблему, как дети на самом деле попадают в мать. Она, таким образом, входит в формулировку, которая до сих пор не была определена с такой ясностью. Решение следует в форме аналогии, которая весьма характерна для архаического мышления ребенка. (У взрослого тоже есть своего рода мышление метафорами, которое принадлежит слою, лежащему непосредственно под сознанием; сны выводят аналогии на поверхность; то же самое можно наблюдать и при деменции прекокс.) Как в немецких, так и в многочисленных иностранных сказках часто встречаются такие характерные детские сравнения. Сказки, по-видимому, являются мифами ребенка и поэтому содержат, среди прочего, мифологию, которую ребенок плетет вокруг сексуальных процессов. Очарование сказочной поэзии, которое чувствует даже взрослый, объясняется тем, что некоторые из старых теорий все еще живы в наших бессознательных умах. Мы испытываем странное, необычное и знакомое чувство, когда концепция нашей далечайшей юности снова стимулируется. Не становясь сознательной, она лишь посылает в сознание слабую копию своей первоначальной эмоциональной силы.

Проблему того, как ребенок попадает в мать, было трудно решить. Поскольку единственный способ принятия вещей в тело — через рот, можно было очевидно предположить, что мать съела что-то вроде фрукта, который затем растет внутри нее. Но тут возникает другая трудность, а именно: достаточно ясно, что производит мать, но еще не ясно, для чего нужен отец.

Что делает отец? Анна теперь занималась исключительно этим вопросом. Однажды утром она вбежала в спальню родителей, пока они одевались, запрыгнула в кровать отца, легла лицом вниз, дрыгала ногами и одновременно кричала: «Смотри! папа делает так?» Аналогия с лошадью «маленького Ганса», которая поднимала такой шум своими ногами, весьма удивительна.

С этим последним представлением проблема, казалось, полностью успокоилась, по крайней мере, родители не нашли возможности сделать какие-либо уместные наблюдения. То, что проблема остановилась именно здесь, совсем не удивительно, ибо это действительно самая сложная её часть. Более того, мы знаем из опыта, что не многие дети выходят за эти пределы в период детства. Проблема почти слишком сложна для детского ума, которому все еще не хватает многих знаний, необходимых для её решения.

Этот застой длился около пяти месяцев, в течение которых не появлялось никаких фобий или других признаков проработки комплекса. По прошествии этого времени появились предвестники каких-то новых инцидентов. Семья Анны жила в то время в деревне у озера, где мать и дети могли купаться. Поскольку Анна боялась заходить в воду дальше чем по колено, отец однажды посадил её в воду, что привело к приступу плача. Вечером, ложась спать, Анна спросила мать: «Ты не веришь, что отец хотел меня утопить?» Через несколько дней случился еще один приступ плача. Она продолжала стоять на пути у садовника, пока он наконец не посадил её в свежевырытую яму. Анна горько плакала, а впоследствии утверждала, что садовник хотел её похоронить. Наконец, она проснулась ночью с испуганным плачем. Мать подошла к ней в соседнюю комнату и успокоила её. Ей приснилось, что «прошел поезд, а потом свалился в кучу».

Это совпадает с «диллижансом» «маленького Ганса». Эти инциденты ясно показали, что страх снова витал в воздухе, т. е. что снова возникло сопротивление, препятствующее переносу на родителей, и что поэтому большая часть её любви была конвертирована в страх. На этот раз подозрение было направлено не на мать, а на отца, который, как она была уверена, должен знать секрет, но никогда ничего не выдаст. Что мог делать отец или держать в секрете? Ребенку этот секрет казался чем-то опасным, так что она чувствовала, что от отца можно ожидать худшего. (Это чувство детской тревоги с отцом в качестве объекта мы снова видим наиболее отчетливо у взрослых, особенно при деменции прекокс, которая приподнимает завесу неясности со многих бессознательных процессов, как будто она следует психоаналитическим принципам.) Именно по этой причине Анна пришла к, казалось бы, абсурдному выводу, что отец хотел её утопить. В то же время её страх содержал мысль, что объект отца имеет какое-то отношение к опасному действию. Этот ход мыслей не является произвольной интерпретацией. Анна тем временем немного подросла, и её интерес к отцу приобрел особую окраску, которую трудно описать. В языке нет слов, чтобы описать совершенно уникальный вид нежного любопытства, который светился в глазах ребенка.

Анна однажды с заметным удовольствием помогала садовнику сеять траву, по-видимому, не раскрывая глубокого значения своей игры. Примерно через две недели она начала с большим удовольствием наблюдать, как прорастает молодая трава. В одном из таких случаев она задала матери следующий вопрос: «Скажи мне, как глаза выросли в голове?» Мать сказала ей, что не знает. Анна, однако, продолжала спрашивать, могут ли Бог или её папа сказать это? Мать затем направила её к отцу, который мог бы рассказать ей, как глаза выросли в голове. Через несколько дней состоялось семейное чаепитие. Когда гости ушли, отец остался за столом читать газету, и Анна тоже осталась. Внезапно подойдя к отцу, она сказала: «Скажи мне, как глаза выросли в голове?»

Отец: «Они не выросли в голове; они были там с самого начала и росли вместе с головой».

А.: «Разве глаза не были посажены?»

О.: «Нет, они выросли в голове, как нос».

А.: «А рот и уши выросли так же? И волосы тоже?»

О.: «Да, они все выросли так же».

А.: «И волосы тоже? Но мышата появились на свет голыми. Где были волосы раньше? Разве нет маленьких семян для них?»

О.: «Нет; видишь ли, волосы на самом деле вышли из маленьких зернышек, которые похожи на семена, но они были в коже задолго до этого, и никто их не сеял». Отец теперь начал беспокоиться; он знал, куда направлены мысли малышки, но не хотел разрушать ради прежнего ложного применения своевременно установленную теорию семян, которую она самым удачным образом почерпнула из природы; но ребенок говорил с необычной серьезностью, которая требовала внимания.

Анна (очевидно разочарованная и расстроенным тоном): «Но как Фредди попал в маму? Кто его туда засунул? И кто засунул тебя в твою маму? Откуда он вышел?»

Из этого внезапного шторма вопросов отец выбрал последний для своего первого ответа: «Только подумай, ты ведь прекрасно знаешь, что Фредди — мальчик; мальчики становятся мужчинами, а девочки — женщинами. Только женщины, а не мужчины могут иметь детей; теперь просто подумай, откуда мог выйти Фредди?»

А. (Радостно смеется и указывает на свои гениталии): «Он вышел отсюда?»

Отец: «Да, конечно, ты ведь наверняка думала об этом раньше?»

А. (Игнорируя вопрос): «Но как Фредди попал в маму? Кто-нибудь его посадил? Семечко было посажено?»

Этого очень точного вопроса отец больше не мог избежать. Он объяснил ребенку, который слушал с величайшим вниманием, что мать подобна почве, а отец — садовнику; что отец дает семя, которое растет в матери, и таким образом дает начало ребенку. Этот ответ доставил необычайное удовлетворение; она тут же побежала к матери и сказала: «Папа рассказал мне все, теперь я все знаю». Однако она не сказала, что именно знает.

Новые знания, однако, были пущены в ход на следующий день. Анна подошла к матери и сказала: «Подумай, мама, папа рассказал мне, как Фредди был маленьким ангелом и его принес с небес аист». Мать была естественно удивлена и сказала: «Нет, ты ошибаешься, папа наверняка никогда не говорил тебе такой вещи!», на что малышка рассмеялась и убежала.

Это, по-видимому, был способ мести. Мать не хотела или не могла рассказать ей, как глаза выросли в голове, поэтому она не знала, как Фредди попал в нее. Именно по этой причине она снова испытала её старой историей.

Я хочу твердо внушить родителям и педагогам этот поучительный пример детской психологии. В ученых психологических дискуссиях о психике ребенка мы ничего не слышим о тех частях, которые так важны для здоровья и естественности наших детей, и мы не слышим больше об эмоциях и конфликтах ребенка; а ведь они играют важнейшую роль.

Очень часто бывает, что детей ошибочно считают совершенно неразумными и иррациональными существами. Так, снисходительно заметив умному отцу, чья четырехлетняя дочь чрезмерно мастурбировала, что следует проявлять осторожность в присутствии ребенка, который спал в одной комнате с родителями, я получил возмущенный ответ: «Я могу вас абсолютно заверить, что ребенок ничего не знает о сексуальных вопросах». Это напоминает того выдающегося старого невролога, который хотел отрицать атрибут «сексуальный» у фантазии о деторождении, которая была представлена в сновидном состоянии.

С другой стороны, ребенок, проявляющий невротический талант, преувеличенный неврозом, может быть подстегнут заботливыми родителями. Как легко и заманчиво было бы, например, в данном случае, восхищаться, возбуждать и развивать преждевременно жадное стремление ребенка к знаниям, и тем самым развить неестественное состояние пресыщенности и преждевременность, маскирующую невроз! В таких случаях родители должны следить за своими собственными комплексами и комплексными тенденциями, а не делать на них капитал за счет ребенка. Следует раз и навсегда отбросить идею о том, что дети должны находиться в рабстве у своих родителей или что они их игрушки. Они — характерные и новые существа. В вопросе просвещения по сексуальным вещам можно утверждать, что они страдают от предвзятого мнения, что правда вредна. Многие неврологи придерживаются мнения, что даже у взрослых просвещение об их собственных психосексуальных процессах вредно и даже аморально. Не отказались бы те же самые люди, возможно, признать существование самих гениталий?

Не следует, однако, переходить от этой крайности ханжества к противоположной, а именно к просвещению à tout prix, которое может оказаться столь же глупым, сколь и неприятным. В этом вопросе, я считаю, целесообразна большая осмотрительность; все же если дети приходят к какой-то идее, их не следует обманывать больше, чем взрослых.

Я надеюсь, дамы и господа, что я показал вам, какие сложные психические процессы выявляет психоаналитическое исследование у ребенка и насколько велико значение этих процессов как для психического здоровья, так и для общего психического развития ребенка. Чего я не смог показать, так это универсальной значимости этих наблюдений. К сожалению, я не в состоянии продемонстрировать это, ибо я и сам не знаю, сколько из этого универсально значимо. Только путем накопления таких наблюдений и дальнейшего проникновения в затронутые проблемы мы получим полное представление о законах психического развития. Прискорбно, что мы в настоящее время еще далеки от этой цели. Но я уверенно надеюсь, что педагоги и практические психологи, будь то врачи или глубоко мыслящие родители, не оставят нас слишком долго без помощи в этой чрезвычайно важной и интересной области.

Литература.

1. Freud. "Die Traumdeutung," II Auflage. Deuticke, Wien, 1909.

2. —— ——. "Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre," Band I & II. Deuticke, Wien.

3. —— ——. "Analyse der Phobie eines 5 jahrigen Knaben," Jahrbuch für Psychoanalytische u. Psychopathologische Forschungen, Band I. Deuticke, Wien, 1908.

4. Freud. "Der Inhalt der Psychose," Freud's Shriften zur angewandten Seelenkunde. Deuticke, 1908.

5. Jung. "Diagnostische Associationsstudien," Band I. Barth, Leipzig, 1906.

6. —— ——. "Die Psychologische Diagnose des Thatbestandes." Carl Marhold, Halle, 1906.

7. Jung. "Die Bedeutung des Vaters für das Schicksal des Einzelnen." Deuticke, Wien, 1908.

8. Jung. "The Psychology of Dementia Præcox," translated by Peterson and Brill, Journal of Mental and Nervous Diseases, Monograph Series, No. 2.

9. Fürst. "Statistische Untersuchungen über Wortassoziationen und über familiäre Übereinstimmung im Reactionstypus bei Ungebildeten," X. Beitrag der Diagnost. Assoc. Studien, vol. II.

10. Brill. "Psychological Factors in Dementia Præcox," Journal of Abnormal Psychology, vol. III., No. 4.

11. —— ——. "A case of Schizophrenia," American Journal of Insanity, vol. LXVI., No. 1.

12. "Le Nuove Vedute della Psicologia Criminale," Rivista de Psicologia Applicata, 1908, No. 4.

13. "L'Analyse des Rêves," Année Psychologique, 1909, Tome XV.

14. "Associations d'idées Familiales," Archives de Psychologie, T. VII., No. 26.

ГЛАВА III

ЗНАЧЕНИЕ ОТЦА В СУДЬБЕ ИНДИВИДА

Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.

Фрейд во многих местах с несомненной ясностью указывал, что психосексуальное отношение ребенка к своим родителям, особенно к отцу, обладает подавляющим значением в содержании любого позднейшего невроза. Это отношение является, по сути, инфантильным каналом par excellence, в который либидо оттекает назад, когда сталкивается с какими-либо препятствиями в более поздние годы, тем самым оживляя давно забытые сны детства. Так всегда бывает в жизни: когда мы отступаем перед слишком большим препятствием — угрозой какого-то серьезного разочарования или риском какого-то слишком далеко идущего решения — энергия, накопленная для решения задачи, оттекает назад бессильно; побочные потоки, некогда оставленные как неадекватные, снова наполняются. Тот, кто упустил счастье женской любви, в качестве замены обращается к какой-то бурной дружбе, к мастурбации, к религиозности; если он невротик, он погружается еще дальше назад в условия детства, которые никогда не были полностью оставлены, к которым даже нормальный человек прикован не одной связью — он возвращается к отношениям с отцом и матерью. Любой психоанализ, проведенный хоть сколько-нибудь тщательно, показывает эту регрессию более или менее отчетливо. Одна особенность, которая выделяется в работах и взглядах Фрейда, заключается в том, что отношение к отцу видится обладающим подавляющим значением. Это значение отца в формировании психосексуальности ребенка может быть обнаружено также в совершенно иной и отдаленной области — в исследовании семьи. Самые последние тщательные исследования демонстрируют преобладающее влияние отца, часто длящееся столетиями. Мать кажется менее важной в семье. Если это верно для наследственности на физической стороне, то насколько большего мы должны ожидать от психологических влияний, исходящих от отца? Этот опыт, и особенно тот, что был получен в анализе, проведенном совместно с доктором Отто Гроссом, убедил меня в обоснованности этого взгляда. Проблема была значительно продвинута и углублена исследованиями моей ученицы, доктора Эммы Фюрст, о семейных сходствах в типе реакции. Фюрст провела ассоциативные эксперименты на ста лицах, принадлежащих к двадцати четырем семьям. Из этого обширного материала были обработаны и опубликованы только результаты по девяти семьям и тридцати семи лицам (все необразованные). Но кропотливые расчеты уже позволяют сделать некоторые ценные выводы. Ассоциации классифицируются по схеме Крепелина-Ашаффенбурга в упрощенном и модифицированном мною виде; затем вычисляется разница между каждой группой качеств исследуемых субъектов и соответствующей группой каждого другого исследуемого субъекта. Таким образом, мы окончательно получаем дифференциацию среднего в типе реакции. Результат следующий:

Неродственные мужчины различаются между собой на 5,9. Неродственные женщины различаются между собой на 6,0. Родственные мужчины различаются между собой на 4,1. Родственные женщины различаются между собой на 3,8.

Родственники, и особенно родственные женщины, имеют, следовательно, в среднем сходство в типе реакции. Этот факт означает, что психологическая адаптация родственников различается лишь незначительно.

Исследование различных родственных связей дало следующее:

Средняя разница между мужем и женой составляет 4,7. Среднее отклонение от этого среднего составляет, однако, 3,7 — очень высокая цифра, которая означает, что средняя цифра 4,7 состоит из очень гетерогенных цифр; есть супружеские пары, у которых тип реакции очень близок, и другие, у которых он очень незначителен. В целом, однако, отец и сын, мать и дочь стоят удивительно близко.

Разница между отцом и сыном составляет 3,1.

Разница между матерью и дочерью составляет 3,0.

За исключением нескольких случаев супружеских пар (где разница падала до 1,4), это самые низкие различия. В работе Фюрст был случай, когда разница между сорокапятилетней матерью и её шестнадцатилетней дочерью составляла всего 0,5. Но именно в этом случае мать и дочь отличались от типа отца на 11,8. Отец — грубый, глупый человек, алкоголик; мать увлекается «Христианской наукой». Это соответствует тому факту, что мать и дочь демонстрируют крайний тип предикатов слов, который, по моему опыту, важен семиотически для диагностики недостаточности в сексуальном объекте. Тип предикатов слов прозрачно применяет чрезмерное количество эмоций внешне и проявляет эмоции с бессознательным, но тем не менее очевидным стремлением пробудить эхо эмоций у экспериментатора. Этот взгляд тесно соответствует тому факту, что в материале Фюрст количество предикатов слов увеличивается с возрастом исследуемых субъектов.