«О кошках: мои собственные и другие»

«Прелесть кошек в том, что они, кажется, живут в своем собственном мире, точно так же, как если бы это было реальное измерение пространства; и, говоря о четвертом измерении, я живу в ожидании того, что новые открытия в области лучистой энергии вскоре откроют всем нашим чувствам тот факт, что смерти нет».

«У нас были как-то амбарные котята, которые жили в курятнике, ели вместе с курами и ссорились с ними из-за любого лакомого кусочка. Они сворачивались калачиком в ящиках для яиц и не двигались, когда куры приходили нестись, и, очевидно, не имели ни малейшего представления о том, что они не куры».

«О, кошачьей ситуации нет конца. Она началась со старика, который подсунул руку под кошку, чтобы поднять ее, а она выгибала спину все выше и выше, пока он не обнаружил, что это змей Асгард, и она не закончится ни на вас, ни на мне. Не знаю, но, может, она и есть змей Асгард. Не знаю, загипнотизировали или намагнитили ли вы меня, но я пишу так, будто знала вас всю жизнь, и чувствую, что так оно и есть. Это масонство кошек. Я всегда говорила, что они одержимы духами, и они используют белую магию, чтобы сблизить своих друзей».

«Амбарные котята» миссис Споффорд напоминают случай, рассказанный миссис Вуд, прекрасной женой профессора К.Г. Вуда из Гарвардской медицинской школы. В их летнем доме на заливе Баззардс у нее пятнадцать кошек, в основном ангорские, персидские и енотовые, а также несколько собак. Эти кошки повсюду следуют за ней целым отрядом, и это очень красивый отряд, с их развевающимися, пушистыми хвостами, грациозно загнутыми на концах, словно они отдают честь своему старшему офицеру. Среди собак есть спаниель по кличке Гип, который особенно дружен с кошками. На ферме много кур, и однажды весной к поголовью добавили пару бентамок. Кошки сразу же прониклись большой симпатией к этим крошечным двуногим и наблюдали за ними с величайшим интересом. Наконец у маленькой курицы появился выводок цыплят. Поскольку погода была еще холодной, фермер поместил их наверху в одном из амбаров, и каждый день Гип водил туда семь или восемь кошек, чтобы посмотреть на пушистых малышей. Собака и кошки усаживались вокруг бентамки и ее выводка и часами наблюдали за ними, никогда не пытаясь тронуть цыплят, кроме тех случаев, когда малыши уставали и отправлялись вздремнуть под крылья матери; и тогда какая-нибудь кошка — сначала одна, потом другая — мягко просовывала лапу под курицу и ворошила семейство, заставляя их всех в ужасе выбегать наружу и снова оживляя обстановку. Кошки и не помышляли ловить цыплят, очевидно, желая лишь, чтобы те подражали Джоуи и продолжали двигаться».

Автор в лондонском «Спектейторе» рассказывает о любимой курице-бентамке, с которой домашняя кошка давно привыкла играть. Эта бентамка размножилась и держит свое семейство в «курятнике» на земле, куда легко проникают крысы. Однако ко времени сна киска поселяется там, и бентамка, выводок цыплят и киска спят в счастливой гармонии каждую ночь. Если приходят крысы, их опыт должен быть печальным и острым. Другой автор в том же номере рассказывает о кошке в Хаддерсфилде, Англия, принадлежащей канонику Бирдсли, которая берет катушку ниток из корзинки для рукоделия, кладет ее на пол и играет с ней столько, сколько хочет, а затем запрыгивает и кладет катушку обратно на место; точно так же, как наш Бобинетт имел обыкновение брать мою рулетку, хотя последний никогда не был замечен в том, что убирал ее на место.

Мисс Сара Орн Джуэтт тоже любительница кошек, и милые старые деревенские женщины «в Мэне», с которыми знакомишься через ее книги, обычно тоже держат кошку. Она говорит:

«Я оглядываюсь на такую длинную череду семейных кошек, от некой бедной Спотти, которая умерла ужасной смертью в припадке на каменных плитах под окном библиотеки, когда мне было меньше пяти лет, до беззаконного, пушистого, желто-белого енотового кота, который сейчас у меня, что мне трудно выделить самую интересную киску из всех. Мне придется рассказать по крайней мере о двух кошках, одна из которых была врагом, а другая — другом моей собаки Джо. Джо и я выросли вместе и были нежными товарищами, пока он не умер от слишком ранней старости и не оставил меня совершать мои деревенские прогулки в одиночестве».

«Полли, враг, была лучшей мышеловкой из всех: совершенно лучшая деловая кошка, которая у нас когда-либо была, с поразительным интеллектом и хитрым способом добиваться своего. Она ловила птиц и мышей, как будто добывала пропитание для всей нашей семьи: у нее был вид ответственности и некоторое нетерпение к прерыванию и вмешательству, какого я никогда не видела ни у одной другой кошки, и презрительная манера сидеть перед человеком с яростными глазами и быстрым, зловещим подергиванием хвоста. Казалось, в эти моменты она оценивала мою некомпетентность как мышелова или говорила сама себе: «Какая неуклюжая, глупая особа; как мало она знает, и как бы мне хотелось поцарапать ее и услышать, как она запищит». Иногда я чувствовала себя в эти моменты своего рода более крупной беспомощной мышью, но иногда Полли бывала более дружелюбной и даже запрыгивала к нам на колени, когда было приятно погладить ее твердую маленькую головку с необычайно мягкой, темной черепаховой шерсткой. Неважно, что она почти всегда поворачивалась и ловила ласкающую руку зубами и когтями, когда уставала от прикосновений, вы всегда были готовы погладить ее в следующий раз; в ней было такое очарование, что любое внимание с ее стороны вызывало трепет гордости и удовольствия. Каждый гость и незнакомец восхищался ею и пытался завоевать ее расположение: в то время как мы, домочадцы, скрывали свои раны и наслаждались ее ловкостью и красотой».

«Полли была слишком маленькой кошкой для такого ума. Она выглядела совсем круглой и котячьей, когда сидела перед огнем в редкий момент досуга, с черными лапками, подогнутыми под белую грудку, и гладкой спинкой, казалось, ловившей отблески огня в желтых полосках среди блестящей черной шерсти. Но когда она гуляла, она вытягивалась, длинная и тонкая, как маленький тигр, и держала голову высоко, чтобы смотреть поверх травы, словно пробиралась через джунгли. Она хлестала хвостом туда-сюда, и человек мгновенно сворачивал с ее пути. Вы открывали ей дверь, если она пересекала комнату и бросала на вас взгляд. Она давала вам понять, что имела в виду, как будто обладала даром речи: в самые неподходящие моменты вы ходили по дому, чтобы найти ей кусочек рыбы или открыть дверь в подвал. Вы признавали ее право появляться ночью на вашей кровати с одним из ее многострадальных котят, которых она приносила под дождем, через окно подвала и по высокой лестнице, через мокрые крутые крыши и вниз через люк на чердак, и еще ниже в теплое убежище. Здесь она оставляла его и с одним или двумя громкими, увещевающими мурлыканьями убегала по какому-то делу, которое, должно быть, напоминало один из пограничных набегов старины».

«Она имела обыкновение обращаться с собакой Джо с печальной жестокостью, нанося ему резкий удар по честному носу, который заставлял его кротко отступать и видеть, как она добавляет его ужин к своему. Ребенок-гость однажды справедливо пожаловался, что у Полли в лапах булавки, и никто не знал этого лучше бедного Джо. Наконец, в отчаянии, он решил отомстить. Я однажды писала за своим столом, когда он внезапно появился, ухмыляясь забавным образом, который у него был, и виляя хвостом, пока не выманил меня на кухню. Там я нашла Полли, у которой был вид, будто она называет все в доме своим. Она была на столе повара, жадно поедая цыплят, которых готовили к духовке и оставили без присмотра. Я поймала ее и отшлепала, и она убежала через садовую дверь, на этот раз прирученная и побежденная, хотя обычно она была настолько быстрой, что никто не мог свершить правосудие над этими грабежами сытой кошки. Затем я обернулась и увидела бедного старого Джо, танцующего по кухне в полном восторге. Он боялся тронуть Полли сам, но знал разницу между добром и злом и позвал меня, чтобы я увидела, какая она злая кошка, и доставила ему радость посмотреть на порку».

«Это был тот же самый пес, которого иногда можно было найти под столом, куда его хозяин отправлял его для наказания в его молодые дни беззаконного щенячества за погоню за соседскими цыплятами. Эти недостатки были давно преодолены, но иногда, в более поздние годы, совесть Джо беспокоила его, мы никогда не знали почему, и он по собственной воле залезал под стол и выглядел раскаявшимся и пристыженным, пока какой-нибудь прощающий и сочувствующий друг не решал, что он достаточно настрадался, и не приказывал ему выйти, чтобы его погладили и утешили».

«После такого сожителя, как Полли, Джо получил большое возмещение в нашей следующей кошке, желтом Дэнни, самой дружелюбной и приветливой киске, которая когда-либо ходила на четырех лапах. Он сразу принял Дэнни к сердцу: они имели обыкновение лежать вместе на солнце с головой Дэнни на больших лапах собаки, и я иногда встречала их гуляющими, застенчивыми, как влюбленные, бок о бок, по одной из садовых дорожек. Когда я не могла удержаться от смеха при виде их сентиментального и осознанного вида, они сворачивали в кусты для укрытия. Они уважали ужин друг друга, ели вместе на кухонном очаге и находили большое утешение в тесном общении. Дэнни всегда отвечал, если вы говорили с ним, но он не издавал ни звука, всегда широко открывая рот, чтобы мяукнуть, когда ему было что сказать, и глядя вам в лицо со всем выражением своего сердца. Эти аффектации речи были очень забавными, особенно в такой крупной особе, как желтый Дэнни. Он был очень любим мной и всей его семьей, особенно бедным Джо, которому иногда, должно быть, снились худшие сны о старой Полли и ее острых, не знающих пощады когтях».

Мисс Мэри Э. Уилкинс также большая поклонница кошек. «Я обожаю кошек», — говорит она. «Я не люблю их так сильно, как собак, потому что моя собственная натура больше похожа на собачью; но я обожаю их. Неважно, насколько я устала или несчастна, кошка, сидящая в дверном проеме, может отвлечь мой ум. Кошки так сильно любят тебя: больше, чем они позволяют; но у них так много мудрости, что они держат ее при себе».

«Августус» мисс Уилкинс был перевезен с ней из Браттлборо, штат Вермонт, после смерти ее отца и когда она переехала жить в Рэндольф, штат Массачусетс. Он долгое время был любимцем семьи, но его ждал безвременный конец.

«Я надеюсь, — говорит мисс Уилкинс, — что непреднамеренная жестокость людей не будет им припомнена». С тех пор как она живет в Рэндольфе, у нее были две прекрасные желто-белые кошки, «Панч и Джуди». Последняя была застрелена соседом, но Панч, правая кошка с ангельским выражением лица, все еще жив.

«Я совершенно уверена, — говорит его хозяйка, — что он любит меня больше всех остальных, хотя он так скрытен в этом. У Панча Уилкинса есть один талант. Он может открыть дверь со старомодной защелкой: но он не может ее закрыть».

Луиза Имоджен Гини знаменита своей любовью и хорошим товариществом с собаками, особенно со своими сеттерами и сенбернарами, но она слишком настоящий поэт, чтобы не быть очарованной грацией и красотой кошки.

«Я люблю непокорную расу, — говорит она, — и получила много назидания от очаровательной дружбы между нашими сенбернарами и нашими кошками. Энни Кларк [актриса] однажды подарила мне двух изысканных ангорских кошек, маленьких личностей с характером, соответствующим их внешности; но они умерли молодыми, и с тех пор у нас не было духа заменить их. У меня однажды был другой енотовый кот, маленький, бойкий, серый малый по имени Скот, самый ручной и милый из питомцев, всегда на плече и все такое, который внезапно, безо всякой причины, стал диким, жил год или больше в лесу рядом с нашим садом, охотясь и рыбача, хотя его непрестанно преследовали, звали и умоляли навестить свою опечаленную семью. Он общался иногда с соседской кошкой, но никогда, никогда больше с человечеством, пока, наконец, мы не нашли его жалкое маленькое замерзшее тело на Рождество возле амбара. Помните «Ученого цыгана» Арнольда? Наш Скот был его кошачьим эквивалентом... Вы включили Проспера Мериме в число убежденных любителей кошек? Я помню восхитительный маленький абзац из одного из его писем о «старом черном коте, совершенно уродливом, но полном остроумия и рассудительности. Только у него были лишь вульгарные люди, и ему не хватало привычки».

Миссис А.Д.Т. Уитни, написавшая так много полезных историй для девочек, — еще одна любительница кошек. Кошки не лежат свернувшись на подушках повсюду в ее книгах, как в книгах миссис Споффорд. Но в «Эксперименте Зеруба Трупа» есть забавная кошачья история, которая, как она заявляет, настолько смешалась с историей о привидениях, что никто никогда не знал, где что. И этот инцидент правдив во всех деталях, за исключением нахождения завещания или кодицилла, или чего-то еще в конце, что добавлено для целей вымысла.

Много было написано о знаменитых кошках «Нью-Йорк Сан». По моей просьбе мистер Дана предоставил следующее описание интересного семейства «Сан». Я могу поручиться за его правдивость, лишь процитировав знаменитую фразу: «Если вы видите это в «Сан», значит, так оно и есть».

«Офисный кот «Сан» (Felis Domestica; var. Journalistica). Это разновидность обычной домашней кошки, из которых науке известно только одно семейство. Среда обитания вида — Ньюспейпер-Роу; его логово — в здании «Сан», его повадки — ночные, и он питается выброшенными рукописями и всем остальным псевдолитературного характера, на что может наброситься. В скучные времена он может существовать на скудной диете из телеграфных кратких сообщений, заметок из полицейского суда и городских сплетен; но когда вселенная полна новостей, он проявляет ненасытный аппетит, который является его главным отличительным признаком от обычной felis domestica. Известно, что один член этого семейства в «горячую» ночь может поглотить три с половиной колонки президентских перспектив, семь колонок общей политики, почти все, кроме заголовка, крупного и дееспособного железнодорожного происшествия и целую страницу разнообразных новостей, а затем царапать нижнюю одежду управляющего редактора и привлекать внимание к аппетиту, все еще находящемуся в хорошем рабочем состоянии».

«Прародительница семейства прибыла в офис «Сан» много лет назад, устроилась в удобном уголке, и за несколько коротких месяцев она заметно подняла литературный тон газеты, а также вырастила большое и шумное семейство котят. Эти котята были отучены от груди на отчетах от сельских корреспондентов, и вид шести детей и матери-кошки, сидящих полукругом, был тем, что привлекало посетителей со всех частей нации. Прямо перед своей смертью — непосредственно перед, на самом деле — мать-кошка развила литературный вкус и выпила содержимое чернильницы. Она была похоронена с литературными почестями, и одно из ее потомства было продвинуто к обязанностям и почестям офисного кота. С этого времени линия спустилась вниз, каждая кошка принимала «лавр более зеленый с бровей того, кто не произносил ничего низкого», после смерти своего предшественника. Есть только одно пятно на гербе семьи, нанесенное недавним инкубентом, который развил манию, одновременно каннибальскую и детоубийственную, и принялся устраивать бесплатный обед из своего потомства, в прямом нарушении закона Рейнса и материнского инстинкта. Она умерла от передозировки хлороформа, и ее место занял один из спасенных котят».

«Именно сын этого котенка является нынешним гордым инкубентом офиса. Выросший до кошачьего возраста, он является достойным образцом своей семьи, с берилловыми глазами, красивой полосатой шерстью, показывающей тонкие пятна клея и чернил, грациозным и стремящимся хвостом, аппетитом к рукописям, непревзойденным в анналах его расы, и силой и настойчивостью в вокальности, главным образом проявляемой в ранние утренние часы, что вместе с упомянутым аппетитом заработало ему имя Мутилятор. Фотография, представленная здесь, была сделана, когда животному было полтора года. До возраста одного года Мутилятор устраивал свое логово во внутреннем офисе со Змеиным редактором, пока их дружбе не пришел трагический конец. Во время двухнедельного отсутствия офисного кота по важным делам Змеиный редактор культивировал дружбу трех тараканов, которых он развратил, научив их пить пиво, пролитое на его стол для этой цели. В ночь возвращения кота трое жуков стали позорно пьяными и шатались вокруг стола, отбивая такт ногами под веселую песенку, которую пел Змеиный редактор. Прежде чем одурманенные насекомые успели заползти в щель, Мутилятор был на них и проглотил каждого. Затем с укоризненным взглядом на Змеиного редактора он провел три вертикальные красные линии когтями по чертам лица этого джентльмена и удалился с высоким презрением, и с тех пор его нельзя было заманить во внутренний офис, где змеиный остряк поджидал его с измерителем пространства. С того времени он жил в комнате, занятой репортерами и новостными редакторами».

«Многие сотни историй, некоторые из них клеветнические, были рассказаны о различных офисных кошках «Сан», но мы не допустили сюда ни одной из этих ложных сказок. Краткий очерк, приведенный здесь, вне подозрений во всех своих деталях, что могут подтвердить многие люди высокого положения, которые должны знать лучше».

ГЛАВА IV

CONCERNING STILL OTHER PEOPLE'S CATS

Говорят, что наиболее близкое подобие настоящего французского салона в Америке можно найти в бостонской гостиной миссис Луизы Чендлер Моултон. В прежние дни, на ее еженедельных пятницах, сэр Ричард Львиное Сердце всегда присутствовал, сидя на рояле среди множества других знаменитостей. Автографированные фотографии Падеревского, Джона Дрю и выдающихся литераторов, однако, ничего не теряли от близости любимого мальтийского друга миссис Моултон, который был в самых близких отношениях с ней в течение двенадцати лет и фамильярно общался с большинством львов того или иного рода, которые посещали Бостон и которые неизменно находят свой путь в эту комнату. Если на пианино были цветы, нос Ричарда зависал рядом с ними в совершенном упоении восторга. Действительно, его любовь к цветам была источником постоянного раздора между ним и его хозяйкой, которая боялась, как бы он не сбросил сувениры из зарубежных стран на пол в своем рвении залезть туда, куда ставили цветы. Он был так же разборчив в еде, как и в своем вкусе к прекрасному, презирая говядину и баранину как подходящие только для более грубых смертных, и выбирая, как любой гурман, есть только куриную грудку или определенные части рыбы или омара. Он не был защищен от вкуса печени в любое время; но признавал в нем свою единственную слабость — как деликатная леди, которая тайком нюхает табак или жует жвачку. Когда миссис Моултон впервые завела его, у нее была также маленькая собачка, и они, как обычно, когда котенок растет с собакой, стали величайшими друзьями.

То, что Ричард был внимательным наблюдателем, доказывалось тем, как он имел обыкновение вилять хвостом, в той же манере и, по-видимому, по тем же причинам, что и собака. Это продолжалось несколько лет, но когда собака умерла, манера вилять хвостами вышла из моды, насколько это касалось Ричарда Львиное Сердце.

У него была манера забираться на каминные полки, верхушки книжных шкафов или на полки; и его хозяйка, опасаясь разрушения своих домашних пенатов, настаивала на том, чтобы он слезал, на что Ричард смотрел на нее с укоризной, по-видимому, обижаясь на такое обращение в течение нескольких дней после этого, отказываясь подходить к ней и отходя в сторону, если она пыталась помириться с ним.

Когда Ричард стал старым, к миссис Моултон пришел черный кот, которого она оставила «на удачу» и назвала Черным Принцем. Старший кот всегда ревновал к новичку и относился к нему с высокомерным презрением. Когда он заставал миссис Моултон за ласками Черного Принца, который является очень ласковым малым, Ричард яростно возмущался этим и иногда отказывался иметь с ней дело в течение нескольких дней после этого, но в конце концов отходил и мирился в пристыженном виде.

Миссис Моултон обычно ездит в Лондон летом, оставляя кошек на попечение верной горничной, которая у нее уже много лет. После того как она уплывала, Ричард имел обыкновение приходить к ее двери несколько утр подряд, и, не будучи впущенным, как обычно, понимал, что его любимая хозяйка снова оставила его, после чего он продолжал продолжительный вой в течение некоторого времени. Он был соответственно рад видеть ее по возвращении в октябре.

Миссис Моултон рассказывает следующую замечательную кошачью историю:

«У моей матери была кошка, которая дожила до двадцати пяти лет. Он был верным и любящим, и, конечно, большим любимцем в семье. Примерно за два года до его смерти в семью добавили нового котенка. Этот котенок, по имени Джим, сразу же проникся величайшей привязанностью к старому Джеку, и поскольку чувства зрения и обоняния старого малого ослабели, так что он не мог сам ходить на охоту, Джим делал это за обоих. Каждый день он приносил Джеку мышей, белок и другую дичь, пока тот был жив. Затем, кроме того, он имел обыкновение мыть Джека, вылизывая его всего, как кошка-мать своего котенка. Он делал это тоже, пока тот был жив. Чем слабее становился старый Джек, тем больше Джим делал для него, и когда Джек наконец умер от старости, Джим был безутешен».

Двадцать пять лет, безусловно, можно назвать почтенным возрастом для кошки, их средняя продолжительность жизни составляет всего десять или двенадцать лет. Но я слышала об одной, которая, кажется, достигла еще большего возраста. У матери Джейн Эндрюс, писательницы по образовательным и юношеским темам, была кошка, которая прожила с ними двадцать четыре года. У него были своеобразные отметины и определенные повадки в доме, совсем не похожие на других кошек. Он исчез однажды, когда ему было двадцать четыре, и его оплакивали как мертвого. Но однажды, лет через шесть или семь, старый кот пришел к их двери и попросился, чтобы его впустили. У него были те же отметины, и, будучи впущенным, он направился прямо к своим любимым местам для сна и лег. Он казался совершенно знакомым со всем местом и продолжал свою жизнь с того времени, как будто никогда не уходил, проявляя все свои старые особенности. Когда он наконец умер, ему, должно быть, было тридцать три года.

Хотя в былые времена многие выдающиеся люди были преданы кошкам, я не нахожу, чтобы наши современные литераторы так уж много знали о них. Мистер Уильям Дин Хауэллс говорит: «У меня никогда не было кошки, ни в качестве питомца, ни в каком-либо ином. Они мне нравятся, но я ничего о них не знаю». Судья Роберт Грант говорит: «Мои чувства к кошкам добрые и участливые, но не пылкие».

Томас Бейли Олдрич говорит: «Единственная кошка, с которой мне довелось иметь дело, — это та, которую я много лет назад перевел с французского языка Эмиля де Ла Бедольера для развлечения своих детей». [Сноска: «Кошка матушки Мишель».] Брандер Мэтьюз их не любит. Джордж У. Кейбл на вопрос, любит ли он «безобидную, необходимую кошку», отвечает в духе янки: «Если бы у вас было три или четыре акра прекрасного леса, в котором водились бы маленькие рыжие белки, бурундуки и пятьдесят или более видов гнездящихся птиц, и каждый сосед по участку держал бы кошку, и никто из них не удерживал бы свою кошку от посещения этого леса — понравились бы вам кошки?» — что, в самом деле, является своего рода каверзным вопросом.

Полковник Томас У. Хиггинсон, однако, признается в большой любви к кошкам, хотя у него самого не было каких-то примечательных кошек. Он рассказывает историю, услышанную им от старого моряка в Пиджен-Коув, штат Массачусетс, о кошке, от которой он, моряк, тщетно пытался избавиться. Перепробовав несколько способов, он в конце концов посадил кошку в мешок, прошел милю до Лейнс-Коув, привязал кошку к большому камню крепким морским узлом, вывез ее на ялике на некоторое расстояние от берега и сбросил за борт. Затем он вернулся домой и обнаружил кошку мурлыкающей на пороге.

Тем, кто знаком с книгой Чарльза Дадли Уорнера «Мое лето в саду», не нужно напоминать о Кэлвине и его интересных чертах. Мистер Уорнер говорит: «У меня никогда не было больше одной кошки, и он был скорее другом и компаньоном, чем кошкой. Когда он покинул этот мир, я не захотел поступать так, как многие люди, когда умирают их партнеры, — заводить "второго"». Очерк о нем в этой восхитительной книге подтверждается как достоверный.

Мистер Эдмунд Кларенс Стедман также является искренним поклонником кошек и, очевидно, знает, как оценить их по достоинству. В его доме недалеко от Нью-Йорка у них с миссис Стедман живет кот, который радуется имени «Вавилон», так как родом он из Вавилона, Лонг-Айленд. Это прекрасный крупный мальтийский кот, который привлек большое внимание на Нью-Йоркской выставке кошек в 1895 году. «Мы считаем его важным членом нашей семьи, — говорит миссис Стедман, — и думаем, что он знает не меньше любого из нас. Он презирает двух других наших кошек, но очень любит людей и легко заводит дружбу с незнакомцами. Он всегда присутствует за семейным обеденным столом во время еды и ожидает, что его долю ему будут подавать аккуратно. У него есть любимый уголок в кабинете, и он курировал немало литературных работ». Длинношерстная голубая кошка миссис Стедман по кличке Келпи получила приз на выставке 95-го года.

Гейл Гамильтон была от природы любительницей кошек, хотя в ее насыщенной жизни было не так много времени, чтобы посвящать его им. В последний год своей благородной жизни она написала другу следующее: «Мои две руки стремились облегчить бремя обремененного мира, но кисть выпала из моей руки. Теперь я могу только сидеть в уголке ноябрьского солнца, играя с двумя маленькими черно-белыми котятами. Что ж, у меня никогда раньше не было времени играть с котятами столько, сколько хотелось, и когда я выхожу на улицу и вижу, как они скачут ко мне длинными, легкими прыжками, я рада, что они прыгают ко мне, а не прочь от меня, маленькие мягкие, яростные искры бесконечной энергии, хранящие свою собственную тайну, столь же непостижимую, как жизнь. И я помню, что при всем нашем высоком искусстве обычное дневное солнце ищет человека в один открывающий момент и делает более правдивый портрет, чем самый трудолюбивый художник. Божественный лик нашего Спасителя, отраженный в чистых и благородных чертах человечества, не исчезнет с земли из-за того, что моя рука утратила ловкость».

Можно было ожидать, что поэт с темпераментом Эллы Уилер Уилкокс будет страстно любить кошек, как она и делает. Можно было бы также ожидать, что только самые красивые и роскошные персидские и ангорские кошки удовлетворят ее потребность в питомце. Это также оправдано, поскольку у нее есть несколько великолепных кошек, о которых она опубликовала ряд интересных историй. Ее Мадам Реф — довольно известная кошка, но любимица миссис Уилкокс и самая красивая из всех — Банджо, великолепная шиншилловая и белая ангорская кошка с шелковистой шерстью, которая почти касается пола, и воротником, или «гривой», шириной в палец. Его отцом был Аякс, матерью — Мадам Реф, и миссис Уилкокс вырастила его. Она научила его многим хитрым трюкам. Он умеет сидеть, как медведь, и когда хозяйка говорит: «Обними меня, Банджо», он обвивает ее шею обеими белыми лапами и крепко обнимает. Затем она говорит: «Подставь другую щеку», и он поворачивает свои пушистые щеки, чтобы она могла их поцеловать. Он также играет в «мертвого» и переворачивается по команде. Он тоже любит литературную работу и курирует писательство своей хозяйки из ящика ее стола. Гуди Ту-Айс — еще одна из питомцев миссис Уилкокс, у нее один голубой и один топазовый глаз.

Кто не читал увлекательные эссе Агнес Репплье об «Агриппине» и «Котенке»? Я не могу до конца поверить, что она отдает должное способности кошек к привязанности, которой они действительно обладают, но ее описание «Агриппины» очаровательно:—

«Красиво окольцованный хвост Агриппины, хлопающий по моей рукописи, отвлекает мое внимание и ставит под угрозу аккуратность моего почерка. Даже когда она расположена быть любезной, обращает на меня свет своего лица, с внимательным любопытством наблюдает за каждым моим штрихом и мягко, изогнутой лапкой, похлопывает по моему перу, когда оно движется по бумаге, даже в эти безмятежные моменты, хотя мое самолюбие польщено ее снисходительностью, я осознаю, что работала бы лучше и быстрее, если бы отказала себе в этом очаровательном обществе. Но, по правде говоря, любителю кошек невозможно изгнать этих бдительных, нежных и разборчивых маленьких друзей, которые дают нам ровно столько своего внимания и любезности, чтобы мы жаждали большего. М. Фе, натуралист, который так восхитительно писал о животных и который понимает, как только француз может понять, тонкую и сложную организацию кошки, откровенно признает, что ключевой нотой ее характера является независимость. Она живет под нашими крышами, спит у нашего огня, терпит наши ласки и, по-видимому, наслаждается нашим обществом, ни на мгновение не теряя чувства абсолютной свободы, не признавая никакой рабской зависимости от человеческого существа, которое дает ей приют.

«Грубые и властные души возмущаются этой тонкой самодостаточностью домашнего животного и требуют, чтобы у него не было никакой воли, кроме их собственной, никакого удовольствия, которое не исходило бы от них.

«И все же есть люди, менее властные, возможно, или менее требовательные, которые верят, что настоящая дружба, даже с животным, может быть построена на взаимном уважении и независимости; что требовать благодарности — значит быть ее недостойным; и что послушание не является необходимым для приятного и здорового общения. Человек, у которого есть собака, во всех смыслах этого слова является ее хозяином: этот термин точно выражает их взаимные отношения. Но он смешон, когда применяется к ограниченному владению кошкой. Я, безусловно, не хозяйка Агриппины, и принятие мною власти было бы лишь пустым достоинством, подобно тем напыщенным титулам, которые доставляют такое невинное удовольствие масонам нашей суровой республики.

«Сколько раз я отдыхала уставшими глазами на ее грациозном маленьком тельце, свернувшемся в клубок и обернутом хвостом, как посылкой; или роскошно растянувшемся на моей кровати, одна лапка кокетливо прикрывает мордочку, другая мягко изогнута внутрь, словно сжимая невидимое сокровище. Спит ли она или бодрствует, в покое или в движении, серьезна или весела, Агриппина всегда прекрасна; и лучше быть красивой, чем приносить и подавать с восхода до заката солнца.

«Но когда Агриппина позавтракает и умоется, и сидит на солнышке, моргая на меня с ласковым презрением, я чувствую себя успокоенной ее абсолютным и безоговорочным наслаждением. Я знаю, насколько полон будет мой день вещами, которые я не особенно хочу делать и которые не особенно стоят того, чтобы их делать; но для нее время и мир содержат только этот краткий момент довольства. Медленно закрываются глаза, мягко расслабляется маленькое тельце. О вы, кто стремится облегчить свои перенапряженные нервы и развить силу через покой, наблюдайте за изысканной томностью дремлющей кошки и отчаивайтесь подражать такой совершенной и спокойной грации. Происходит постепенная уступка каждого мускула мягкой убедительности сна: гибкое тело изгибается в нежные линии, голова прижимается ниже, лапки спрятаны с глаз долой: ни один судорожный толчок или вздрагивание не выдает мятежную бдительность: лишь слабое дрожание бессознательного удовлетворения, слабое вздымание рыжеватых боков, слабый блеск полуприкрытых желтых глаз, и Агриппина спит. Я смотрю на нее один тоскливый момент, а затем решительно возвращаюсь к своей работе. Было бы низко желать оказаться на ее месте: и все же как очаровательно иметь возможность устроиться на сон, sans peur et sans reproche, в десять часов утра».

И снова: «Когда мне говорят, что Агриппина непослушна, неблагодарна, бессердечна, извращенна, глупа, коварна и жестока, я больше не пытаюсь сдержать поток оскорблений. Я знаю, что Бюффон говорил все это и многое другое о кошках, и что люди продолжают повторять это с тех пор, главным образом потому, что эти энергичные маленькие звери остались именно такими, какими Провидению было угодно их создать, сохранили свою первобытную свободу через столетия изнеженной и деморализующей цивилизации. Почему, интересно, многие хорошие мужчины и женщины питают необоснованную неприязнь к одному животному только потому, что оно случайно не обладает точными качествами другого? "Моя собака приносит мне тапочки каждый вечер", — торжествующе сказал недавно один друг. "Он сначала кладет их греться у огня, а потом приносит к моему креслу, виляя хвостом, и гордый, как Панч. Хотела бы я знать, сделала бы ваша кошка столько же для вас?" Безусловно, нет. Если бы я ждала, пока Агриппина принесет мне туфли или тапочки, у меня не было бы иного выхода, кроме как как можно скорее присоединиться к одному из босоногих религиозных орденов Италии. Но, в конце концов, приносить тапочки — это не вся обязанность домашних питомцев.

«Что касается любопытства, того порока, который аббат Галиани считал неизвестным животным, но который более проницательный Вольтер обнаруживал у каждой маленькой собаки, которую видел выглядывающей из окна кареты своего хозяина, то это господствующая страсть кошачьей груди. Дверь шкафа, оставленная приоткрытой, коробка с полузакрытой крышкой, открытый ящик комода — вот объекты, которые наполняют кошку живейшим интересом и восторгом. Агриппина затаив дыхание наблюдает за развязыванием посылки и пытается ускорить дело, активно хватаясь за веревку. Когда содержимое показывают ей, она серьезно осматривает его, а затем, со вздохом облегчения, устраивается на отдых. Малейший шум беспокоит и раздражает ее, пока она не обнаружит его причину. Если она слышит шаги в коридоре, она выбегает посмотреть, чьи они, и, подобно некоторым надоедливым маленьким людям, которых я знала, она очень любит подходить к входной двери каждый раз, когда звонят в звонок. Из моего окна она осматривает улицу с безмятежным вниманием, и если мальчики играют внизу, она следит за их играми с устойчивым, презрительным взглядом, очень отличающимся от тоскливого рвения дружелюбной собаки, дрожащей от желания присоединиться к игре. Иногда мальчики замечают ее и грубо кричат на ее окно; и я никогда не могу достаточно налюбоваться поведением Агриппины в этих трудных случаях, тем воспитанным самообладанием, с которым она делает вид, что ни видит, ни слышит их, и не подозревает, что в мире существуют такие неприятные существа, как дети. Иногда также терьер, живущий по соседству, выходит погреться на солнце на улице и, видя мою кошку, сидящую вне досягаемости, безумно танцует взад и вперед по тротуару, лая изо всех сил и вставая на свои короткие лапы в тщетной попытке выгнать ее. Тогда дух зла входит в маленькое сердечко Агриппины. Окно открыто, и она подползает к самому краю каменного подоконника, вытягивается во весь рост, улыбаясь, смотрит вниз на неистовую собаку, соблазнительно болтает одной лапой в воздухе и с тихой злобой старается довести его до отчаяния. Ее чувство юмора пробуждается его неистовыми усилиями и ее собственной абсолютной безопасностью; и только когда он изнемогает от усилий и лежит, тяжело дыша и обессиленный на кирпичах, она выгибает свою грациозную спину, лениво потягивает конечности на солнце и одним легким прыжком спрыгивает с окна на мой письменный стол».

И какое более восхитительное слово когда-либо написала мисс Репплье, чем ее описание котенка? Он, говорит она, «является самым неотразимым комиком в мире. Его широко открытые глаза светятся удивлением и весельем. Он безумно бросается на пустое место, а затем, словно внезапно остановленный в погоне, гарцует боком на задних лапах с нелепой ловкостью и рвением. Он делает вид, что взбирается по ножкам стула, и раскачивается на шторах, как акробат. Он карабкается по ножке стола и охвачен комическим ужасом, обнаружив, что находится в целых двух футах от пола. Если вы спешите ему на помощь, он нервно цепляется за вас, его маленькое сердечко колотится о пушистые бока, в то время как его мягкие лапки расширяются и сжимаются от волнения и облегчения:—

«И все их безобидные когти обнажаются, Как шипы ранней розы».

«И все же, как только он снова оказывается на ковре, он притворяется, что подозрительно относится к вашему вмешательству, смотрит на вас искоса и убегает для защиты под диван, из которого вскоре появляется осторожными, крадущимися шагами, словно окруженный страшными опасностями и тревогами».

Никто не может сочувствовать ей в следующем описании лучше, чем я, которая годами была вынуждена по настоянию моей Красавицы помогать в воспитании младенцев:—

«Признаюсь, когда Агриппина принесла своего первенца — в возрасте двух дней — и устроила его в шкафу моей спальни, план показался мне поначалу неудобным. Я приготовила другую детскую для маленького Клавдия Нерона и некоторое время пыталась убедить его мать, что мои приготовления лучше. Но Агриппина была непреклонна. Шкаф устраивал ее во всех отношениях; и с очаровательной и неотразимой лестью она дала мне понять, на немом языке, который я так хорошо знала, что хочет, чтобы ее малыш находился под моей непосредственной защитой.

«"Я приношу его тебе, потому что доверяю тебе", — сказала она так ясно, как только могут говорить взгляды. "Внизу его все время трогают, а котятам не полезно, когда их трогают. Здесь он в безопасности от вреда, и здесь он останется". После нескольких слабых возражений, тщетность которых я слишком хорошо понимала, ее настойчивость взяла верх. Я убрала свою одежду из шкафа, постелила на пол шаль, сняла дверь с петель и смирилась, впервые в жизни, с ежедневным и ежечасным общением с младенцем.

«Я была вознаграждена сполна. Люди, которые требуют, чтобы домашняя кошка выращивала свое потомство на каком-нибудь отдаленном чердаке или в темном углу подвала, не имеют представления о том, сколько развлечений и удовольствий они теряют. Восхитительно наблюдать, как маленькие, слепые, неуклюжие, слабые, беспомощные существа быстро развиваются в грацию и ловкость кошачьего возраста. Восхитительно видеть смешанные гордость и тревогу матери, чья родительская любовь возрастает с каждым часом заботы, и которая демонстрирует свое молодое семейство, как если бы они были маленькими Гракхами, надеждой всего их рода. В течение раннего детства Нерона бывали времена, когда Агриппина уставала и от его общества, и от своих материнских обязанностей. Раз или два она бросала его ночью ради большего комфорта моей кровати, где она спокойно спала рядом со мной, не обращая внимания на маленькие жалобные крики, которыми Нерон оплакивал ее дезертирство. Раз или два жара раннего лета искушала ее провести вечер на крыше веранды, которая лежала под моими окнами, и я провела несколько тревожных часов, ожидая ее возвращения и гадая, что произойдет, если она никогда не вернется, а я останусь растить ребенка вручную.

«Но по мере того, как дни летели, а Нерон быстро рос в красоте и уме, привязанность Агриппины к нему не знала границ. Она едва могла вынести разлуку с ним даже на короткое время и всегда спешила обратно к нему с громким, испуганным мяуканьем, словно боясь, что его могли украсть в ее отсутствие. По ночам она часами мурлыкала над ним или издавала маленькие булькающие звуки, выражающие невыразимое довольство. Она возмущалась беспечным любопытством незнакомцев и была немного высокомерна, когда кухарка тихонько прокрадывалась, чтобы дать волю своему горячему восхищению. Но от начала до конца она делила со мной свою гордость и удовольствие; и радость в ее прекрасных глазах, когда она поднимала их на мои, была откровенно доверительной и сочувствующей. Когда младенец Клавдий впервые перекатился через край шкафа и лежал, раскинувшись на полу спальни, трудно было сказать, кто из нас был больше воодушевлен его мастерством».

Что стало с этими интереснейшими кошками, лишь намекается; искреннее горе мисс Репплье об их утрате очевидно в следующем:—

«Каждую ночь они ложились спать в одно и то же время и спали на одной и той же подушке, свернувшись неразрывно в один мягкий, пушистый клубок. Много раз я опускалась на колени у их кресла, чтобы пожелать им обоим спокойной ночи; и всегда, когда я это делала, Агриппина поднимала свою очаровательную головку, сонно мурлыкала несколько секунд, а затем прижималась еще ближе к своему первенцу со вздохами высшего удовлетворения. Зенит ее жизни был достигнут. Ее чаша довольства была полна.

«Это грубый мир, даже для маленьких кошек, и злые случайности подстерегают изнеженных существ, которых мы стремимся защитить от вреда. Вспоминая муки разлуки, возможности недоброты или пренебрежения, беды, которые прячутся в засаде на каждой неперевернутой странице, я иногда рада, что один и тот же жестокий и эгоистичный удар поразил и мать, и сына, и что они лежат вместе, в безопасности от боли или опасности, спя спокойно и всегда, под сенью дружелюбных сосен».

Вероятно, ни об одной современной кошке не писали больше, чем о Маффе мисс Мэри Л. Бут. Был еще «Типпет», но он рано потерялся. Мисс Бут, как редактор Harper's Bazar, была центром большого круга литературных и музыкальных людей. Ее субботние вечера были для Нью-Йорка тем же, чем пятницы миссис Моултон для Бостона, самым близким приближением к французскому салону, возможным в Америке. На этих субботних вечерах Мафф всегда фигурировал заметно, будучи одетым в настоящий кружевной воротник (привезенный ему из Юкатана мадам ла Плонжон, достаточно сложный и дорогой для самой привередливой дамы), и, по-видимому, наслаждаясь обществом известных интеллектуальных людей не меньше, чем лучшие из них. И кто знает, если бы он заговорил, какой свет он мог бы пролить на то, что казалось простым смертным таинственными, абстрактными и оккультными проблемами? Возможно, в конце концов, ему нравился этот «салон», потому что на самом деле он находил так много забавного в разговорах; и, возможно, он был, под этой маской дружеского интереса к известным ученым, реформаторам, поэтам, музыкантам и литераторам, лишь шепча про себя: «О Господи, какие же глупые эти смертные!»

«Ибо когда я играю со своей кошкой, — говорит Монтень, — откуда мне знать, не насмехается ли она надо мной?»

Но Мафф был настоящим дворянином среди кошек и необычайно красивым. Это был большой мягкий серый мальтийский кот с белыми лапами и грудью — кроткий, дружелюбный и необычайно умный. Он всегда считал своим долгом помогать развлекать гостей мисс Бут; и он не раз, в начале приема, приходил в гостиную с мышью в зубах в качестве своего подношения случаю. Естественно, «он вызвал панику», как выразилась миссис Споффорд, «которую мистер Гилберт забыл включить в "Принцессу Иду", когда ее амазонки дико демонстрируют свою храбрость».

Как одна из близких подруг мисс Бут, миссис Споффорд часто бывала у нее в доме и рано стала преданной поклонницей Маффа.

«Его последние дни, — говорит она, — были сделаны жалкими маленьким шелковистым серым существом, ангорской кошкой по имени Вашти, которая была искрой огня преисподней, завернутой в длинный шелковистый мех, и которая никогда не оставляла его в покое ни на мгновение: которая была полна хлестаний хвостом, гонок, прыжков и ярости, и самой демонстративной любви к своей хозяйке. Однажды я сделала им ошейники с нагрудниками из крошечных звенящих колокольчиков, девять или десять; это привело их почти в безумие, и они летали вверх и вниз по лестнице, как отвязанная молния, пока безделушки не были сняты».

В доме, полном птиц, Мафф никогда не трогал ни одной, хотя был отличным мышеловом (кто говорит, что у кошек нет совести?). Он был, несмотря на свою социальную склонность к гостям своей хозяйки, робким человеком, и дикие дворовые кошки наполняли его ужасом.

«Но поскольку нужно видеть что-то из мира, — продолжает миссис Споффорд, — он имел обыкновение прыгать с перемычки на перемычку окон квартала, если случайно его собственное было оставлено открытым, и возвращался, когда ему было угодно».

Мафф умер вскоре после смерти мисс Бут. Вашти, которой очень восхищались все литературные друзья ее хозяйки, была отдана мисс Джульет Корсон.

Мисс Эдна Дин Проктор, поэтесса, — еще одна поклонница прекрасных кошек. Ее любимицей, однако, была подруга ее детства по имени Красавица.

«Красавица была кошкой моей бабушки, — говорит мисс Проктор, — и восторгом моего детства. По сей день я помню ее так же отчетливо, как свою тетю и кузенов из того дома, и даже саму мою дорогую бабушку. Я ничего не знаю о ее родословной и совсем не уверена, что она была королевских кровей, ибо она пришла однажды холодной ночью маленькой странницей к двери. Но клочок голубой ленты цеплялся за ее шею, и она была такой хорошенькой, шелковистой и привлекательной, что мы, дети, сразу назвали ее Красавицей и вообразили, что она заблудилась из какого-то элегантного дома, где была любимицей семьи, лакая молоко из тончайшего фарфора и спя на пуховой подушке. Когда мы согрели, накормили и приласкали ее, мы устроили ей постель в обитой фланелью коробке среди наших кукол, и на следующее утро встали до восхода солнца, чтобы увидеть ее, боясь, что владельцы появятся и заберут ее. Но никто не пришел заявить на нее права, и она вскоре стала важным членом семьи и становилась все красивее, как мы думали, день ото дня. Ее шерсть была серой с тигровыми отметинами, но лапы, горло и нос были белоснежными, и, несмотря на ее вылазки в сараи и подвалы, ее постоянная забота сохраняла их безупречными — действительно, она была самой Венерой среди кошек по изяществу и грации поз и движений. Для моей бабушки ее различные позы имели несомненное значение. Если в дождливый день Красавица умывалась в сторону запада, ее наблюдательная хозяйка восклицала: "Смотри, киска умывается на запад. Прояснится". Или, даже когда небо было голубым, если Красавица поворачивалась на восток для своего туалета, комментарий был таким: "Киска умывается на восток. Ветер, должно быть, дует "оттуда" (с моря), и назревает шторм". А когда в сумерках осенних или зимних вечеров Красавица бегала по комнате, гоняясь за своим хвостом или резвясь со своими котятами вместо того, чтобы тихо спать у огня, как было у нее заведено, моя бабушка поднимала глаза и говорила: "Киска сегодня разыгралась. Ветер будет дуть сильно до утра". Если я иногда спрашивала, откуда она знает эти вещи, ответом было: "Моя мама говорила мне, когда я была маленькой девочкой". Теперь ее мать, моя прабабушка, была выдающейся особой в моих глазах, будучи дочерью капитана Джонатана Прескотта, который командовал ротой под началом сэра Уильяма Пепперелла при осаде Луисбурга и потерял там свою жизнь; и я не могла подвергать сомнению мудрость колониальных времен. Действительно, до сего часа у меня сохраняется вера, что кошки могут предсказывать погоду.

«И какой она была мышеловкой! До ее появления мы часто слышали крыс и мышей в стенах, но в ее присутствии ни одна не смела пискнуть, и шкаф и кладовая были нетронуты. Время от времени она совершала набеги на живую изгородь и фруктовый сад, и я помню одни печальные летние сумерки, когда она принесла стройную коричневую птичку, которая, как сказала моя бабушка, была кукушкой, которую мы с удовольствием слушали тихими утрами среди ольхи у реки. Ее отругали, и в тот вечер она не получила молока, и мы никогда не знали, чтобы она снова поймала птицу.

«О, видеть ее с котятами! Она всегда прятала их в стогах сена, и охота за ними и их нахождение приносили нам бесконечное волнение и удовольствие. По крайней мере дважды в день она приходила в дом, чтобы поесть, и тогда как мы наблюдали за ее возвращающимися шагами, крадучись осторожно по тропинке и ожидая за стогом или дверью, чтобы лучше наблюдать за ней — ибо киска прекрасно знала, что мы жаждем увидеть ее любимцев, и наслаждалась, как мы воображали, тем, что вводила нас в заблуждение и дразнила, выбирая окольные пути. Как хорошо я помню тот летний день, когда, мягко ступая и в одиночестве, я последовала за ней на пол сарая. Как раз когда она собиралась прыгнуть на сеновал, она заметила меня и, повернувшись, хитро устроилась, как будто для тихого сна в солнечном открытом дверном проеме. Решив не упускать ее из виду, я бросилась на ароматное сено; но в тишине, слабом вздохе ветра, далеком рокоте реки, туманных очертаниях холмов, кружащихся ласточках над головой, все слилось в конце концов в неясный сон, и я уснула, забыв обо всем. Когда я проснулась, киска исчезла, солнце садилось, коровы возвращались с пастбищ, и я могла только вернуться в дом в расстроенных чувствах. Того конкретного семейства котят мы не видели до двух недель спустя, когда гордая мать принесла их одного за другим и положила к ногам моей бабушки.

«Что стало с Красавицей, так же таинственно, как судьба Дофина. К нашему горю, она исчезла в один ноябрьский день, и мы больше никогда ее не видели. Иногда нам казалось, что ее унес восхищенный путешественник: в другие моменты мы мучили себя верой, что традиционная дикая кошка северных лесов пожрала ее. Все, что мы знали, это то, что она исчезла; но когда память рисует тот приятный загородный дом и дорогой круг там, белогрудая Красавица всегда спит у огня».

Мисс Фиделия Бриджес, художница, — еще одна преданная любительница кошек, и в ее доме в Канаане, штат Коннектикут, было несколько интересных экземпляров.

«Среди моих многих поколений домашних кошек, — говорит мисс Бриджес, — одна аристократическая мальтийская леди выделяется среди всех остальных. Она была кошкой большой личной красоты и независимости характера — замечательная охотница, приносившая дичь почти такую же большую, как она сама, держа свою красивую голову высоко, чтобы большие крылья голубей не волочились по земле. Она и ее мать были неразлучными друзьями от рождения до смерти. Когда у молодой мальтийской кошки был первый помет котят, у ее матери также была семья в другой бочке в подвале. Когда мы пошли посмотреть на только что прибывшее семейство, мы обнаружили постель нашей Леди Малти пустой, а там, в бочке ее матери, были обе семьи и обе матери. Восхитительное устройство для молодой матери, которая могла оставить своих детей на попечение бабушки и наслаждаться свободой, когда ей хотелось побродить. У молодой леди была несгибаемая воля, и когда она решала что-то сделать, ничто не могло ее остановить. Она нашла любимое место для отдыха на куче одеял в темной комнате на чердаке. Поскольку это не одобрялось старшими, дверь держали тщательно закрытой. Затем она нашла вход через отверстие для дымохода, высоко на стене соседней комнаты. Над отверстием повесили крышку. Она подпрыгнула и сбила ее. Затем, в качестве последнего средства, отверстие заклеили обоями, как обои в комнате. Она посмотрела, сделала прыжок и прорвалась сквозь бумагу с таким же веселым видом, как цирковой наездник сквозь свой бумажный обруч. У нее была привычка маневрировать, чтобы ее не запирали на улице перед сном, а затем, когда все стихало, забираться на мое окно с помощью веранды над дверью под ним, чтобы провести ночь на моей кровати. При некоторых переделках дома веранду убрали. Она на мгновение с ужасом посмотрела на разрушение своей лестницы, затем спокойно взбежала по стене дома к моему окну, что она всегда после этого продолжала делать.

«Следующим по важности, пожалуй, является мой нынешний близкий компаньон, которому сейчас десять лет и который абсолютно глух, поэтому мы общаемся знаками. Если я хочу привлечь его внимание, я топаю по полу: если он хочет идти к своему обеду, я показываю ему определенную синюю тарелку: чтобы позвать его вечером, я выношу фонарь за дверь, и вспышка света привлекает его внимание с большого расстояния. Однажды он прожил девять месяцев один в доме, пока я совершала поездку в Европу, категорически отказываясь от всех приглашений соседей войти в любой другой дом. Садовник друга приносил ему его ежедневный рацион. Когда наступила теплая погода, он проводил свои дни в полях, возвращаясь ночью за едой, так что по моему возвращению прошло два или три дня, прежде чем он обнаружил, что дом открыт. На третий вечер он вошел в открытую дверь, дико огляделся на мгновение, но когда я положила на него руку, внезапно узнал меня и осыпал ласковыми ласками, и в течение двух дней и ночей не позволял мне уходить из своего поля зрения, не в силах есть или спать, если я не была рядом, и следуя за мной из комнаты в комнату и со стула на стул. И люди говорят, что у кошек нет привязанности!»

В отеле «Куинси Хаус» в Бостоне в офисе можно увидеть картину маслом с изображением огромного желтого кота. В первый раз, когда я заметила картину, я направлялась в столовую и, ожидая обеда, была забавлена, увидев, как оригинал картины степенно входит, совсем один, и, подойдя к пустому столу, садится с величественной грацией на стул. Официант, увидев его, подошел и пододвинул стул, как он сделал бы для любого другого гостя. Кот затем терпеливо ждал, не кладя лапы на стол и не нарушая никаких других правил столового этикета, пока не принесли тарелку с мясом, нарезанным по его вкусу (я не слышала, чтобы он делал заказ), и тогда, положив передние лапы на край стола, он ел из своей тарелки. Когда он закончил, он спустился со своего стола и вышел из комнаты с большим достоинством. Он всегда был пунктуален в еде, и хотя выбирал хорошее место, не всегда сидел за одним и тем же столом. По внешнему виду он был чем-то похож на знаменитых оранжевых кошек Венеции и привлекал много внимания, как и следовало ожидать, вплоть до своей смерти в преклонном возрасте.

Мисс Фрэнсис Уиллард тоже была любительницей кошек и имела красивую кошку, которая известна всем ее друзьям.

«Тутси» попал в «Рест Коттедж», дом Фрэнсис Уиллард, когда был еще котенком, и там он жил, любимец семьи и ее гостей, до нескольких лет назад, когда мисс Уиллард готовилась уехать за границу. Тогда она взяла Тутси на руки, отнесла его в питомник Дрексел в Чикаго и попросила их владелицу, миссис Лиланд Нортон, принять его в качестве члена ее большой кошачьей семьи, где он живет до сих пор. К его чести, он никогда не забывал своих старых друзей в «Рест Коттедж». По сей день, всякий раз, когда кто-либо из них приходит навестить его, он удостаивает их мгновенного и сердечного узнавания. Мисс Уиллард иногда была вынуждена расставаться с ним более чем на год, но ни время, ни перемены не оказывали никакого влияния на Тутси. При первом звуке ее голоса он прыгал к ней на сторону. Это великолепная ангорская кошка весом двадцать четыре фунта, с длинной шелковистой шерстью, воротником, или «гривой», превосходным закрученным хвостом и большими полными глазами чистокровного животного. Кроме того, он проявил себя аристократическими наклонностями, имеет прекрасные манеры, наделен человеческими качествами памяти и разборчивости и эстетичен в своих вкусах.

Будучи привилегированной особой, которой он является, Тутси всегда ест за столом с семьей. У него есть свой собственный стул и нагрудник, и говорят, что его манеры изысканны.

ГЛАВА V

CONCERNING SOME HISTORIC CATS

Довольно часто авторы, пишущие о кошках, говорят: «История о кошках Теофиля Готье слишком хорошо известна, чтобы нуждаться в комментариях». Напротив, я не верю, что она известна среднему читателю, и что только те, кто знает «Ménagerie Intime» Готье в оригинале, помнят подробности его «Белых и Черных Династий». По этой причине они будут повторены на этих страницах. Я использую перевод миссис Кэшел-Хоуи, отчасти из эгоистичного желания сэкономить себе время и труд, но главным образом потому, что она так успешно сохранила сочувственный и признательный дух самого М. Готье.