«О кошках: мои собственные и другие»

«Династии кошек, столь же многочисленные, как династии египетских царей, сменяли друг друга в моем жилище, — говорит он. — Одна за другой они были сметены случайностью, бегством, смертью. Всех их любили и оплакивали: но жизнь состоит из забвения, и память о кошках угасает, как память о людях». Упомянув старую серую кошку, которая всегда принимала его сторону против родителей и кусала мадам Готье за ноги, когда та осмеливалась упрекать сына, он сразу переходит к романтическому периоду и увековечению Чилдебранда.

«Это имя сразу раскрывает глубокий замысел высмеять Буало, которого я тогда не любил, но с тех пор примирился. Разве не сказал Никола:—

«О, приятный проект невежественного поэта, Что из стольких героев выбирает Чилдебранда!»

«Теперь я считал Чилдебранда очень хорошим именем, действительно, меровингским, средневековым и готическим, и значительно предпочтительнее Агамемнона, Ахилла, Улисса или любого другого греческого имени вообще. Романтизм был модой моих ранних дней: я не сомневаюсь, что люди классических времен называли своих кошек Гектор, Аякс или Патрокл. Чилдебранд был великолепным котом обычной породы, рыжим и полосатым с черным, как чулки Сальтабадиля в "Король забавляется". С его большими зелеными миндалевидными глазами и симметричными полосками в нем было что-то тигриное, что мне нравилось. Чилдебранд имел честь фигурировать в некоторых стихах, которые я написал, чтобы "высмеять" Буало:—

«Затем я опишу тебе эту картину Рембрандта, Которая доставляет мне такое удовольствие: и мой кот Чилдебранд, На моих коленях, как обычно, Поднимая на меня голову с беспокойством, Будет следить за движениями моего пальца, который в воздухе Набрасывает мой рассказ, чтобы сделать его яснее».

«Чилдебранд был введен туда, чтобы составить хорошую рифму к Рембрандту, произведение было своего рода исповедью романтической веры, сделанной другу, который тогда был таким же энтузиастом Виктора Гюго, Сент-Бёва и Альфреда де Мюссе, как и я... Далее я перехожу к мадам Теофиль, "рыжей" кошке с белой грудью, розовым носом и голубыми глазами, которую я назвал этим именем, потому что мы были в самых близких отношениях. Она спала в ногах моей кровати: она сидела на подлокотнике моего кресла, пока я писал: она спускалась в сад и важно гуляла со мной: она присутствовала на всех моих трапезах и часто перехватывала лакомый кусочек на пути от моей тарелки к моему рту. Однажды друг, который уезжал на короткое время, принес мне своего попугая, чтобы присмотреть за ним во время его отсутствия. Птица, обнаружив себя в странном месте, взобралась на вершину своего насеста с помощью клюва и вращала глазами (желтыми, как гвозди в моем кресле) довольно испуганным образом, также двигая белыми мембранами, которые образовывали ее веки. Мадам Теофиль никогда не видела попугая, и она смотрела на существо с явным удивлением. Оставаясь неподвижной, как египетская кошачья мумия в своих пеленах, она уставилась на птицу взглядом глубокого раздумья, призывая все понятия естественной истории, которые она почерпнула во дворе, в саду и на крыше. Тень ее мыслей проходила по ее меняющимся глазам, и мы могли ясно прочитать в них вывод, к которому привело ее изучение: "Решительно, это зеленая курица".

«Этот результат достигнут, следующим действием мадам Теофиль было спрыгнуть со стола, с которого она вела свои наблюдения, и лечь плашмя на землю в углу комнаты, точно в позе пантеры на картине Жерома, наблюдающей за газелями, когда они спускаются пить к озеру. Попугай следил за движениями кошки с лихорадочной тревогой: он взъерошил перья, загремел цепью, поднял одну из лап и потряс когтями, и потерся клювом о край своей кормушки. Инстинкт подсказывал ему, что кошка — враг и замышляет недоброе. Глаза кошки теперь были устремлены на птицу с завораживающей интенсивностью, и они говорили на совершенно понятном языке, который бедный попугай отчетливо понимал: "Эта курица должна быть вкусной, хотя она и зеленая". Мы наблюдали за сценой с большим интересом, готовые вмешаться в случае необходимости. Мадам Теофиль подползала все ближе и ближе почти незаметно; ее розовый нос дрожал, глаза были полузакрыты, ее сократительные когти двигались взад и вперед в своих бархатных ножнах, легкие трепеты удовольствия пробегали по ее позвоночнику при мысли о трапезе, которую она собиралась совершить. Такая новая и экзотическая пища возбуждала ее аппетит.

«В одно мгновение ее спина приняла форму согнутого лука, и энергичным и упругим прыжком она вскочила на насест. Попугай, видя опасность, сказал басом, таким же серьезным и глубоким, как у самого М. Прюдома: "As tu déjeuné, Jacquot?"

«Это высказывание так напугало кошку, что она отпрыгнула назад. Звук трубы, грохот и звон груды тарелок, брошенных на землю, выстрел из пистолета, произведенный у ее уха, не могли бы напугать ее более основательно. Все ее орнитологические идеи были опрокинуты.

«"Et de quoi? Du rôti du roi?" — продолжал попугай.

«Тогда мы, наблюдатели, могли прочитать на физиономии мадам Теофиль: "Это не птица, это джентльмен; он разговаривает".

«"Quand j'ai bu du vin clairet, Tout tourne, tout tourne au cabaret",

«завизжал попугай оглушительным голосом, ибо он понял, что его лучшее средство защиты — это ужас, вызванный его речью. Кошка бросила на меня взгляд, полный вопросов, но так как мой ответ не был удовлетворительным, она быстро спряталась под кровать, и из этого убежища ее невозможно было заставить выйти в течение всего дня. Люди, которые не привыкли жить с животными и которые, подобно Декарту, рассматривают их как простые машины, подумают, что я придаю несанкционированные значения действиям "летучего" и "четвероногого", но я лишь верно перевел их идеи на человеческий язык. На следующий день мадам Теофиль набралась храбрости и предприняла еще одну попытку, которая была так же отражена. С того момента она оставила это, приняв птицу за разновидность человека.

«Это изящное и очаровательное животное очень любило духи, особенно пачули и аромат, исходящий от индийских шалей. Она также очень любила музыку и слушала, сидя на стопке нотных книг, пока прекрасные певицы, приходившие опробовать фортепиано критика, наполняли его комнату мелодией. Все это время мадам Теофиль проявляла большое удовольствие. Однако ее нервировали определенные ноты, и на высокой ноте ля она хлопала певицу по рту лапой. Это было очень забавно, и мои посетители с удовольствием проводили эксперимент. Он никогда не подводил; дилетант в веселье не мог быть обманут».

Правление «Белой династии» началось в более позднюю эпоху и было ознаменовано появлением прелестного котенка, белого, как пуховка для пудры, который прибыл из Гаваны. Из-за его безупречной белизны его назвали Пьеро; но когда он вырос, это имя было вполне справедливо возвеличено до Дон Пьерро де Наварр, что звучало гораздо величественнее и намекало на «грандство». [М. Теофиль Готье возводит в догму то, что все животные, которыми человек сильно увлечен и которых он «балует», становятся восхитительно добрыми и милыми. Дон Пьерро де Наварр успешно подтвердил теорию своего хозяина; возможно, он сам ее и подсказал.]

Он разделял жизнь домочадцев с тем наслаждением тихой дружбы у камина, которое свойственно кошкам. У него было свое место у огня, и там он сидел с убедительным видом человека, который понимает все, о чем говорят, и живо интересуется этим; он следил за взглядами собеседников и издавал в их сторону короткие звуки, словно у него тоже были возражения и мнения по поводу литературных тем, которые обсуждались чаще всего. Он очень любил книги, и, найдя открытую книгу на столе, ложился на нее, перелистывал лапами края страниц, а через некоторое время засыпал, совсем как будто читал модный роман. Он также глубоко интересовался моей писательской работой; стоило мне взять в руки перо, как он запрыгивал на письменный стол и с самым серьезным вниманием следил за движением ручки, слегка покачивая головой в начале каждой строки. Иногда он пытался вытащить перо у меня из рук.

Дон Пьерро де Наварр никогда не ложился спать, пока я не приходила домой. Он ждал меня прямо у входной двери и терся о мои ноги, выгнув спину, с радостным и дружелюбным мурлыканьем. Затем он шел впереди меня, предваряя мой путь с видом пажа, и я не сомневаюсь, что, если бы я попросила его, он нес бы подсвечник. Проводив меня таким образом до спальни, он тихо ждал, пока я разденусь, а затем запрыгивал на кровать, брал мою шею в свои лапы, нежно терся своим носом о мой и лизал меня своим маленьким розовым язычком, шершавым, как напильник, все время издавая короткие нечленораздельные звуки, которые выражали так же ясно, как любые слова, его полное удовлетворение тем, что я снова с ним. После этих ласк он устраивался на спинке кровати и спал там, тщательно балансируя, словно птица на ветке. Когда я просыпалась, он спускался и ложился рядом со мной, пока я не вставала.

Пьеро был строг, как консьерж, в своих представлениях о том, в какое время всем порядочным людям следует возвращаться домой. Он не одобрял ничего, что было позже полуночи. В те дни у нас был небольшой кружок друзей, который мы называли «Четыре свечи» — свет в месте наших встреч ограничивался четырьмя свечами в серебряных подсвечниках, расставленными по четырем углам столов. Иногда беседа становилась настолько оживленной, что я совершенно забывала о времени, и два или три раза Пьеро ждал меня до двух часов ночи. Однако через некоторое время мое поведение в этом отношении перестало ему нравиться, и он уходил спать без меня. Я была тронута этим немым протестом против моего невинного времяпрепровождения и с тех пор стала приходить домой ровно в двенадцать часов. Тем не менее Пьеро еще некоторое время хранил память о моей провинности; он ждал, чтобы проверить искренность моего раскаяния, но, убедившись, что мое исправление было чистосердечным, он соизволил вернуть меня в свою милость и возобновил свой ночной пост в прихожей.

Завоевать дружбу кошки — дело трудное. Кошка — философское, методичное, спокойное животное, приверженное своим привычкам, любящее порядок и чистоту, и она нелегко дарит свою дружбу. Если вы достойны ее привязанности, кошка станет вашим другом, но никогда — рабом. Она сохраняет свою свободу воли, даже когда любит, и не станет делать для вас то, что считает неразумным; но если она однажды отдается вам, то с таким абсолютным доверием, с такой верностью в привязанности. Она становится спутником ваших часов одиночества, меланхолии и труда. Она проводит целые вечера у вас на коленях, издавая свое довольное мурлыканье, счастливая быть с вами и оставляя компанию животных своего вида. Тщетно мелодичное мяуканье на крыше приглашает ее на одну из тех кошачьих вечеринок, где рыбьи кости играют роль чая и пирожных; ее не соблазнить уйти от вас. Посадите ее на пол, и она снова запрыгнет к вам с каким-то воркующим звуком, похожим на мягкий упрек; а иногда она будет сидеть на ковре перед вами, глядя на вас глазами такими тающими, такими ласковыми и такими человеческими, что они почти пугают вас, ибо невозможно поверить, что в них нет души.

У Дона Пьерро де Наварра была возлюбленная той же породы и такой же белоснежной чистоты, как он сам. Горностай показался бы желтым рядом с Серафитой, ибо именно так звали это прелестное создание, в честь сведенборгианского романа Бальзака. Серафита была мечтательного и созерцательного нрава. Она могла часами сидеть на подушке совершенно неподвижно, не спя, и следить глазами, в восторге внимания, за зрелищами, невидимыми для простых смертных. Ласки были ей приятны, но она отвечала на них весьма сдержанно и только тем лицам, которых удостаивала своего редко проявляемого уважения. Она любила роскошь, и ее всегда можно было найти на самом красивом кресле или коврике, который лучше всего подчеркивал ее белоснежную шерсть. Она уделяла много времени своему туалету, ее блестящая шубка тщательно приглаживалась каждое утро. Она умывалась лапкой и вылизывала каждый атом своей шерсти розовым язычком, пока та не начинала сиять, как новое серебро. Когда кто-нибудь прикасался к ней, она мгновенно стирала все следы контакта; она не выносила, когда ее ерошили. Ее элегантность и утонченность напоминали об аристократизме, и среди своих сородичей она была как минимум герцогиней. Она наслаждалась ароматами, совала нос в букеты, покусывала надушенные платки с легкими спазмами удовольствия и расхаживала среди флаконов с духами на туалетном столике, обнюхивая их пробки; без сомнения, она воспользовалась бы пуховкой, если бы ей позволили. Такой была Серафита, и никогда еще кошка не оправдывала свое поэтическое имя более полно. Должна упомянуть здесь, что во времена «Белой династии» я также была счастливой обладательницей семейства белых крыс, и что кошки, всегда считавшиеся их естественными, неизменными и непримиримыми врагами, жили в полном согласии с моими ручными грызунами. Крысы никогда не проявляли ни малейшего недоверия к кошкам, а кошки никогда не предавали их доверия. Дон Пьерро де Наварр был очень привязан к ним. Он часами сидел рядом с их клеткой, наблюдая за их играми, и если дверь комнаты, в которой их оставляли, случайно оказывалась закрытой, он царапался и тихо мяукал, пока кто-нибудь не приходил открыть ее и позволить ему воссоединиться со своими маленькими белыми друзьями, которые часто выходили из клетки и спали рядом с ним. Серафита, которая была более сдержанного и высокомерного нрава и которой не нравился мускусный запах белых крыс, не принимала участия в их играх; но она никогда не причиняла им вреда и позволяла им проходить мимо себя, не выпуская когтей.

Дон Пьерро де Наварр, прибывший из Гаваны, требовал тепличной температуры: и она всегда была в его собственных покоях. Дом, однако, был окружен обширными садами, разделенными перилами, через которые кошки могли легко перелезать, и в этих садах росли деревья, населенные множеством птиц. Пьеро часто пользовался открытой дверью, чтобы выйти вечером и поохотиться в мокрой траве и на цветочных клумбах: и, поскольку его мяуканье под окнами, когда он хотел вернуться, не всегда будило спящих в доме, ему часто приходилось оставаться на улице до утра. Его грудь была слабой, и в одну очень холодную ночь он простудился, что быстро переросло в чахотку. После года кашля бедный Дон Пьерро исхудал до скелета, а его шерсть, некогда такая шелковистая, стала тусклой, жесткой и белой. Его большие прозрачные глаза казались неестественно огромными на осунувшемся лице: розовый цвет его маленького носа поблек, и он медленно волочился вдоль солнечной стороны стены с меланхоличным видом, глядя на желтые осенние листья, которые танцевали и кружились на ветру. Нет ничего более трогательного, чем больное животное: оно переносит страдания с такой кроткой и печальной покорностью. Мы делали все возможное, чтобы спасти Пьеро: приходил искусный врач, щупал его пульс, прослушивал легкие и прописал ослиное молоко. Он охотно пил прописанный напиток из своего особого фарфорового блюдца. Часами он лежал, вытянувшись у меня на коленях, как тень сфинкса. Я чувствовала его позвоночник под кончиками пальцев, как бусины четок, и он пытался ответить на мои ласки слабым мурлыканьем, напоминавшим предсмертный хрип. В день своей смерти он лежал на боку, тяжело дыша, и вдруг, собрав последние силы, поднялся и подошел ко мне. Его большие глаза были широко открыты, и он смотрел на меня с выражением такой сильной мольбы, взглядом, который, казалось, говорил: «Спаси меня, спаси меня, ты, кто человек». Затем он сделал несколько нетвердых шагов, его глаза остекленели, и он упал, издав такой жалобный крик, такой страшный и полный муки, что я онемела и застыла от ужаса. Его похоронили в глубине сада под белой розой, которая до сих пор отмечает место его погребения. Три года спустя Серафита умерла и была похоронена рядом с Доном Пьерро. С ней «Белая династия» угасла, но не семья. У этой белоснежной пары было трое детей, которые были черны, как чернила. Пусть объяснит эту тайну тот, кто сможет. Котята родились в первые дни великой славы «Отверженных» Виктора Гюго, когда все говорили о новом шедевре, и имена персонажей из него были у всех на устах. Двух маленьких существ мужского пола назвали Анжольрас и Гаврош, а их сестра получила имя Эпонина. Они были очень хорошенькими, и я приучила их бегать за маленьким бумажным шариком и приносить его мне, когда я бросала его в угол комнаты. Со временем они стали следовать за шариком до самого верха книжного шкафа или выуживать его из-за коробок или со дна фарфоровых ваз своими изящными маленькими лапками. По мере взросления они стали пренебрегать этими легкомысленными забавами и приобрели философское и медитативное спокойствие, которое является истинным темпераментом кошки.

Для глаз невнимательного и равнодушного наблюдателя три черные кошки — это просто три черные кошки, но те, кто действительно знаком с животными, знают, что их физиономия так же разнообразна, как и у человеческого рода. Я была прекрасно способна различать эти маленькие мордочки, черные, как маска Арлекина, и освещенные изумрудными дисками с золотыми отблесками. Анжольрас, который был гораздо красивее двух других, отличался широкой львиной головой и густыми усами, сильными плечами и великолепным пушистым хвостом. В его облике было что-то театральное и претенциозное, как в позе популярного актера. Его движения были медленными, волнообразными и величественными: он был настолько осмотрителен в том, куда ставит лапы, что всегда казался идущим среди стекла и фарфора. Его характер отнюдь не был стоическим, и он был слишком неравнодушен к еде, чтобы его одобрил его тезка. Умеренный и суровый Анжольрас наверняка сказал бы ему, как ангел сказал Сведенборгу: «Ты слишком много ешь». Я поощряла его гастрономические вкусы, и Анжольрас достиг весьма необычных размеров и веса.

Гаврош был удивительно смышленым котом, и это было видно. Он был поразительно активен, а его повороты, виражи и кувырки были очень комичны. Он был богемного темперамента и любил сомнительные компании. Так, он иногда компрометировал достоинство своего происхождения от прославленного Дона Пьерро де Наварра, гранда Испании первого класса, и маркизы доньи Серафиты, аристократической и высокомерной особы. Иногда он возвращался из своих экспедиций на улицу в сопровождении изможденных, голодных товарищей, которых он подбирал во время своих странствий, и самодовольно стоял рядом, пока они в дикой спешке и в страхе быть разогнанными метлой или струей воды пожирали содержимое его миски с едой. У меня иногда возникало искушение сказать Гаврошу: «Хорошеньких же ты друзей себе находишь», но я воздерживалась, ибо, в конце концов, это была милая слабость: он мог бы съесть свой обед в полном одиночестве.

Интересная Эпонина была более стройной и грациозной, чем ее братья, и была необычайно чувствительным, нервным и электрическим животным. Она была страстно привязана ко мне и с совершенным изяществом и приличием принимала гостей в моем уединенном жилище. Когда звонил колокольчик, она спешила к двери, встречала посетителей, провожала их в салон, усаживала на места, разговаривала с ними — да, разговаривала, с помощью маленьких воркований, бормотаний и криков, совсем не похожих на язык, который кошки используют между собой, и которые граничили с членораздельной человеческой речью. Что она говорила? Она говорила совершенно ясно: «Не будьте нетерпеливы: посмотрите картинки или поговорите со мной, если я вас развлекаю. Мой хозяин идет вниз». При моем появлении она скромно удалялась в кресло или в угол к пианино и слушала разговор, не прерывая его, как воспитанное животное, привыкшее к хорошему обществу.

Интеллект, тонкий нрав и общительность Эпонины привели к тому, что ее по общему согласию возвели в достоинство личности, ибо разум, высший инстинкт, явно управлял ее поведением. Это достоинство давало ей право есть за столом, как человеку, а не в углу на полу, из блюдца, как животному. У Эпонины был стул рядом со мной за завтраком и обедом, но, учитывая ее размер, ей было позволено класть передние лапы на стол. Ей сервировали место, правда, без ножа и вилки, но со стаканом, и она регулярно проходила весь обед, от супа до десерта, ожидая своей очереди, чтобы ее угостили, и вела себя с тихой благопристойностью, которой большинство детей могли бы с пользой подражать. При первом же звонке колокольчика она появлялась, и когда я входила в столовую, она уже была на своем посту, выпрямившись на стуле, передние лапы на краю скатерти, и подставляла свой гладкий лобик для поцелуя, как воспитанная маленькая девочка, которая была ласково вежлива с родственниками и пожилыми людьми. Когда у нас обедали друзья, Эпонина всегда знала, что ожидаются гости. Она смотрела на свое место, и если рядом с ее тарелкой лежали нож, вилка и ложка, она немедленно отворачивалась и садилась на табурет у пианино, свое неизменное убежище. Пусть те, кто отрицает наличие разума у животных, объяснят, если смогут, этот маленький факт, на первый взгляд такой простой, но содержащий в себе целый мир индукции. По присутствию рядом с ее тарелкой тех приборов, которыми может пользоваться только человек, наблюдательная и рассудительная кошка заключала, что она должна в этом случае уступить место гостю, и спешила это сделать. Она никогда не ошибалась: только когда гостем был человек, которого она знала и любила, она запрыгивала ему на колени и выпрашивала кусочек с его тарелки своими грациозными ласками. Она пережила своих братьев и была моим дорогим спутником в течение нескольких лет... Такова хроника «Черной династии».

Хотя кошкам нет места в Библии, их враги, воспевающие хвалу собаке, также не могут найти там большого преимущества: ибо это превосходнейшее животное упоминается там отнюдь не в комплиментарном ключе — «А вне — псы и чародеи».

Великий пророк Аллаха, однако, знал толк в хороших кошках. «Муэзза» даже внесла свою небольшую лепту в развитие магометанской системы: разве не сидела она, свернувшись калачиком в рукаве своего хозяина, и своим мягким мурлыканьем не успокаивала и не углубляла его размышления? И разве не заставляла она его мечтать так долго, что в конце концов сама утомилась и уснула в его широком рукаве; после чего разве не отрезал Магомет свой рукав, предпочтя сделать это, нежели потревожить любимую Муэззу, чувствуя, что должен заниматься делами своего Аллаха? Каирские няни рассказывают эту историю своим маленьким подопечным по сей день.

У кардинала Ришелье тоже было много котят; и, угрюмый и раздражительный, он находил в них большое развлечение. Его любовь к ним, однако, была не той бескорыстной любовью, которая побудила Магомета отрезать свой рукав, а просто эгоистичным желанием скоротать время. Его не интересовал этот интереснейший процесс — превращение котенка в кошку и изучение его индивидуальности, которое известно только настоящему любителю кошек. Ибо о нем записано, что, как только его питомцам исполнялось три месяца, он отправлял их прочь, очевидно, не заботясь куда, и заводил новых.

М. Шанфлёри, однако, считает возможным, что эта история о Ришелье может не иметь под собой реальных оснований. Он ссылается на тот факт, что Монкриф не говорит ни слова о страсти знаменитого кардинала к этим существам; но он говорит: «Всем известно, что у одного из величайших министров, когда-либо бывших у Франции, М. Кольбера, всегда было несколько котят, игравших в том самом кабинете, где зародилось так много учреждений, как почетных, так и полезных для нации». Может ли быть, что Ришелье приписали добродетели Кольбера?

В различных частях «Мемуаров» Шатобриана можно найти панегирики кошке. Его любовь к ним была настолько известна, что даже когда его другие чувства и интересы угасали с возрастом и дряхлостью, его привязанность к кошкам оставалась сильной до самого конца. Эта любовь стала хорошо известна всем его сверстникам, и однажды во время посольства в Риме Папа подарил ему кошку. Его назвали «Мичетто». По словам биографа Шатобриана, М. де Марселюса, «кошка Папы Льва XII не могла не появиться в описании того домашнего очага, где я так часто видел его греющимся. На самом деле Шатобриан увековечил своего любимца в очерке, который начинается словами: «Мой спутник — большая кошка серовато-рыжего цвета». Этот церковный питомец всегда был величественным и внушительным в манерах, всегда осознавая, что был подарком суверенного понтифика и должен поддерживать огромный вес репутации. Он имел обыкновение поглаживать хвост, когда хотел дать знать мадам Рекамье, что устал.

«Я люблю в кошке, — сказал Шатобриан М. де Марселюсу, — тот независимый и почти неблагодарный нрав, который не дает ей привязываться к кому-либо: безразличие, с которым она переходит из салона на крышу дома. Когда вы ласкаете ее, она, конечно, вытягивается и выгибает спину: но это вызвано физическим удовольствием, а не, как в случае с собакой, глупым удовлетворением от любви и верности хозяину, который в ответ пинает ее. Кошка живет одна, не нуждается в обществе, не подчиняется, если не хочет, притворяется спящей, чтобы видеть яснее, и царапает все, что может поцарапать. Бюффон оклеветал кошку: я тружусь над ее реабилитацией и надеюсь сделать из нее довольно сносное животное, по нынешним временам».

Кардинал Уолси, лорд-канцлер Англии, был еще одним любителем кошек, и его великолепная кошка сидела в мягком кресле рядом с ним в зените его гордости и власти, единственная в том избранном кругу, кто не был обязан надевать парик и мантию, исполняя судебные обязанности. Затем был Бухаки, гордая фиванская кошка, которая носила золотые серьги, сидя у ног царя Хана, своего владельца, возможно, но не хозяина, и чье изображение в гробнице Хана в некрополе Фив, между ног хозяина в статуе, является одним из самых древних изображений кошки. И Сент-Бёв, чья кошка имела обыкновение бродить по его письменному столу и сидеть или лежать на драгоценных рукописях, к которым никому другому не разрешалось прикасаться; лестно знать, что у великого француза и у меня есть одна общая привычка; и мисс Репплье тоже признается в этом. «Но у Сент-Бёва, — говорит она, — вероятно, было достаточно места, отведенного для собственного комфорта и удобства. У меня его нет; и красиво окольцованный хвост Агриппины, хлопающий по моей рукописи, отвлекает мое внимание и ставит под угрозу аккуратность моего почерка». И даже сейчас, когда я пишу эти страницы, дочь Красавицы Джейн лежит на моей рукописи и с любовью смотрит на меня, пока я работаю.

Джулиан Готорн — еще один писатель, чья кошка сопровождает его в рабочие часы. В этой связи мы не должны забывать М. Брассера Виртгена, исследователя естественной истории, который пишет о своей кошке: «Моя привычка читать, — говорит он, — которая разделяла нас в наших собственных мыслях, очень сильно настроила мою кошку против моих книг. Иногда ее маленькая головка проецировала свой профиль на страницу, которую я изучал, как будто она пыталась обнаружить, что же так поглощает меня: несомненно, она не понимала, почему я должен искать свое счастье вне присутствия преданного сердца. Ее забота была не менее очевидна, когда она приносила мне крыс или мышей. В этом случае она действовала точно так, как если бы я был ее сыном: притаскивала к моим ногам огромных крыс, еще находящихся в предсмертных судорогах: и ею, очевидно, руководила логика, когда она предлагала мне добычу, соразмерную моему размеру, ибо она никогда не преподносила такой крупной дичи своим котятам. Ее ласковое внимание неизменно вызывало у нее сильное разочарование. Положив плоды своей охотничьей экспедиции к моим ногам, она, казалось, была глубоко уязвлена моим безразличием к столь восхитительному угощению».

То, что у Тассо была кошка, мы знаем, потому что он написал ей сонет. Кошки Альфреда де Мюссе воспеваются в его стихах. Ходж доктора Джонсона много лет занимал мягкое место в сердце грубого старого ученого. И разве все не слышали, как знаменитый доктор Джонсон носил устриц для своего любимого Ходжа, чтобы слуги не возражали против хлопот и не вымещали свое недовольство на его любимце?

Нельзя забыть и сэра Исаака Ньютона и его кошек: разве не утверждают, что великий человек прорезал в двери своего сарая два отверстия, одно для матери, а другое, поменьше, для котенка?

Байрон любил кошек: в своем поместье в Равенне у него их было пять. Знаменитый портрет Харриет Мартино работы Дэниела Маклиса изображает эту достойную женщину сидящей перед камином и поворачивающей лицо, чтобы принять ласку своей любимой кошки, ползущей к месту отдыха на плече своей хозяйки.

Хотя Лафонтен в своих баснях демонстрирует такое тонкое понимание их характера и повадок, сомнительно, чтобы он искренне любил кошек. Но его подруга и покровительница, герцогиня Бульонская, была настолько предана им, что попросила поэта сделать для нее собственноручную копию всех своих басней, в которых появляется кошечка. Тетрадь, в которой они были написаны, была обнаружена несколько лет назад среди бумаг Бульонских.

Говорят, Бодлер никогда не мог пройти мимо кошки на улице, не остановившись, чтобы погладить и приласкать ее. «Много раз, — говорил Шанфлёри, — когда мы гуляли вместе, мы останавливались, чтобы посмотреть на кошку, роскошно свернувшуюся в куче свежего белого белья, наслаждаясь чистотой только что выглаженных тканей. В какие приступы созерцания мы впадали перед такими окнами, в то время как кокетливые прачки принимали позы у гладильных досок, под ошибочным впечатлением, что мы любуемся ими». Также рассказывали о Бодлере, что, «приходя впервые в дом, он беспокоен и неспокоен, пока не увидит домашнюю кошку. Но когда он видит ее, он берет ее на руки, целует и гладит, и настолько полностью поглощен ею, что не отвечает на то, что ему говорят».

Известная любовь профессора Хаксли к кошкам была увлечением, которое он разделял с Полем де Коком, романистом, который одно время держал в своем доме до тридцати кошек. Множество описаний их можно найти разбросанными по его романам. Его главный любимец, Фромантен, прожил с ним одиннадцать лет.

Пьер Лоти написал очаровательную и очень трогательную историю двух своих кошек — Муметт Бланш и Муметт Шинуаз — которую все истинные любители кошек должны обязательно прочитать.

Поэт Алджернон Суинберн предан кошкам. Его любимицу зовут Атосса. Роберт Саути был страстным любителем кошек. Большинство людей читали его письмо к своему другу Бедфорду, в котором он сообщал о смерти одной из них. «Увы, Гросвенор, — писал он, — сегодня бедный Рампел был найден мертвым, прожив такую долгую и счастливую жизнь, какой только могла пожелать кошка, если кошки формируют желания на этот счет. Его полные титулы: Благороднейший, эрцгерцог Рампельштильцхен, Маркус Макбум, граф Томлефнань, барон Крысолов, Мяукальщик и Царапальщик. В Кошачьей стране должен быть придворный траур, и если Дракон (ваша любимая кошка) наденет черную ленту на шею или траурную повязку a la militaire на одну из своих передних лап, это будет лишь подобающим знаком уважения». Затем поэт-лауреат добавляет: «Я верю, что каждый из нас, включая слуг, больше сожалеет о его потере, или, скорее, больше тронут ею, чем кто-либо из нас хотел бы признаться».

Джош Биллингс назвал своего любимого кота Уильямом, потому что считал, что никакое более короткое имя не соответствует достоинству его характера. «Бедный старик, — заметил он однажды другу, — у него теперь припадки, поэтому я называю его Фиц-Уильям».

ГЛАВА VI

CONCERNING CATS IN ENGLAND

Если растущая любовь к кошкам в этой стране приносит пользу кошачьему роду в целом, то они должны благодарить за это англичан. Ибо некоторые кошки в Англии ценятся так высоко, что это кажется нелепым для неискушенных американцев. На одной выставке кошек и птиц, проходившей в Хрустальном дворце под Лондоном, некоторые кошки оценивались в три тысячи пятьсот фунтов стерлингов ($17 500) — столько же, сколько стоит первоклассная скаковая лошадь.

Более четверти века в Хрустальном дворце и Вестминстерском аквариуме проводились Национальные выставки кошек, которые дали большой стимул к разведению породистых кошек, и «питомники», где выращиваются дорогие кошки и котята, распространены по всей стране.

Англия также первой начала заботиться о потерянных и брошенных кошках и собаках. В Баттерси есть Временный приют для этих несчастных, где находят кров и пищу от двадцати до двадцати пяти тысяч собак и кошек. Цели этого приюта, который содержится исключительно на добровольные пожертвования, — возвращать потерянных питомцев владельцам, находить подходящие дома для невостребованных кошек и собак и безболезненно усыплять бесполезных и больных животных. Там есть просторный кошачий дом, где питомцев можно оставить на время отсутствия владельцев; и отдельный дом, где потерянные и брошенные кошки находят приют, корм и добрый уход.

Задолго до того, как Уиттингтон стал лорд-мэром Лондона, кошки были популярны в Англии: разве закон не защищал их? Что касается правдивости истории о кошке Уиттингтона, то по этому поводу велись жаркие дискуссии. Хотя Уиттингтон жил примерно с 1360 по 1425 год, история, по-видимому, была довольно широко принята в течение трехсот лет после его смерти. До сих пор существует его портрет, где он одной рукой держит кошку, а когда его старый дом был перестроен в недавнее время, в нем был найден резной камень, изображающий мальчика с кошкой на руках. Утверждается, что было найдено несколько подобных сказок, в которых герои в разных странах начинали наживать состояние, продавая кошку. Но поскольку крысы и мыши были тогда чрезвычайно распространены, а было доказано, что одна пара крыс за три года размножится до более чем шестисот тысяч, которые съедят столько же, сколько шестьдесят четыре тысячи человек, почему бы кошку не считать роскошью даже для королевского дворца? Аргумент о том, что кошка Уиттингтона была «котом» (cat), или судном, используемым для перевозки угля, опровергается тем фактом, что никаких сведений о таких судах во времена Уиттингтона найти невозможно, а также тем, что торговля углем началась в Европе лишь некоторое время спустя. И действительно, нет ничего невероятного в истории о том, что в то время, когда котенок, достаточно большой, чтобы убивать мышей, стоил в Англии четыре пенса, такое животное, привезенное в кишащую крысами страну, где нет кошек, могло быть продано за сумму, достаточную для того, чтобы предприимчивый юноша начал торговлю. Конечно, начала некоторых наших собственных железнодорожных королей и финансистов могут показаться сомнительными будущим поколениям.

Это красивая история — история Уиттингтона; как он поднялся с простого кухонного мальчишки в четырнадцать лет до «трижды лорд-мэра Лондона». Согласно тому, что претендует на звание подлинных документов, история — это нечто большее, чем детская сказка, и гласит следующее: бедный Дик Уиттингтон родился в Шропшире у таких бедных родителей, что мальчик, будучи амбициозным, ушел из дома в четырнадцать лет и пешком дошел до Лондона, где был принят в больницу Святого Иоанна в Клеркенвелле на низшую должность. Настоятель, заметив его хорошее поведение и прилежание, проникся к нему симпатией и устроил его на работу в дом мистера Фицуоррена на Тауэр-Хилл. Некоторое время его перспективы на этом месте не улучшались; он был всего лишь кухонным мальчишкой, над которым насмехались и которого не любили повар и другие слуги. Добавьте к этому тот факт, что невероятный рой мышей и крыс кишел в жалкой комнате, где он спал, и кажется, что он действительно был «бедным Ричардом». Однако в один счастливый день ему пришла в голову идея купить кошку, и по счастливой случайности ему удалось за несколько дней заработать пенни или два, начищая сапоги гостю дома. В тот день он встретил женщину, продававшую кошку, и после некоторых торгов (ибо она просила больше денег, чем было у мальчика во всем мире), Дик Уиттингтон принес свою кошку домой и посадил ее в шкаф или кладовку, выходящую из его комнаты. Той ночью, когда он лег спать, он выпустил кошку из шкафа, и она, очевидно, получила «массу удовольствия»; ибо, согласно этим подлинным свидетельствам, «она уничтожила всех паразитов, которые осмеливались появиться». Некоторое время после этого она проводила дни в шкафу (скрываясь от повара), а ночи — в ловле мышей.

А потом произошли перемены. Мистер Фицуоррен снаряжал судно в Алжир и любезно предложил всем своим слугам возможность отправить что-нибудь для обмена с туземцами. У бедного Дика не было ничего, кроме кошки, но коммерческий инстинкт был уже тогда силен в нем, и с предприимчивостью, достойной ранних усилий любого из наших self-made men, он решил отправить ее и, соответственно, поместил ее, «пока слезы обильно текли по его щекам», в руки капитана судна. Она, должно быть, была самой примерной кошкой, ибо к тому времени, как они достигли Алжира, капитан был настолько привязан к ней, что не позволял никому, кроме себя, прикасаться к ней. Даже он, однако, не ожидал превратить ее в деньги; но возможность вскоре представилась.

На государственном банкете, устроенном Деем, капитан и его офицеры были удивлены, заметив, что крысы и мыши свободно бегают туда-сюда, воруя половину изысканной еды, разложенной на ковре; и это было обычным, повседневным явлением. Капитан увидел свою, или Уиттингтона, возможность и заявил, что знает верное средство от такого положения дел; после чего его пригласили на обед на следующий день, на который он принес кошку, и последовал естественный результат. Это внезапное и быстрое истребление вредителей привело Дея и его двор в полубезумный восторг; и капитан, который, должно быть, был первоначальным прародителем янки, заключил выгодную сделку, притворившись, что не хочет расставаться с кошкой, так что Дей в конце концов «отправил на борт его корабля отборные товары, состоящие из золота, драгоценностей и шелков».

Тем временем дела у юноши, которому суждено было стать не только лорд-мэром Лондона, но и предметом зависти и восхищения будущих поколений, шли все хуже и хуже; и он решил сбежать со своего места. Он так и сделал, но по пути к более сельским пейзажам он сел на камень у подножия Хайгейт-Хилл (камень, который до сих пор отмечен как «Камень Уиттингтона») и остановился, чтобы поразмыслить о своих перспективах. Его мысли вернулись к дому, который он покинул, где у него было по крайней мере вдоволь еды, и, хотя «подлинные отчеты» используют много слов, чтобы сказать нам об этом, мальчик тосковал по дому. В этот момент до него донесся звук колоколов Боу, и его юношескому воображению показалось, что они зовут его обратно:—

«Вернись, вернись, Уиттингтон; Трижды лорд-мэр Лондона».

Так гласит старая сказка. Во всяком случае, мальчик отказался от идеи бегства и вернулся в дом мистера Фицуоррена. На вторую ночь после этого хозяин послал за ним в разгар одной из тирад повара, и, придя в «гостиную», он был извещен о своем внезапном богатстве; потому что, в дополнение ко всей остальной удаче, тот капитан оказался честным человеком. А потом он занялся торговлей, женился на дочери мистера Фицуоррена, стал лорд-мэром Лондона и жил еще счастливее, чем в большинстве сказок. И все, даже повар, восхищались и любили его после того, как у него появились деньги и положение, как это случалось и вне сказок.

Независимо от того, обязаны ли кошки в Англии своим положением сегодня истории Уиттингтона, несомненно, что у них там больше по-настоящему ценящих их друзей, чем в любой другой стране. Чем старше мы становимся в утонченности цивилизации, тем больше мы ценим породистую кошку. В Англии давно существует обычай регистрировать родословную кошек так же тщательно, как это делают любители собак в нашей стране со своими породистыми питомцами. Некоторое описание Племенной книги и Регистра Клуба кошек можно найти в следующей главе. Королева Виктория, принцесса Уэльская и, конечно, многие члены знати — любители кошек, и, несомненно, этот факт влияет на общие настроения в Англии.

Среди самых преданных английских поклонников кошек — достопочтенная миссис Макларен Моррисон, которая является счастливой обладательницей некоторых из самых совершенных собак и кошек, когда-либо украшавших выставочный ринг. Она живет в Кепвик-парке, в своем величественном доме в Йоркшире — прекрасном месте, откуда открывается восхитительный вид на живописный Уэстморленд с одной стороны, а с другой — на три стороны, окруженном и защищенном холмами и пустошами. Некоторые из ее питомцев, однако, ездят с ней в ее квартиру в Куин-Эннс-Мэншнс и даже в ее резиденцию в Калькутте. Именно в Кепвик-парке у миссис Макларен Моррисон находятся ее знаменитые «питомники». Здесь есть великолепные голубые, черные, серебристые и красные персы; белоснежные красавцы с голубыми глазами; великолепно отмеченные английские полосатые кошки (табби); красивые голубые русские кошки с их сверкающими глазами цвета желтого топаза; некоторые китайские кошки с их длинными клиновидными головами, ярко-золотыми глазами и блестящей короткошерстной черной шерстью; и пара японских кошек, чисто белых и абсолютно без хвостов. Одним из самых красивых экземпляров кошачьего рода, когда-либо виденных, является ее голубой перс, чемпион Монарх, который в 1893 году, будучи котенком, выиграл золотую медаль в Хрустальном дворце, присужденную за лучшую пару котят на выставке, а в следующем году — Кубок Бересфорда на выставке Cruft's Show за лучшую длинношерстную кошку, помимо получения многих других наград. Среди других известных призеров — чемпионы Сноуболл и Форгет-ми-нот, оба чисто белые, с прекрасными бирюзово-голубыми глазами. О чемпионе Низаме (ныне покойном) известный английский авторитет по кошкам, мистер А.А. Кларк, сказал, что у него была самая грандиозная голова из всех кошек, что он когда-либо видел. Низам был идеальным экземпляром этой редкой и деликатной породы кошек — чистокровной шиншиллы. Бесчисленные котята, резвящиеся весь день напролет, достойны искусства мадам Генриетты Роннер, и можно часами бродить по этим восхитительным и очень комфортабельным питомникам, наблюдая за их играми. Нежная хозяйка этого прекрасного и интереснейшего владения, сама достопочтенная миссис Макларен Моррисон, — одна из самых привлекательных и очаровательных женщин нашего времени, которая к своей большой личной красоте добавляет все очарование умственной культуры и многочисленных путешествий. Она превратила Кепвик-парк в настоящий «Дом Красоты» с редкими диковинками и сокровищами искусства, собранными с ее безупречным вкусом во многих странах, где она побывала, и это так же интересно и приятно для знатока, как и для любителя животных. Миссис Макларен Моррисон выставляет своих питомцев на всех выставках кошек, часто заявляя до двадцати пяти кошек. Другие английские дамы, которые широко выставляются, — миссис Херринг из Лесток-хауса и мисс Кокберн Дикинсон из Суррея. Чемпион Джимми миссис Херринг очень известен как обладатель первых призов на многих выставках. Это короткошерстный, изысканно отмеченный серебристый табби, оцениваемый в две тысячи фунтов ($10 000).

Еще одна кошачья знаменитость, также хорошо известная завсегдатаям английских выставок кошек, — это великолепный и колоссальный Блу Бой мадам Л. Портье, чье первое появление на этом свете состоялось в день, священный для Святого Патрика, в 1895 году. У него прекрасная родословная, и он был выращен самой мадам Портье. Блу Бой начал свою карьеру в качестве выставочного кота, или, скорее, котенка, в возрасте трех месяцев, когда он был удостоен первого приза, и когда судья сказал его хозяйке, что если он оправдает свои ранние обещания, то станет грандиозным котом. Это он и сделал, и теперь является одним из лучших экземпляров своего вида в Англии. Он весит более семнадцати фунтов, и на его клетке на выставочном стенде всегда прикреплена просьба: «Пожалуйста, не поднимайте этого кота за шею; он слишком тяжелый». У него длинная темно-голубая шерсть с воротником более светлого оттенка и блестящие глаза цвета топаза. Блу Бой уже получил множество призов. Он кастрированный кот и один из тех счастливых котов, у которых в выставочных каталогах после имен стоит пометка «Не продается».

Прекрасному длинношерстному Патрику Блу миссис К. Хилл выпала честь на выставке в Хрустальном дворце в 1896 году получить подписанную и вставленную в рамку фотографию принца Уэльского, подаренную Его Королевским Высочеством за лучшую длинношерстную кошку на выставке, независимо от пола или национальности. Помимо приза, врученного принцем, Патрик Блу был гордым обладателем Кубка Бересфорда за лучшую голубую длинношерстную кошку и Индийской серебряной чаши за лучшего перса. Он также родился в День Святого Патрика, отсюда и его имя. Он был выведен миссис Блэр Маконочи, его отец, Блу Руин I, был знаменитым золотым медалистом. Его мать, Сильвия, принадлежащая миссис Маконочи, никогда не выставлялась, ее сильной стороной был ее прекрасный окрас, который наиболее удачно воспроизведен в ее идеальном сыне. Патрик Блу обладает всеми многочисленными прелестями избалованного кота и, несомненно, был одним из главных аттракционов первой Чемпионской выставки Национального клуба кошек в 1896 году.

Сильвер Лэмбкин — еще одна очень известная английская кошка, принадлежащая мисс Грешем из Суррея. Принцесса Рани, принадлежащая мисс Фриленд из Моттисфонта, близ Ромни; чемпион Саутси Гектор, принадлежащий мисс Сэнгстер из Саутси; чемпионы Принц Виктор и Шелли из Кингсвуда (оба из которых получили массу призов) — другие известные английские кошки.

Топсо, великолепный серебристый табби-самец, принадлежащий мисс Андерсон Лик из Дингли-Хилл, одно время был лучшим длинношерстным серебристым табби в Англии и получил приз по этому поводу в 1887 году; его сыновья, дочери, внуки и внучки с тех пор получали призы в Хрустальном дворце в классах серебристых табби.

Леди Маркус Бересфорд последние пятнадцать лет сделала разведение и выращивание кошек настоящим бизнесом. В Бишопсгейте, недалеко от Эгама, у нее находится, без сомнения, лучший питомник. «Ко мне поступают заявки со всех концов света на моих кошек и котят, — сказала леди Маркус в разговоре о своем хобби, — и я могу сказать вам, что во многом именно поэтому я основала Клуб кошек, целью которого является общее благополучие кошек и улучшение породы. Мои питомники были основаны в 1890 году, и одно время у меня было до 150 кошек и котят. Некоторые из моих питомцев живут в хорошеньком коттедже, увитом лианами, который вполне можно было бы назвать «Кошачьим коттеджем». На обустройство комнат не было пожалено средств, и все предусмотрено для тепла и вентиляции. Одна комната отведена для девушки, которая полностью берет на себя заботу о кошках и их кормление. У нее есть мальчик, который работает с ней и выполняет более грубую работу. Есть небольшая кухня для приготовления еды для кошек, и она оснащена всем необходимым. На стенах есть полки для белых эмалированных мисок и тарелок, используемых для еды. Есть аптечка, в которой есть все необходимое для быстрого и эффективного лечения в случае, если кошка заболеет. На стене висит список имен и полное описание всех обитателей питомника, а также свод правил, которые должны соблюдать как кошки, так и их смотрители. Эти правила не игнорируются, и это дань уважения интеллекту кошки — видеть, как тщательно кошка может стать восприимчивой к дисциплине, если ей однажды дать понять, из чего эта дисциплина состоит.

Затем есть садовый питомник. Мне кажется, он самый красивый из всех. Он весь в розах и плюще. В нем три комнаты, оборудованные полками и всеми прочими удобствами, которые могут способствовать комфорту и развлечению кошек. Помещения для котов устроены наиболее основательно, поскольку я уделила им всё возможное внимание. У каждого кота есть отдельные спальные апартаменты, закрытые сеткой, с пристроенным «выгулом». Рядом находится большой квадратный травяной «выгул», где каждый джентльмен совершает свою ежедневную, но одиночную прогулку. Одно из строгих правил питомника гласит, что двух котов ни в коем случае нельзя оставлять вместе, и я знаю, что если бы с моими кошками это правило не соблюдалось — как в букве, так и в духе, — это был бы случай из разряда «нашла коса на камень».

Я стараюсь разнообразить рацион своих кошек насколько это возможно. В один день у нас будут аппетитнейшие миски с рыбой и рисом. В положенное время вы можете увидеть, как они стоят на кошачьей кухне, готовые к раздаче. В другой день эти миски будут наполнены мясным фаршем. В очень жаркую погоду в корм добавляется немало овощей. Дается швейцарское молоко, так что нет опасений, что оно скиснет. Некоторое время я держала на участке козу, молоко которой давала слабым или совсем маленьким котятам.

Я помогла многим своим небогатым друзьям заняться разведением кошек, и они убедительно доказали, как легко можно прибавить к своему доходу, не только разводя хороших персидских котят и продавая их, но и выставляя на различных выставках и получая призы. Но, конечно, на кошек, как и на всё остальное, есть своя мода. Когда я начала разводить голубых персидских кошек около пятнадцати лет назад, они были большой редкостью, и я легко могла получить по двадцать пять долларов за котенка. Сейчас эта разновидность менее востребована, а в спросе — однотонные серебристые, которых обычно называют шиншилловыми.

ГЛАВА VII

CONCERNING CAT CLUBS AND CAT SHOWS

Ежегодные выставки кошек в Англии, проводимые последовательно более четверти века, привели к созданию в 1887 году Национального клуба кошек, который неуклонно рос в численности членов и интересе к себе, а благодаря учреждению Национальной племенной книги и регистра значительно повысил стандарт кошачьих на родине. В его составе много известных людей — в качестве членов, пожизненных членов или партнеров; время от времени в почетные члены принимаются люди, выдающиеся в кошачьем мире.

Должностные лица Национального клуба кошек Англии с момента его реорганизации в марте 1898 года следующие:

Президенты: Ее Светлость герцогиня Бедфорд; лорд Маркус Бересфорд.

Вице-президенты: Лили, герцогиня Мальборо, ныне леди Уильям Бересфорд; графиня Уорик; леди Гранвиль Гордон; достопочтенная миссис Мак-Л. Моррисон; мадам Роннер; мистер Айзек Вудиуис; графиня Сефтон; леди Хотфилд; достопочтенная миссис Бретт; мистер Сэм Вудиуис; мистер Г. У. Буллок.

Председатель комитета: мистер Луис Уэйн.

Комитет: леди Маркус Бересфорд; миссис Болдинг; мистер Сидни Вудиуис; мистер Хокинс; миссис Блэр Маконохи; миссис Вэлланс; мистер Брэкетт; мистер Ф. Грешем.

Почетный секретарь и почетный казначей: миссис Стеннард Робинсон.

У этого клуба есть печать и девиз: «Красота живет добротой». Он публикует племенную книгу, в которую вносятся родословные и чемпионские титулы, соответствующие требованиям. Бесплатно записываются только победы, полученные на выставках, проводимых по правилам N.C.C. Взнос за обычную регистрацию составляет один шиллинг за кошку, а племенная книга издается ежегодно. В настоящее время в эту племенную книгу Национального клуба кошек внесено более двух тысяч кошек, форма записи выглядит следующим образом (L.F. означает длинношерстная самка; C.P. — Хрустальный дворец):

№ 1593, Мимидаци, L.F. Серебристая полосатая (табби).

Мисс Анна Ф. Гарднер, Хэмсуэлл-хаус, близ Бата, выставлялась как Мими.

Заводчик: мисс Хоу, Бриджьейт, близ Бристоля. Родилась в апреле 1893 г. Жива.

Sire, Blue Boy the Great of Islington, 1090 (Mrs H.B. Thompson).

Dam, Boots of Bridgeyate, 1225 (Miss How).

Выигранные призы — 1-е место в Билтоне, 2-е место в Хрустальном дворце (C.P.) 1893 г., класс котят.

№ 1225, Бутс из Бриджьейта. L.F. Серебристая полосатая (табби).

Мисс Э. Хоу, Бриджьейт-хаус, Уормли, Бристоль.

Former owner, Mrs. Foote, 43 Palace Gardens, Kensington.

Родилась в марте 1892 г. Жива.

Некоторые из внесенных в книгу кошек имеют записи о призах, занимающие почти полстраницы. Преимущество такой книги для владельцев кошек очевидно. Кошка, однажды внесенная в реестр, никогда не меняет свой номер, независимо от того, сколько у нее может быть владельцев, и ее имя нельзя изменить после 31 декабря года, в котором она была зарегистрирована.

Наиболее важные правила Английского национального клуба кошек приведены в сокращенном виде:

Название: «Национальный клуб кошек».

Цели: содействовать честности в разведении кошек, чтобы обеспечить чистоту каждой отдельной породы или разновидности; определять необходимую классификацию и обеспечивать принятие такой классификации заводчиками, участниками выставок, судьями и комитетами всех выставок кошек; поощрять участие в выставках и разведение путем присуждения чемпионских и других призов, а также делать всё возможное для защиты и продвижения интересов кошек и их владельцев. Национальный клуб кошек должен разработать отдельный свод правил для выставок кошек, который будет называться «Правилами Национального клуба кошек», и комитеты тех выставок кошек, которым предоставляются эти правила, должны подписать гарантию Национальному клубу кошек, обязывающую их обеспечить хорошие клетки и эффективную санитарию, а также своевременную выплату призовых денег и надлежащее судейство.

Племенная книга: Национальный клуб кошек должен вести племенную книгу.

Классы кастрированных кошек: для стерилизованных животных.

Классы котят: одиночные заявки в возрасте от трех до восьми месяцев.

Пара котят: котята любого возраста.

Пара: для двух кошек любого возраста.

Команда: для трех и более кошек любого возраста.

В Париже, хотя кошек не ценили так широко, как в Англии, интерес к ним растет, и выставки кошек теперь стали регулярным событием в Саду акклиматизации. Это наводит на мысль о социальном положении кошки во Франции. После Революции животное завоевало в этой стране «все свободы», за исключением свободы носить целый хвост, ибо во многих районах модно коротко обрезать этот хвостовой придаток.

В Париже кошек очень лелеют везде, где это возможно без лишних неприятностей с домовладельцем. Система проживания в квартирах не благоприятствует разведению кошек, ибо животное, не имея доступа ни к крышам, ни к водосточным желобам, склонно тосковать по свежему воздуху и обществу себе подобных. Вероятно, ни в одном другом городе эти существа не лежат на витринах магазинов и прилавках с таким высокомерным видом собственников. В ресторанах держат очень большую и толстую кошку как рекламу хорошего питания, которое можно получить в заведении. В угольной лавке неизменно есть кошка, и обычно это животное, которое изначально было белым, но давным-давно пришло к выводу, что все попытки содержать себя в чистоте безнадежны. Единственное ее утешение в том, что она никогда не бывает чернее своего хозяина. Хорошо известно, что персидские и ангорские кошки очень ценятся в Париже и в некоторой степени разводятся на продажу. В провинции французские кошки — это обычно беспородные животные с плебейскими головами и хвостами, причем нитевидный вид последних не улучшается обрезкой. Хотя во Франции кошек обычно не считают продуктом питания, все еще есть много людей, разбросанных по всей стране, которые утверждают, что рагу из кошки так же хорошо или даже лучше, чем рагу из зайца.

Любовь Франсуа Коппе к кошкам как к домашним питомцам настолько хорошо известна, что было весьма уместно поставить его имя первым в списке жюри на выставке кошек 1896 года в Париже. В списке также значились такие известные люди, как Эмиль Золя, Андре Терье и Катюль Мендес. Сейчас ежегодно проводится «Международная кошачья выставка».