«Критические, исторические и публицистические эссе. Том 4»

После этого подвига Клайв отправился к своему правительству в форт Сент-Дэвид. Не прошло и двух месяцев, как он получил известие, которое вызвало всю энергию его смелого и активного ума.

Из провинций, подвластных династии Тамерлана, богатейшей была Бенгалия. Ни одна часть Индии не обладала такими природными преимуществами как для земледелия, так и для торговли. Ганг, устремляющийся к морю сотней рукавов, образовал обширную равнину с плодородной почвой, которая даже под тропическим небом соперничает с зеленью английского апреля. Рисовые поля приносят урожай, подобного которому нет нигде в другом месте. Специи, сахар, растительные масла производятся здесь с поразительным изобилием. Реки дают неисчерпаемый запас рыбы. Безлюдные острова вдоль морского побережья, заросшие вредоносной растительностью и кишащие оленями и тиграми, снабжают возделанные районы солью в избытке. Великий поток, удобряющий почву, является в то же время главной магистралью восточной торговли. На его берегах и берегах его притоков расположены богатейшие рынки, самые великолепные столицы и самые священные святыни Индии. Человеческая тирания веками тщетно боролась с переполняющей щедростью природы. Несмотря на мусульманского деспота и маратхского разбойника, Бенгалия была известна на Востоке как райский сад, как богатое королевство. Ее население чрезвычайно умножилось. Отдаленные провинции питались излишками ее житниц; а знатные дамы Лондона и Парижа одевались в тонкие ткани ее ткацких станков. Народ, населявший этот богатый край, изнеженный мягким климатом и привыкший к мирным занятиям, находился в том же отношении к другим азиатам, в каком азиаты в целом находятся к смелым и энергичным детям Европы. У кастильцев есть пословица, что в Валенсии земля — это вода, а мужчины — женщины; и это описание по меньшей мере в равной степени применимо к обширной равнине Нижнего Ганга. Что бы бенгалец ни делал, он делает это вяло. Его любимые занятия — сидячие. Он избегает физических усилий; и, хотя он красноречив в спорах и удивительно упорен в ведении тяжб, он редко вступает в личный конфликт и почти никогда не идет в солдаты. Мы сомневаемся, найдется ли хоть сотня настоящих бенгальцев во всей армии Ост-Индской компании. Пожалуй, никогда не существовало народа, столь всецело приспособленного самой природой и привычками к чужеземному игу.

Великие торговые компании Европы давно имели свои фактории в Бенгалии. Французы обосновались, как и сейчас, в Чанданнагаре на реке Хугли.

Выше по течению голландские торговцы владели Чинсурой. Ближе к морю англичане построили форт Уильям. В окрестностях выросли церковь и обширные склады. Ряд просторных домов, принадлежавших главным факторам Ост-Индской компании, выстроился вдоль берегов реки; а по соседству возник большой и оживленный туземный город, где обосновались некоторые весьма состоятельные индусские купцы. Однако местность, ныне застроенная дворцами Чоуринги, содержала лишь несколько жалких хижин, крытых соломой. Джунгли, отданные на откуп водоплавающим птицам и аллигаторам, покрывали место нынешней Цитадели и Курса, который теперь ежедневно заполнен самыми нарядными экипажами Калькутты. За землю, на которой стояло поселение, англичане, подобно другим крупным землевладельцам, платили арендную плату правительству; и им, как и другим крупным землевладельцам, было позволено осуществлять определенную юрисдикцию в пределах своих владений.

Великая провинция Бенгалия, вместе с Ориссой и Бихаром, долгое время управлялась вице-королем, которого англичане называли Аливерди-ханом и который, подобно другим вице-королям Великого Могола, стал фактически независимым. Он умер в 1756 году, и власть перешла к его внуку, юноше, которому не было и двадцати лет, носившему имя Сирадж-уд-Даула. Восточные деспоты — это, пожалуй, худший класс человеческих существ; и этот несчастный юноша был одним из худших представителей своего класса. Его ум был от природы слаб, а нрав — от природы неприятен. Его воспитание было таким, что оно изнежило бы даже энергичный интеллект и извратило бы даже благородный характер. Он был неразумен, потому что никто никогда не смел спорить с ним, и эгоистичен, потому что его никогда не заставляли чувствовать свою зависимость от доброй воли других. Ранний разврат подорвал его тело и разум. Он чрезмерно предавался употреблению крепких спиртных напитков, которые воспаляли его слабый мозг почти до безумия. Его избранными спутниками были льстецы, вышедшие из самых низов общества и не имевшие иных достоинств, кроме шутовства и раболепия. Говорят, что он достиг той последней стадии человеческого падения, когда жестокость становится приятной сама по себе, когда вид боли как таковой, когда нельзя получить никакой выгоды, наказать за оскорбление или предотвратить опасность, является приятным возбуждением. Еще в детстве его забавляло мучить зверей и птиц; а когда он вырос, он наслаждался с еще большим удовольствием страданиями своих ближних.

С самого детства Сирадж-уд-Даула ненавидел англичан. Это была его прихоть; а его прихотям никто никогда не противился. Он также составил себе весьма преувеличенное представление о богатстве, которое можно было бы получить, разграбив их; и его слабый и необразованный ум был неспособен понять, что богатства Калькутты, даже если бы они были больше, чем он воображал, не компенсировали бы ему того, что он потерял бы, если бы европейская торговля, главным центром которой была Бенгалия, была бы изгнана его насилием в другое место. Предлоги для ссоры нашлись легко. Англичане, в ожидании войны с Францией, начали укреплять свое поселение без особого разрешения наваба. Богатый туземец, которого он жаждал ограбить, нашел убежище в Калькутте, и его не выдали. На таких основаниях Сирадж-уд-Даула двинулся с большой армией против форта Уильям.

Служащие Компании в Мадрасе были вынуждены Дюпле стать государственными деятелями и солдатами. Те, что были в Бенгалии, оставались просто торговцами и были напуганы и сбиты с толку надвигающейся опасностью. Губернатор, который был наслышан о жестокости Сирадж-уд-Даулы, перепугался до смерти, прыгнул в лодку и нашел убежище на ближайшем корабле. Военный комендант решил, что не может сделать ничего лучше, чем последовать столь хорошему примеру. Форт был взят после слабого сопротивления; и огромное число англичан попало в руки завоевателей. Наваб воссел с царской пышностью в главном зале фактории и приказал привести к нему мистера Холвелла, первого по рангу среди пленных. Его Высочество рассуждал о дерзости англичан и ворчал по поводу малого количества сокровищ, которые он нашел; но пообещал пощадить их жизни и удалился на покой.

Тогда было совершено то великое преступление, памятное своей исключительной жестокостью, памятное тем страшным возмездием, которое за ним последовало. Английские пленники были оставлены на милость стражи, и стража решила запереть их на ночь в гарнизонной тюрьме, камере, известной под страшным названием «Черная дыра». Даже для одного европейского преступника это подземелье в таком климате было бы слишком тесным и душным. Пространство составляло всего двадцать футов в квадрате. Воздуховоды были маленькими и забитыми. Это было летнее солнцестояние, сезон, когда сильная жара Бенгалии едва ли может быть переносима уроженцами Англии даже в высоких залах и при постоянном обмахивании веерами. Число заключенных составляло сто сорок шесть человек. Когда им приказали войти в камеру, они подумали, что солдаты шутят; и, будучи в приподнятом настроении из-за обещания наваба пощадить их жизни, они смеялись и шутили по поводу абсурдности этой мысли. Вскоре они обнаружили свою ошибку. Они протестовали; они умоляли; но тщетно. Стража угрожала зарубить всех, кто будет медлить. Пленников загнали в камеру на острие мечей, и дверь была мгновенно заперта на ключ.

Ничто в истории или художественной литературе, даже история, которую Уголино рассказал в море вечного льда, после того как вытер окровавленные губы о скальп своего убийцы, не приближается к ужасам, которые были описаны немногими выжившими той ночью. Они молили о пощаде. Они пытались выломать дверь. Холвелл, который даже в той крайности сохранил некоторое присутствие духа, предлагал большие взятки тюремщикам. Но ответ был таков, что ничего нельзя сделать без приказа наваба, что наваб спит и что он рассердится, если кто-нибудь его разбудит. Тогда заключенные обезумели от отчаяния. Они топтали друг друга, дрались за места у окон, дрались за глоток воды, которым жестокое милосердие убийц издевалось над их агонией, бредили, молились, богохульствовали, умоляли стражу стрелять в них. Тюремщики тем временем подносили огни к решеткам и выкрикивали со смехом, глядя на неистовую борьбу своих жертв. Наконец шум стих в тихих хрипах и стонах.

Забрезжил рассвет. Наваб проспался после своего разгула и позволил открыть дверь. Но прошло немало времени, прежде чем солдаты смогли проложить путь для выживших, нагромождая по обе стороны груды трупов, над которыми палящий климат уже начал свою отвратительную работу. Когда наконец проход был расчищен, двадцать три призрачные фигуры, которых не узнали бы их собственные матери, одна за другой выбрались из этого склепа. Была немедленно вырыта яма. Мертвые тела, числом сто двадцать три, были свалены в нее без разбора и засыпаны.

Но эти события, которые спустя более восьмидесяти лет нельзя рассказывать или читать без ужаса, не пробудили ни раскаяния, ни жалости в груди дикого наваба. Он не подверг убийц никакому наказанию. Он не проявил никакой нежности к выжившим. Некоторых из них, правда, с которых нечего было взять, отпустили; но тех, от кого, как полагали, можно было что-то вымогать, подвергли гнусным мучениям. Холвелл, неспособный ходить, был доставлен к тирану, который упрекал его, угрожал ему и отправил его в глубь страны в кандалах вместе с некоторыми другими джентльменами, подозреваемыми в том, что они знают больше, чем хотели сказать о сокровищах Компании. Эти люди, все еще согбенные страданиями той великой агонии, были помещены в жалкие лачуги и питались только зерном и водой, пока, наконец, заступничество родственниц наваба не добилось их освобождения. Одна англичанка пережила ту ночь. Ее поместили в гарем принца в Муршидабаде. Сирадж-уд-Даула тем временем отправил письма своему номинальному государю в Дели, описывая недавнее завоевание самыми напыщенными словами. Он разместил гарнизон в форте Уильям, запретил англичанам жить в окрестностях и распорядился, чтобы в память о его великих деяниях Калькутта отныне называлась Алинагор, то есть Порт Бога.

В августе известие о падении Калькутты достигло Мадраса и вызвало яростное и горькое негодование. Все поселение взывало к отмщению. В течение сорока восьми часов после получения известия было решено, что экспедиция должна быть отправлена на Хугли и что Клайв должен возглавить сухопутные силы. Военно-морской флот находился под командованием адмирала Уотсона. Девятьсот английских пехотинцев, прекрасных солдат, полных духа, и пятнадцать сотен сипаев составили армию, которая отплыла, чтобы наказать принца, у которого было больше подданных, чем у Людовика XV или императрицы Марии Терезии. В октябре экспедиция вышла в море; но ей пришлось пробиваться против встречных ветров, и она достигла Бенгалии только в декабре.

Наваб предавался праздности в воображаемой безопасности в Муршидабаде.

Он был настолько глубоко невежествен в отношении положения дел в зарубежных странах, что часто говаривал, будто во всей Европе нет и десяти тысяч человек; и ему никогда не приходило в голову, что англичане осмелятся вторгнуться в его владения. Но, хотя его не беспокоил страх перед их военной мощью, он начал сильно скучать по ним. Его доходы упали; и его министрам удалось дать ему понять, что правителю иногда выгоднее защищать торговцев в свободном пользовании их прибылью, чем подвергать их пыткам с целью обнаружения спрятанных сундуков с золотом и драгоценностями. Он был уже готов позволить Компании возобновить свои торговые операции в своей стране, когда получил известие, что английская эскадра находится на Хугли. Он немедленно приказал всем своим войскам собраться в Муршидабаде и двинулся к Калькутте.

Клайв начал операции со своей обычной энергией. Он взял Будж-Будж, разгромил гарнизон форта Уильям, отбил Калькутту, взял штурмом и разграбил Хугли. Наваб, уже склонный пойти на некоторые уступки англичанам, укрепился в своем миролюбивом настроении этими доказательствами их силы и духа. Соответственно, он сделал предложения главам вторгшегося вооруженного формирования и предложил вернуть факторию и выплатить компенсацию тем, кого он ограбил.

Профессией Клайва была война; и он чувствовал, что в примирении с Сирадж-уд-Даулой есть нечто постыдное. Но его власть была ограничена. Комитет, состоявший в основном из служащих Компании, бежавших из Калькутты, осуществлял главное руководство делами; и эти люди жаждали вернуться на свои посты и получить компенсацию за свои потери. Правительство Мадраса, извещенное о том, что в Европе началась война, и опасаясь нападения со стороны французов, стало настаивать на возвращении эскадры. Обещания наваба были велики, шансы на успех в борьбе сомнительны; и Клайв согласился вести переговоры, хотя и выразил сожаление, что все не завершилось столь славным образом, как он хотел бы.

С этими переговорами начинается новая глава в жизни Клайва. До сих пор он был лишь солдатом, выполнявшим с выдающимися способностями и доблестью планы других. Отныне его следует рассматривать главным образом как государственного деятеля; а его военные движения должны считаться подчиненными его политическим замыслам. То, что в своем новом качестве он проявил большие способности и добился большого успеха, несомненно. Но также несомненно и то, что сделки, в которых он теперь начал принимать участие, оставили пятно на его моральном облике.

Мы никоим образом не можем согласиться с сэром Джоном Малкольмом, который упорно решил видеть только честь и честность в поведении своего героя. Но мы в такой же мере не можем согласиться с мистером Миллем, который зашел так далеко, что сказал, будто Клайв был человеком, «которому обман, когда это соответствовало его цели, никогда не стоил ни малейшего угрызения совести». Клайв кажется нам по своей натуре полной противоположностью мошеннику: смелым до безрассудства, искренним до нескромности, сердечным в дружбе, открытым во вражде. Ни в его частной жизни, ни в тех частях его общественной жизни, в которых он имел дело со своими соотечественниками, мы не находим никаких признаков склонности к хитрости. Напротив, во всех спорах, в которых он участвовал как англичанин против англичан, от его кулачных боев в школе до тех бурных перепалок в Индийском доме и в Парламенте, среди которых прошли его последние годы, сами его недостатки были недостатками высокого и великодушного духа. Истина, по-видимому, заключалась в том, что он рассматривал восточную политику как игру, в которой ничто не является нечестным. Он знал, что стандарты морали среди туземцев Индии сильно отличаются от тех, что установлены в Англии. Он знал, что имеет дело с людьми, лишенными того, что в Европе называется честью, с людьми, которые без колебаний дадут любое обещание и без стыда нарушат любое обещание, с людьми, которые будут беспринципно использовать коррупцию, лжесвидетельство, подлог, чтобы достичь своих целей. Его письма показывают, что огромная разница между азиатской и европейской моралью постоянно занимала его мысли. Он, по нашему мнению, ошибочно воображал, что не сможет ничего добиться против таких противников, если будет довольствоваться тем, что связан узами, от которых они свободны, если будет продолжать говорить правду, не слыша ее в ответ, если будет выполнять, себе во вред, все свои обязательства перед союзниками, которые никогда не соблюдали обязательств, если это не было им выгодно. Соответственно, этот человек, в других частях своей жизни благородный английский джентльмен и солдат, как только столкнулся с индийским интриганом, сам стал индийским интриганом и опустился, без колебаний, до лжи, до лицемерных ласк, до подмены документов и до подделки почерка.

Переговоры между англичанами и навабом велись главным образом двумя агентами: мистером Уоттсом, служащим Компании, и бенгальцем по имени Омичанд. Этот Омичанд был одним из самых богатых туземных купцов, проживавших в Калькутте, и понес большие убытки в результате экспедиции наваба против этого места. В ходе своих коммерческих операций он много видел англичан и был исключительно квалифицирован, чтобы служить средством общения между ними и туземным двором. Он обладал большим влиянием среди своей расы и в значительной мере обладал индусскими талантами: быстрой наблюдательностью, тактом, ловкостью, настойчивостью, а также индусскими пороками: раболепием, алчностью и вероломством.

Наваб вел себя со всей недобросовестностью индийского государственного деятеля и со всей легкомысленностью мальчика, чей ум был ослаблен властью и потаканием своим желаниям. Он обещал, отказывался от своих слов, колебался, уклонялся. Одно время он угрожающе продвигался со своей армией к Калькутте; но когда увидел решительный отпор, который оказали англичане, он в тревоге отступил и согласился заключить с ними мир на их собственных условиях. Договор был едва заключен, как он начал строить новые козни против них. Он интриговал с французскими властями в Чанданнагаре. Он пригласил Бюсси двинуться из Декана на Хугли и изгнать англичан из Бенгалии. Все это было хорошо известно Клайву и Уотсону. Соответственно, они решили нанести решительный удар и атаковать Чанданнагар, прежде чем силы там могли быть усилены новыми прибытиями, либо с юга Индии, либо из Европы. Уотсон руководил экспедицией по воде, Клайв — по суше. Успех объединенных действий был быстрым и полным. Форт, гарнизон, артиллерия, военные склады — все попало в руки англичан. Около пятисот европейских солдат были среди пленных.

Наваб боялся и ненавидел англичан, даже когда был еще в состоянии противопоставить им их французских соперников. Французы были теперь побеждены; и он начал относиться к англичанам с еще большим страхом и еще большей ненавистью. Его слабый и беспринципный ум колебался между раболепием и дерзостью. В один день он отправил в Калькутту крупную сумму в качестве части компенсации за совершенные им злодеяния. На следующий день он послал подарок в виде драгоценностей Бюсси, призывая этого выдающегося офицера поспешить на защиту Бенгалии «против Клайва, дерзкого в войне, на которого», говорит Его Высочество, «да падут все несчастья». Он приказал своей армии выступить против англичан. Он отменил свои приказы. Он разорвал письма Клайва. Затем он отправил ответы, написанные самыми цветистыми комплиментами. Он приказал Уоттсу удалиться с глаз долой и угрожал посадить его на кол. Он снова послал за Уоттсом и просил прощения за оскорбление. Тем временем его жалкое управление, его глупость, его распутные манеры и любовь к самой низкопробной компании вызвали отвращение у всех классов его подданных: солдат, торговцев, гражданских чиновников, гордых и тщеславных магометан, робких, податливых и скупых индусов. Против него была сформирована грозная конфедерация, в которую вошли Ройдуллуб, министр финансов, Мир Джафар, главный командующий войсками, и Джаггет Сет, самый богатый банкир в Индии. Заговор был доверен английским агентам, и была установлена связь между недовольными в Муршидабаде и комитетом в Калькутте.

В комитете было много колебаний; но голос Клайва был отдан в пользу заговорщиков, и его энергия и твердость подавили всякое сопротивление. Было решено, что англичане окажут свою мощную помощь в свержении Сирадж-уд-Даулы и возведении Мир Джафара на престол Бенгалии. Взамен Мир Джафар обещал щедрую компенсацию Компании и ее служащим, а также щедрое вознаграждение армии, флоту и комитету. Гнусные пороки Сирадж-уд-Даулы, обиды, которые англичане претерпели от него, опасности, которым подверглась бы наша торговля, если бы он продолжал царствовать, кажутся нам вполне оправдывающими решение о его свержении. Но ничто не может оправдать притворство, к которому опустился Клайв. Он писал Сирадж-уд-Дауле в выражениях столь нежных, что они на время усыпили бдительность этого слабого принца. Тот же курьер, который вез это «успокоительное письмо», как называет его Клайв, навабу, вез мистеру Уоттсу письмо следующего содержания: «Скажи Мир Джафару, чтобы он ничего не боялся. Я присоединюсь к нему с пятью тысячами человек, которые никогда не поворачивались спиной. Уверь его, что я буду маршировать день и ночь ему на помощь и буду стоять рядом с ним, пока у меня останется хоть один человек».

Невозможно было, чтобы заговор, имевший так много разветвлений, долго оставался полностью скрытым. До ушей наваба дошло достаточно, чтобы возбудить его подозрения. Но его вскоре успокоили вымыслы и уловки, которые изобретательный гений Омичанда выдавал с чудесной готовностью. Все шло хорошо; заговор был почти созрел; когда Клайв узнал, что Омичанд, вероятно, сыграет фальшиво. Хитрому бенгальцу была обещана щедрая компенсация за все, что он потерял в Калькутте. Но этого было недостаточно для него. Его услуги были велики. Он держал в руках нити всей интриги. Одним словом, прошептанным на ухо Сирадж-уд-Дауле, он мог разрушить все, что сделал. Жизни Уоттса, Мир Джафара, всех заговорщиков были в его власти; и он решил воспользоваться своим положением и поставить свои условия. Он потребовал триста тысяч фунтов стерлингов в качестве цены за свое молчание и свою помощь. Комитет, возмущенный предательством и потрясенный опасностью, не знал, какой курс принять. Но Клайв оказался сильнее Омичанда в его собственных искусствах. Этот человек, сказал он, — негодяй. Любая уловка, которая сорвет такое мошенничество, оправдана. Лучшим курсом было бы пообещать то, что просят. Омичанд вскоре окажется в их власти; и тогда они смогут наказать его, лишив его не только взятки, которую он сейчас требует, но и компенсации, которую должны были получить все остальные пострадавшие в Калькутте.

Его совет был принят. Но как обмануть осторожного и проницательного индуса? Он потребовал, чтобы пункт, касающийся его претензий, был включен в договор между Мир Джафаром и англичанами, и он не успокоился бы, пока не увидел бы его собственными глазами. У Клайва было готово средство. Были составлены два договора: один на белой бумаге, другой на красной, первый — настоящий, второй — фиктивный. В первом имя Омичанда не упоминалось; второй, который должны были показать ему, содержал условие в его пользу.

Но возникло другое затруднение. У адмирала Уотсона были сомнения по поводу подписания красного договора. Бдительность и проницательность Омичанда были таковы, что отсутствие столь важного имени, вероятно, вызвало бы его подозрения.

Но Клайв не был человеком, который делает что-либо наполовину. Мы почти краснеем, записывая это. Он подделал имя адмирала Уотсона.

Все было готово к действию. Мистер Уоттс тайно бежал из Муршидабада. Клайв привел свои войска в движение и написал навабу в тоне, сильно отличавшемся от тона его предыдущих писем. Он изложил все обиды, которые претерпели британцы, предложил передать спорные вопросы на арбитраж Мир Джафара и заключил сообщением, что, поскольку вот-вот начнутся дожди, он и его люди окажут честь, ожидая ответа Его Высочества.

Сирадж-уд-Даула немедленно собрал все свои силы и выступил навстречу англичанам. Было условлено, что Мир Джафар должен отделиться от наваба и перевести свое подразделение к Клайву. Но по мере приближения решающего момента страхи заговорщика пересилили его амбиции. Клайв продвинулся к Кассимбазару; наваб расположился с могучей силой в нескольких милях от Плесси; а Мир Джафар все медлил с выполнением своих обязательств и давал уклончивые ответы на настойчивые увещевания английского генерала.

Клайв находился в мучительно тревожном положении. Он не мог питать никакого доверия к искренности или мужеству своего союзника: и какое бы доверие он ни питал к своим собственным военным талантам, а также к доблести и дисциплине своих войск, было нелегким делом вступить в бой с армией, в двадцать раз превосходящей его собственную. Перед ним лежала река, через которую было легко продвигаться, но через которую, если дела пойдут плохо, никто из его маленького отряда никогда не вернется. В этом случае, в первый и последний раз, его бесстрашный дух в течение нескольких часов дрогнул перед страшной ответственностью принятия решения. Он созвал военный совет. Большинство высказалось против сражения; и Клайв заявил о своем согласии с большинством. Много позже он говорил, что созывал только один военный совет, и что если бы он последовал совету того совета, британцы никогда не стали бы хозяевами Бенгалии. Но едва собрание закончилось, как он снова стал самим собой. Он уединился под сенью деревьев и провел там около часа в раздумьях. Он вернулся, решив поставить все на карту, и отдал приказ, чтобы все было готово к переправе через реку на завтра.

Река была пройдена; и в конце утомительного дня марша армия, уже после заката, расположилась лагерем в манговой роще недалеко от Плесси, в миле от врага. Клайв не мог уснуть; всю ночь он слышал звук барабанов и кимвалов из огромного лагеря наваба. Неудивительно, что даже его стойкое сердце время от времени падало, когда он размышлял, против каких сил и за какой приз ему предстояло сражаться через несколько часов.

Не был более спокойным и отдых Сирадж-уд-Даулы.

Его разум, одновременно слабый и бурный, был раздираем дикими и ужасными предчувствиями. Потрясенный величием и близостью кризиса, не доверяя своим капитанам, боясь каждого, кто приближался к нему, боясь остаться в одиночестве, он мрачно сидел в своей палатке, преследуемый, сказал бы греческий поэт, фуриями тех, кто проклял его с последним вздохом в «Черной дыре».

Забрезжил день, день, который должен был решить судьбу Индии. На рассвете армия наваба, хлынув через многие отверстия лагеря, начала движение к роще, где лежали англичане. Сорок тысяч пехотинцев, вооруженных ружьями, пиками, мечами, луками и стрелами, покрыли равнину. Их сопровождали пятьдесят орудий самого крупного калибра, каждое из которых тянула длинная упряжка белых волов, и каждое подталкивалось сзади слоном. Некоторые меньшие пушки под руководством нескольких французских вспомогательных войск были, возможно, более грозными. Кавалерия насчитывала пятнадцать тысяч человек, набранных не из изнеженного населения Бенгалии, а из более смелой расы, населяющей северные провинции; и наметанный глаз Клайва мог заметить, что и люди, и лошади были мощнее, чем в Карнатике. Силы, которые он должен был противопоставить этому великому множеству, состояли всего из трех тысяч человек. Но из них почти тысяча были англичанами; и все они были ведомы английскими офицерами и обучены английской дисциплине. Заметными в рядах маленькой армии были люди 39-го полка, который до сих пор носит на своих знаменах, среди многих почетных дополнений, завоеванных под командованием Веллингтона в Испании и Гаскони, имя Плесси и гордый девиз «Primus in Indis».

Битва началась с канонады, в которой артиллерия наваба почти не имела успеха, в то время как немногие полевые орудия англичан произвели большой эффект. Несколько самых выдающихся офицеров на службе Сирадж-уд-Даулы пали. Беспорядок начал распространяться в его рядах. Его собственный ужас возрастал с каждой минутой. Один из заговорщиков настаивал на целесообразности отступления. Коварный совет, согласуясь с тем, что подсказывали его собственные страхи, был охотно принят. Он приказал своей армии отступить, и этот приказ решил его судьбу. Клайв уловил момент и приказал своим войскам наступать. Смятение и упадок духа множества уступили натиску дисциплинированной доблести. Ни одна толпа, атакованная регулярными солдатами, не была разбита более полно. Маленький отряд французов, который единственный осмелился противостоять англичанам, был сметен потоком беглецов. Через час силы Сирадж-уд-Даулы были рассеяны, чтобы никогда больше не собраться. Только пятьсот побежденных были убиты. Но их лагерь, их пушки, их багаж, бесчисленные фургоны, бесчисленный скот остались во власти завоевателей. Потеряв двадцать двух убитых и пятьдесят раненых солдат, Клайв рассеял армию из почти шестидесяти тысяч человек и покорил империю, большую и более населенную, чем Великобритания.

Мир Джафар не оказал никакой помощи англичанам во время боя. Но как только он увидел, что судьба дня решена, он отвел свое подразделение армии и, когда битва закончилась, послал свои поздравления своему союзнику. На следующее утро он прибыл в английские казармы, не без беспокойства по поводу приема, который его там ожидал. Он выказал явные признаки тревоги, когда караул был выстроен, чтобы встретить его с почестями, подобающими его рангу. Но его опасения были быстро развеяны. Клайв вышел ему навстречу, обнял его, приветствовал его как наваба трех великих провинций Бенгалии, Бихара и Ориссы, милостиво выслушал его извинения и посоветовал ему без промедления выступить в Муршидабад.

Сирадж-уд-Даула бежал с поля битвы со всей скоростью, с какой мог нести его быстрый верблюд, и прибыл в Муршидабад менее чем через двадцать четыре часа. Там он созвал вокруг себя своих советников. Мудрейшие советовали ему отдать себя в руки англичан, от которых ему нечего было опасаться, кроме низложения и заточения. Но он приписал это предложение предательству. Другие призывали его снова испытать удачу в войне. Он одобрил совет и отдал соответствующие приказы. Но ему не хватило духа придерживаться даже в течение одного дня мужественного решения. Он узнал, что Мир Джафар прибыл; и его страхи стали невыносимыми. Переодетый в простую одежду, со шкатулкой драгоценностей в руке, он ночью спустился из окна своего дворца и, сопровождаемый лишь двумя слугами, отправился по реке в Патну.

Через несколько дней Клайв прибыл в Муршидабад в сопровождении двухсот английских солдат и трехсот сипаев. Для его проживания был отведен дворец, окруженный садом, столь просторным, что все сопровождавшие его войска могли удобно расположиться лагерем внутри него. Церемония инсталляции Мир Джафара была немедленно совершена. Клайв подвел нового наваба к почетному месту, усадил его на него, преподнес ему, по незапамятному обычаю Востока, подношение золота, а затем, повернувшись к туземцам, заполнившим зал, поздравил их с удачей, которая избавила их от тирана. Он был вынужден в этом случае воспользоваться услугами переводчика; ибо примечательно, что, как бы долго он ни проживал в Индии, как бы близко ни был знаком с индийской политикой и индийским характером, и как бы ни обожали его индийские солдаты, он так и не научился выражать свои мысли свободно ни на одном индийском языке. Говорят, действительно, что он иногда был вынужден использовать в общении с туземцами Индии те крохи португальского, которые приобрел еще мальчишкой в Бразилии.

Новый государь был теперь призван выполнить обязательства, которые он взял на себя перед своими союзниками.

В доме Джаггет Сета, великого банкира, была проведена конференция с целью принятия необходимых мер. Омичанд пришел туда, полностью веря, что он высоко ценим Клайвом, который, с притворством, превосходящим даже притворство Бенгалии, до того дня относился к нему с неизменной добротой. Белый договор был представлен и прочитан. Клайв затем повернулся к мистеру Скрафтону, одному из служащих Компании, и сказал по-английски: «Теперь пора разочаровать Омичанда».

«Омичанд, — сказал мистер Скрафтон на хиндустани, — красный договор — это обман; ты ничего не получишь». Омичанд упал в объятия своих слуг. Он пришел в себя; но его разум был непоправимо разрушен. Клайв, который, хотя и мало беспокоился о угрызениях совести в своих сделках с индийскими политиками, не был бесчеловечным, по-видимому, был тронут. Он увидел Омичанда несколько дней спустя, говорил с ним ласково, посоветовал ему совершить паломничество к одному из великих храмов Индии в надежде, что смена обстановки может восстановить его здоровье, и был даже склонен, несмотря на все, что произошло, снова использовать его на государственной службе. Но с момента того внезапного потрясения несчастный человек постепенно погрузился в идиотизм. Тот, кто раньше отличался силой своего ума и простотой привычек, теперь растрачивал остатки своего состояния на детские безделушки и любил выставлять себя напоказ, одетый в богатые одежды и увешанный драгоценными камнями. В этом жалком состоянии он прозябал несколько месяцев, а затем умер.

Мы не сочли бы необходимым предлагать какие-либо замечания с целью направить суждение наших читателей в отношении этой сделки, если бы сэр Джон Малкольм не взялся защищать ее во всех ее частях. Он сожалеет, правда, что было необходимо использовать средства, столь подверженные злоупотреблениям, как подлог; но он не признает, что какая-либо вина ложится на тех, кто обманул обманщика. Он считает, что англичане не были обязаны хранить верность тому, кто не хранил верности им, и что если бы они выполнили свои обязательства перед хитрым бенгальцем, столь яркий пример успешной измены породил бы толпу подражателей. Теперь мы не будем обсуждать этот вопрос на каких-либо жестких принципах морали. Действительно, это совершенно излишне, ибо, рассматривая вопрос как вопрос целесообразности в самом низком смысле этого слова и не используя никаких аргументов, кроме тех, которые Макиавелли мог бы использовать в своих беседах с Борджиа, мы убеждены, что Клайв был полностью неправ и что он совершил не просто преступление, а грубую ошибку. Что честность — лучшая политика, это максима, которую мы твердо считаем в целом верной, даже в отношении временных интересов отдельных лиц; но в отношении обществ это правило подлежит еще меньшему количеству исключений, и по той причине, что жизнь обществ длиннее жизни индивидов. Можно упомянуть людей, которые были обязаны своим большим мирским процветанием нарушениям частной верности; но мы сомневаемся, можно ли упомянуть государство, которое в целом выиграло от нарушения общественной верности. Вся история Британской Индии является иллюстрацией той великой истины, что неблагоразумно противопоставлять вероломство вероломству и что самое эффективное оружие, с помощью которого люди могут противостоять лжи, — это правда. В течение долгого ряда лет английские правители Индии, окруженные союзниками и врагами, которых не могли связать никакие обязательства, в целом действовали с искренностью и прямотой; и событие доказало, что искренность и прямота — это мудрость. Английская доблесть и английский интеллект сделали меньше для расширения и сохранения нашей восточной империи, чем английская правдивость. Все, что мы могли бы получить, подражая уловкам, уклонениям, вымыслам, лжесвидетельствам, которые применялись против нас, — ничто по сравнению с тем, что мы приобрели, будучи единственной державой в Индии, на чье слово можно положиться. Никакая клятва, которую может придумать суеверие, никакой заложник, сколь бы ценным он ни был, не внушает и сотой доли той уверенности, которая порождается «да, да» и «нет, нет» британского посланника. Никакая крепость, сколь бы сильной она ни была по искусству или природе, не дает своим обитателям такой безопасности, какой пользуется вождь, который, проходя через территории могущественных и смертельных врагов, вооружен британской гарантией. Могущественнейшие принцы Востока едва ли могут, предлагая огромные проценты, извлечь какую-либо часть богатства, скрытого под очагами их подданных. Британское правительство предлагает немногим более четырех процентов; и алчность спешит извлечь десятки миллионов рупий из своих самых тайных хранилищ. Враждебный монарх может обещать горы золота нашим сипаям при условии, что они дезертируют со знамени Компании. Компания обещает лишь умеренную пенсию после долгой службы. Но каждый сипай знает, что обещание Компании будет выполнено: он знает, что если он проживет сто лет, его рис и соль будут так же надежны, как жалованье генерал-губернатора: и он знает, что нет другого государства в Индии, которое, несмотря на самые торжественные клятвы, не оставило бы его умирать с голоду в канаве, как только он перестал бы быть полезным. Самое большое преимущество, которым может обладать правительство, — это быть единственным заслуживающим доверия правительством среди правительств, которым никто не может доверять. Этим преимуществом мы пользуемся в Азии. Если бы мы действовали в течение последних двух поколений на принципах, которые сэр Джон Малкольм, по-видимому, считал здравыми, если бы мы так же часто, как нам приходилось иметь дело с людьми вроде Омичанда, отвечали ложью, подлогом и нарушением верности, по их образцу, то мы твердо верим, что никакое мужество или способности не смогли бы удержать нашу империю.

Сэр Джон Малкольм признает, что нарушение верности Клайвом могло быть оправдано только самой крайней необходимостью. Поскольку мы считаем это нарушение верности не только ненужным, но и крайне нецелесообразным, нам вряд ли нужно говорить, что мы полностью осуждаем его. Омичанд был не единственной жертвой революции. Сирадж-уд-Даула был схвачен через несколько дней после своего бегства и доставлен к Мир Джафару. Там он бросился на землю в конвульсиях страха и со слезами и громкими криками молил о милосердии, которого никогда не проявлял. Мир Джафар колебался; но его сын Миран, юноша семнадцати лет, который по слабости мозга и дикости натуры сильно напоминал несчастного пленника, был неумолим. Сирадж-уд-Даула был отведен в тайную комнату, куда вскоре были посланы служители смерти. В этом акте англичане не принимали никакого участия; и Мир Джафар настолько хорошо понимал их чувства, что счел необходимым извиниться перед ними за то, что отомстил им на их самом злобном враге.

Дождь богатства теперь обильно пролился на Компанию и ее служащих. Сумма в восемьсот тысяч фунтов стерлингов в чеканном серебре была отправлена вниз по реке из Муршидабада в форт Уильям. Флот, перевозивший это сокровище, состоял из более чем сотни лодок и совершил свое триумфальное путешествие с развевающимися флагами и играющей музыкой. Калькутта, которая несколько месяцев назад была опустошена, теперь стала процветать больше, чем когда-либо. Торговля оживилась; и признаки достатка появились в каждом английском доме. Что касается Клайва, то не было предела его приобретениям, кроме его собственной умеренности. Казна Бенгалии была открыта для него. Там были навалены, по обычаю индийских принцев, огромные массы монет, среди которых нередко можно было обнаружить флорины и византийские монеты, за которые, прежде чем какой-либо европейский корабль обогнул мыс Доброй Надежды, венецианцы покупали ткани и специи Востока. Клайв ходил между грудами золота и серебра, увенчанными рубинами и бриллиантами, и был волен брать себе сколько угодно. Он принял от двух до трехсот тысяч фунтов.

Денежные сделки между Мир Джафаром и Клайвом были шестнадцать лет спустя осуждены общественным мнением и подвергнуты суровой критике в Парламенте. Они яростно защищаются сэром Джоном Малкольмом. Обвинители победоносного генерала представляли его доходы как плату за коррупцию или как добычу, вырванную на острие меча у беспомощного союзника. Биограф, с другой стороны, рассматривает эти великие приобретения как свободные дары, почетные как для дарителя, так и для получателя, и сравнивает их с наградами, пожалованными иностранными державами Мальборо, Нельсону и Веллингтону. Всегда, говорит он, на Востоке было принято давать и получать подарки; и не было еще Акта Парламента, прямо запрещающего английским чиновникам в Индии извлекать выгоду из этого азиатского обычая. Это рассуждение, признаемся, не совсем нас удовлетворяет. Мы не подозреваем Клайва в продаже интересов своих нанимателей или своей страны; но мы не можем оправдать его в том, что он сделал то, что, если и не является злом само по себе, было все же дурным примером. Нет ничего яснее того, что генерал должен быть слугой своего собственного правительства, а не какого-либо другого. Из этого следует, что любые награды, которые он получает за свои услуги, должны быть даны либо его собственным правительством, либо с полного ведома и одобрения его собственного правительства. Это правило должно строго соблюдаться даже в отношении самой пустяковой безделушки, в отношении креста, медали или ярда цветной ленты. Но как может правительство хорошо обслуживаться, если те, кто командует его силами, вольны без его разрешения, без его ведома принимать княжеские состояния от его союзников? Праздно говорить, что тогда не было Акта Парламента, запрещающего практику принятия подарков от азиатских суверенов. Мы обвиняем поведение Клайва не на основании Акта, который был принят позднее с целью предотвращения такого принятия подарков, а на основаниях, которые были действительны до принятия этого Акта, на основаниях общего права и здравого смысла. Нет Акта, о котором мы знаем, запрещающего Государственному секретарю по иностранным делам быть на содержании континентальных держав, но это не делает менее верным то, что секретарь, который получал бы секретную пенсию от Франции, грубо нарушил бы свой долг и заслуживал бы сурового наказания. Сэр Джон Малкольм сравнивает поведение Клайва с поведением герцога Веллингтона. Предположим — и мы просим прощения за такое предположение даже ради аргументации, — что герцог Веллингтон после кампании 1815 года, командуя оккупационной армией во Франции, частным образом принял двести тысяч фунтов от Людовика XVIII в знак благодарности за великие услуги, которые Его Светлость оказал дому Бурбонов; что подумали бы о такой сделке? И все же статутная книга не больше запрещает принятие подарков в Европе сейчас, чем она запрещала принятие подарков в Азии тогда.

В то же время следует признать, что в случае с Клайвом существовало множество смягчающих обстоятельств. Он считал себя генералом не Короны, а Компании. Компания, по крайней мере косвенно, уполномочила своих агентов обогащаться за счет щедрости местных князей и другими, еще более сомнительными способами.

Едва ли стоило ожидать, что служащий будет придерживаться более строгих представлений о своем долге, чем его хозяева. Хотя Клайв не поставил своих нанимателей в известность о том, что произошло, и не запросил их санкции, он, с другой стороны, не пытался намеренно скрыть это, что свидетельствовало бы о его осознании неправоты. Напротив, он с величайшей откровенностью признавал, что щедрость набоба принесла ему богатство. Наконец, хотя мы полагаем, что ему не следовало таким образом брать что-либо, мы должны признать, что он заслуживает похвалы за то, что взял так мало. Он принял двадцать лаков рупий. Ему стоило бы лишь одного слова, чтобы превратить двадцать в сорок. В Англии было очень легко упражняться в добродетели, порицая алчность Клайва; но едва ли один из сотни его обвинителей проявил бы такую выдержку в казначействе Муршидабада.

Мир Джафар мог удержаться на троне только благодаря той руке, которая его на него возвела. Он, конечно, не был просто мальчишкой, но ему не посчастливилось родиться в пурпуре. Поэтому он был не столь слабоумен и не столь порочен, как его предшественник. Однако он не обладал ни талантами, ни добродетелями, требуемыми его положением, а его сын и наследник Миран был вторым Сураджа-уд-Даулой. Недавняя революция пошатнула умы людей. Многие вожди открыто восстали против нового набоба. Вице-король богатой и могущественной провинции Ауд, который, подобно другим вице-королям Великого Могола, был теперь, по сути, независимым государем, угрожал Бенгалии вторжением. Ничто, кроме талантов и авторитета Клайва, не могло поддержать шаткое правительство. В то время как положение дел было таковым, прибыл корабль с депешами, написанными в Индийском доме еще до того, как известие о битве при Плесси достигло Лондона. Директора решили установить в английских поселениях в Бенгалии правительство, сформированное самым громоздким и абсурдным образом; и, что еще хуже, в этой структуре не было отведено места Клайву. Лица, выбранные для формирования этого нового правительства, к их великой чести, взяли на себя ответственность не подчиниться этим нелепым приказам и пригласили Клайва принять верховную власть. Он согласился, и вскоре выяснилось, что служащие Компании лишь предвосхитили желания своих нанимателей. Директора, получив известие о блестящем успехе Клайва, немедленно назначили его губернатором своих владений в Бенгалии, выразив ему высшие знаки признательности и уважения. Его власть теперь была безграничной и далеко превосходила ту, которой Дюпле достиг на юге Индии. Мир Джафар относился к нему с рабским благоговением. Однажды набоб сурово заговорил с местным вождем высокого ранга, чьи последователи были вовлечены в драку с сипаями Компании. «Неужели ты еще не знаешь, — сказал он, — кто такой этот полковник Клайв и в какой сан возвел его Бог?» Вождь, который как известный шутник и старый друг Мир Джафара мог позволить себе вольности, ответил: «Я оскорблю полковника! Я, который никогда не встаю утром, не отвесив три низких поклона его ослу!» Это было едва ли преувеличением. Европейцы и туземцы были одинаково у ног Клайва. Англичане считали его единственным человеком, способным заставить Мир Джафара соблюдать свои обязательства перед ними. Мир Джафар считал его единственным человеком, способным защитить новую династию от мятежных подданных и посягающих соседей.

Справедливости ради следует сказать, что Клайв умело и энергично использовал свою власть на благо своей страны. Он отправил экспедицию против области, лежащей к северу от Карнатика. В этой области французы все еще сохраняли господство, и было важно вытеснить их. Руководство предприятием было поручено офицеру по имени Форд, который тогда был мало известен, но в котором зоркий глаз губернатора разглядел военные таланты высокого порядка. Успех экспедиции был быстрым и блестящим.

В то время как значительная часть бенгальской армии была таким образом занята вдали, новая и грозная опасность угрожала западной границе. Великий Могол был пленником в Дели в руках своего подданного. Его старший сын по имени Шах Алам, которому было суждено в течение многих лет быть игрушкой превратностей судьбы и орудием в руках сначала маратхов, а затем англичан, бежал из дворца своего отца. Его происхождение все еще почиталось в Индии. Некоторые могущественные князья, в частности набоб Ауда, были склонны поддержать его. Шаху Аламу было легко привлечь под свои знамена огромное количество военных авантюристов, которыми кишела вся страна. Армия из сорока тысяч человек различных рас и религий — маратхов, рохиллов, джатов и афганцев — была быстро собрана вокруг него; и он задумал свергнуть выскочку, которого англичане возвели на трон, и установить свою власть над всей Бенгалией, Ориссой и Бихаром.

Ужас Мир Джафара был безмерен, и единственным средством, которое пришло ему на ум, было купить примирение с Шах Аламом путем выплаты крупной суммы денег. Это средство неоднократно применялось теми, кто до него правил богатыми и невоинственными провинциями близ устья Ганга. Но Клайв отнесся к этому предложению с презрением, достойным его здравого смысла и бесстрашия.

«Если вы сделаете это, — писал он, — то к вам со всех концов ваших границ придут набоб Ауда, маратхи и многие другие, которые будут вымогать у вас деньги, пока в вашей казне ничего не останется. Я прошу Ваше Превосходительство положиться на верность англичан и тех войск, которые привязаны к вам». Он писал в подобном духе губернатору Патны, храброму местному солдату, которого он высоко ценил. «Не идите ни на какие условия; защищайте свой город до последнего. Будьте уверены, что англичане — стойкие и твердые друзья и что они никогда не оставляют дело, в котором однажды приняли участие».

Он сдержал свое слово. Шах Алам осадил Патну и был готов приступить к штурму, когда узнал, что полковник приближается форсированным маршем. Вся приближавшаяся армия состояла лишь из четырехсот пятидесяти европейцев и двух тысяч пятисот сипаев. Но Клайв и его англичане были теперь предметом ужаса по всему Востоку. Как только появился его авангард, осаждавшие бежали перед ним. Несколько французских авантюристов, находившихся при особе принца, советовали ему испытать удачу в битве, но тщетно. Через несколько дней эта огромная армия, вызывавшая столько беспокойства у двора в Муршидабаде, растаяла перед одним лишь страхом перед британским именем.

Завоеватель с триумфом вернулся в Форт-Уильям. Радость Мир Джафара была столь же безгранична, как и его страхи, и побудила его преподнести своему спасителю княжеский знак признательности. Квит-рента, которую Ост-Индская компания была обязана платить набобу за обширные земли, удерживаемые ими к югу от Калькутты, составляла около тридцати тысяч фунтов стерлингов в год. Все это великолепное поместье, достаточное для того, чтобы достойно поддерживать высший ранг британского пэрства, было теперь пожаловано Клайву пожизненно.

Этот подарок, как мы полагаем, Клайв был вправе принять. Это был подарок, который по самой своей природе не мог быть секретом. Фактически сама Компания была его арендатором и своим молчаливым согласием выразила одобрение дара Мир Джафара.

Но благодарность Мир Джафара длилась недолго. Он уже некоторое время чувствовал, что могущественный союзник, который возвел его на престол, может и свергнуть его, и искал поддержки против той грозной силы, которой он сам до сих пор поддерживался. Он знал, что среди туземцев Индии невозможно найти силу, которая могла бы противостоять маленькой армии полковника. Французское влияние в Бенгалии было уничтожено. Но слава голландцев в древности была велика в восточных морях, и в Азии еще не было точно известно, насколько упало могущество Голландии в Европе. Между двором в Муршидабаде и голландской факторией в Чинсуре велась тайная переписка, и из Чинсуры отправлялись настоятельные письма с призывом к правительству Батавии снарядить экспедицию, которая могла бы уравновесить влияние англичан в Бенгалии. Власти Батавии, стремясь расширить влияние своей страны и еще более стремясь получить свою долю богатств, которые недавно вознесли столь многих английских авантюристов к состоятельности, снарядили мощное вооружение. Семь больших кораблей с Явы неожиданно прибыли в Хугли. Военный контингент на борту составлял тысячу пятьсот человек, из которых около половины были европейцами. Предприятие было хорошо рассчитано по времени. Клайв отправил такие крупные отряды для противодействия французам в Карнатике, что его армия теперь уступала по численности голландской. Он знал, что Мир Джафар тайно симпатизирует захватчикам. Он знал, что берет на себя серьезную ответственность, если нападет на силы дружественной державы; что английские министры не могут желать войны с Голландией в дополнение к той, в которой они уже участвовали с Францией; что они могут дезавуировать его действия; что они могут наказать его. Он недавно перевел значительную часть своего состояния в Европу через Голландскую Ост-Индскую компанию, и поэтому у него был сильный интерес к тому, чтобы избежать любой ссоры. Но он был убежден, что если позволит батавскому вооружению подняться вверх по реке и соединиться с гарнизоном Чинсуры, Мир Джафар бросится в объятия этих новых союзников и английское господство в Бенгалии подвергнется серьезнейшей опасности. Он принял решение с характерной для него смелостью и получил самую умелую поддержку от своих офицеров, особенно от полковника Форда, которому была поручена самая важная часть операций. Голландцы попытались прорваться. Англичане встретили их как на суше, так и на воде. На обоих театрах военных действий враг имел значительное превосходство в силах. На обоих он был наголову разбит. Их корабли были захвачены. Их войска были полностью разгромлены. Почти все европейские солдаты, составлявшие основную силу армии вторжения, были убиты или взяты в плен. Победители осадили Чинсуру, и вожди этого поселения, теперь полностью смирившиеся, согласились на условия, продиктованные Клайвом. Они обязались не строить укреплений и не набирать войск сверх небольшого отряда, необходимого для поддержания порядка в их факториях; и было четко оговорено, что любое нарушение этих обязательств будет караться немедленным изгнанием из Бенгалии.

Через три месяца после этой великой победы Клайв отплыл в Англию. На родине его ждали почести и награды, пусть и не равные его притязаниям или амбициям, но все же такие, которые, если принять во внимание его возраст, положение в армии и его изначальное место в обществе, должны быть признаны редкими и блестящими. Он был возведен в ирландское пэрство и получил надежду на английский титул. Георг III, только что взошедший на престол, принял его с большим отличием. Министры оказывали ему подчеркнутое внимание, а Питт, чье влияние в Палате общин и в стране было безграничным, стремился отметить свое уважение к человеку, чьи подвиги внесли столь большой вклад в блеск того памятного периода. Великий оратор уже описывал в Парламенте Клайва как «рожденного для небес генерала», как человека, который, будучи воспитан на канцелярской работе, проявил военный гений, способный вызвать восхищение прусского короля. Тогда на галерее не было репортеров, но эти слова, с акцентом произнесенные первым государственным деятелем эпохи, передавались из уст в уста, были переданы Клайву в Бенгалию и доставили ему огромное удовольствие и польстили ему. Действительно, после смерти Вулфа Клайв был единственным английским генералом, которым его соотечественники имели веские основания гордиться. Герцог Камберленд был в целом неудачлив, и его единственная победа, одержанная над своими соотечественниками и использованная с беспощадной суровостью, была более губительна для его популярности, чем многие его поражения. Конуэй, сведущий в науке своей профессии и лично храбрый, не обладал энергией и способностями. Гранби, честный, великодушный и храбрый, как лев, не имел ни знаний, ни гения. Саквилл, не уступавший в знаниях и способностях никому из своих современников, навлек на себя, несправедливо, как мы полагаем, обвинение, наиболее губительное для репутации солдата. Именно под командованием иностранного генерала британцы одержали победу при Миндене и Варбурге. Поэтому народ, как это было естественно, с гордостью и восторгом приветствовал своего собственного капитана, чья природная храбрость и самоучки мастерство поставили его в один ряд с великими тактиками Германии.

Богатство Клайва было таково, что позволяло ему соперничать с первыми грандами Англии. Сохранились доказательства того, что он перевел более ста восьмидесяти тысяч фунтов через Голландскую Ост-Индскую компанию и более сорока тысяч фунтов через Английскую компанию. Сумма, которую он отправил домой через частные дома, также была значительной. Он вложил огромные суммы в драгоценные камни, что тогда было очень распространенным способом перевода средств из Индии. Одни только его покупки алмазов в Мадрасе составили двадцать пять тысяч фунтов. Помимо огромной массы наличных денег, у него было индийское поместье, оцениваемое им самим в двадцать семь тысяч в год. Весь его годовой доход, по мнению сэра Джона Малкольма, который стремится представить его как можно меньшим, превышал сорок тысяч фунтов; а доходы в сорок тысяч фунтов во времена восшествия на престол Георга III были по крайней мере столь же редки, как доходы в сто тысяч фунтов сейчас. Мы можем с уверенностью утверждать, что ни один англичанин, начавший с нуля, никогда ни в какой сфере жизни не создавал такого состояния в столь раннем возрасте — тридцати четырех лет.

Было бы несправедливо не добавить, что Клайв сделал достойное применение своим богатствам. Как только битва при Плесси заложила фундамент его состояния, он отправил десять тысяч фунтов своим сестрам, пожертвовал столько же другим бедным друзьям и родственникам, приказал своему агенту выплачивать восемьсот фунтов в год родителям и настаивать на том, чтобы они содержали экипаж, и назначил пятьсот фунтов в год своему старому командиру Лоуренсу, чьи средства были весьма скудны. Всю сумму, которую Клайв потратил таким образом, можно оценить в пятьдесят тысяч фунтов.