«Критические, исторические и публицистические эссе. Том 4»

Теперь он занялся укреплением своего парламентского влияния. Его покупки земли, по-видимому, были сделаны в значительной степени с этой целью, и после всеобщих выборов 1761 года он оказался в Палате общин во главе группы зависимых лиц, чья поддержка должна была быть важна для любой администрации. В английской политике, однако, он не играл заметной роли. Его первые привязанности, как мы видели, были к мистеру Фоксу; позднее его привлекли гений и успехи мистера Питта; но в конечном итоге он теснейшим образом связал себя с Джорджем Гренвиллом. В начале сессии 1764 года, когда незаконное и неразумное преследование этого никчемного демагога Уилкса сильно взволновало общественное мнение, город был позабавлен анекдотом, который мы видели в некоторых неопубликованных мемуарах Горация Уолпола. Старый мистер Ричард Клайв, который после возвышения сына был введен в общество, для которого его прежние привычки не очень подходили, появился на приеме. Король спросил его, где лорд Клайв. «Он будет в городе очень скоро, — сказал старый джентльмен достаточно громко, чтобы его услышал весь круг, — и тогда у Вашего Величества будет еще один голос».

Но, по правде говоря, все взгляды Клайва были устремлены на страну, в которой он так выдающимся образом отличился как солдат и государственный деятель; и именно соображениями, касающимися Индии, регулировалось его поведение как общественного деятеля в Англии. Власть Компании, хотя и является аномалией, в наше время, мы твердо убеждены, является полезной аномалией. Во времена Клайва это была не просто аномалия, а бедствие. Не было Совета по контролю. Директора были по большей части просто торговцами, невежественными в общей политике, невежественными в особенностях империи, которая странным образом стала им подвластна. Собрание акционеров, когда бы оно ни пожелало вмешаться, могло настоять на своем. Это собрание было более многочисленным, а также более могущественным, чем сейчас; ибо тогда каждая акция в пятьсот фунтов давала право голоса. Собрания были большими, бурными, даже шумными, дебаты — непристойно язвительными. Вся суматоха выборов в Вестминстере, все плутовство и коррупция выборов в Грэмпунде позорили заседания этого собрания по вопросам самой торжественной важности. Фиктивные голоса создавались в гигантских масштабах. Сам Клайв вложил сто тысяч фунтов в покупку акций, которые затем распределил среди номинальных владельцев, на которых мог положиться и которых приводил с собой на каждую дискуссию и каждое голосование. Другие делали то же самое, хотя и не в столь огромных масштабах.

Интерес, проявляемый общественностью Англии к индийским вопросам, был тогда гораздо выше, чем в настоящее время, и причина этого очевидна. В настоящее время писатель поступает на службу молодым; он продвигается медленно; ему повезет, если в сорок пять лет он сможет вернуться в свою страну с аннуитетом в тысячу фунтов в год и со сбережениями в тридцать тысяч фунтов. Огромное количество богатств создается английскими чиновниками в Индии; но ни один отдельный чиновник не делает очень большого состояния, и то, что сделано, зарабатывается медленно, трудно и честно. Только четыре или пять высоких политических должностей зарезервированы для общественных деятелей из Англии. Резидентуры, секретарские должности, места в советах по доходам и в судах Саддер — все они заполняются людьми, которые отдали лучшие годы жизни службе Компании; и никакие таланты, какими бы блестящими они ни были, или связи, какими бы могущественными они ни были, не могут получить эти прибыльные посты для любого лица, которое не вошло через обычную дверь и не поднялось по обычным ступеням. Семьдесят лет назад из Востока привозили меньше денег, чем в наше время. Но они распределялись среди гораздо меньшего числа лиц, и огромные суммы часто накапливались за несколько месяцев. Любой англичанин, независимо от его возраста, мог надеяться стать одним из счастливчиков-эмигрантов. Если он произносил хорошую речь на Лиденхолл-стрит или публиковал умный памфлет в защиту председателя, его могли отправить на службу Компании, и он мог вернуться через три или четыре года таким же богатым, как Пигот или Клайв. Таким образом, Индийский дом был лотерейным офисом, который приглашал каждого попытать счастья и предлагал герцогские состояния в качестве призов, предназначенных для немногих счастливчиков. Как только стало известно, что есть часть света, где подполковник однажды утром получил в подарок поместье, такое же большое, как у графа Бата или маркиза Рокингема, и где казалось, что такая мелочь, как десять или двадцать тысяч фунтов, может быть получена любым британским чиновником по первому требованию, общество начало проявлять все симптомы года «Южных морей»: лихорадочное возбуждение, неукротимое нетерпение разбогатеть, презрение к медленным, верным и умеренным доходам. Во главе преобладающей партии в Индийском доме долгое время стоял могущественный, способный и амбициозный директор по имени Саливан. Он питал сильную ревность к Клайву и с горечью вспоминал дерзость, с которой бывший губернатор Бенгалии неоднократно ставил ни во что авторитет далеких Директоров Компании. После прибытия Клайва произошло видимое примирение; но вражда оставалась глубоко укоренившейся в сердцах обоих. Весь состав Директоров тогда избирался ежегодно. На выборах 1763 года Клайв попытался сломить власть доминирующей фракции. Состязание велось с насилием, которое он описывает как колоссальное. Саливан победил и поспешил отомстить. Дар ренты, который Клайв получил от Мир Джафара, по мнению лучших английских юристов, был законным. Он был сделан точно той же властью, от которой Компания получила свои главные владения в Бенгалии, и Компания долгое время мирилась с этим. Директора, однако, самым несправедливым образом решили конфисковать его, и Клайв был вынужден подать против них иск в Канцлерский суд.

Но близился великий и внезапный поворот в делах. Каждый корабль из Бенгалии некоторое время привозил тревожные вести. Внутреннее плохое управление провинцией достигло такой точки, что дальше идти было некуда. Чего, в самом деле, можно было ожидать от корпуса государственных служащих, подверженных искушению такому, что, как однажды сказал Клайв, плоть и кровь не могли вынести, вооруженных непреодолимой властью и ответственных только перед коррумпированной, буйной, раздираемой противоречиями, плохо информированной Компанией, расположенной на таком расстоянии, что средний интервал между отправкой депеши и получением ответа составлял более полутора лет? Соответственно, в течение пяти лет, последовавших за отъездом Клайва из Бенгалии, плохое управление англичан было доведено до точки, которая кажется едва ли совместимой с самим существованием общества. Римский проконсул, который за год или два выжимал из провинции средства для возведения мраморных дворцов и бань на берегах Кампании, для питья из янтаря, для пиров из певчих птиц, для демонстрации армий гладиаторов и стад жирафов; испанский вице-король, который, оставляя позади себя проклятия Мексики или Лимы, въезжал в Мадрид с длинным кортежем позолоченных карет и вьючных лошадей, украшенных и подкованных серебром, — были теперь превзойдены. Жестокость, в самом деле, собственно говоря, не входила в число пороков служащих Компании. Но сама жестокость едва ли могла породить большие бедствия, чем те, что проистекали из их беспринципного стремления разбогатеть. Они свергли свое творение, Мир Джафара. Они возвели на его место другого набоба, по имени Мир Касим. Но Мир Касим имел способности и волю; и, хотя сам был достаточно склонен притеснять своих подданных, он не мог видеть, как их стирают в порошок притеснениями, которые не приносили ему прибыли, более того, которые уничтожали его доход в самом источнике. Англичане, соответственно, свергли Мир Касима и снова возвели Мир Джафара; а Мир Касим, отомстив резней, превосходящей по жестокости «Черную дыру», бежал во владения набоба Ауда. При каждой из этих революций новый принц делил между своими иностранными хозяевами все, что можно было наскрести в казне его павшего предшественника. Огромное население его владений было отдано на растерзание тем, кто сделал его сувереном и кто мог его низложить. Служащие Компании получили, не для своих нанимателей, а для себя, монополию почти на всю внутреннюю торговлю. Они заставляли туземцев покупать дорого и продавать дешево. Они безнаказанно оскорбляли трибуналы, полицию и фискальные органы страны. Они покрывали своей защитой группу местных зависимых лиц, которые рыскали по провинциям, сея опустошение и ужас, где бы они ни появлялись. Каждый слуга британского фактора был вооружен всей властью своего хозяина; а его хозяин был вооружен всей властью Компании. Огромные состояния таким образом быстро накапливались в Калькутте, в то время как тридцать миллионов человеческих существ были доведены до крайности нищеты. Они привыкли жить под тиранией, но никогда под такой тиранией, как эта. Они обнаружили, что мизинец Компании толще чресл Сураджа-уд-Даулы. При своих старых хозяевах у них был по крайней мере один ресурс: когда зло становилось невыносимым, народ восставал и свергал правительство. Но английское правительство нельзя было так легко сбросить. Это правительство, деспотичное, как самая деспотичная форма варварского деспотизма, было сильно всей силой цивилизации. Оно напоминало правительство злых джиннов, а не правительство человеческих тиранов. Даже отчаяние не могло внушить мягкому бенгальцу мужество противостоять людям английской породы, наследственной знати человечества, чье мастерство и доблесть так часто торжествовали вопреки десятикратному перевесу сил. Несчастная раса никогда не пыталась сопротивляться. Иногда они подчинялись в терпеливом страдании. Иногда они бежали от белого человека, как их отцы привыкли бежать от маратхов; и паланкин английского путешественника часто проносили через безмолвные деревни и города, которые весть о его приближении сделала пустынными.

Иностранные господа Бенгалии были, естественно, объектами ненависти для всех соседних держав; и перед всеми ними гордая раса представала с бесстрашным лицом. Английские армии, везде уступавшие числом, везде были победоносны. Череда командиров, сформированных в школе Клайва, продолжала поддерживать славу своей страны. «Должно быть признано, — говорит мусульманский историк тех времен, — что присутствие духа, твердость характера и неустрашимая храбрость этой нации вне всякого сомнения. Они сочетают самую решительную отвагу с самой осторожной осмотрительностью; и нет им равных в искусстве выстраиваться в боевой порядок и сражаться в строю. Если бы к столь многим военным качествам они умели присоединить искусство управления, если бы они проявляли столько же изобретательности и заботы об облегчении народа Божьего, сколько они проявляют во всем, что касается их военных дел, ни одна нация в мире не была бы предпочтительнее их или достойнее командования. Но народ под их властью повсюду стонет и доведен до нищеты и бедствия. О Боже! приди на помощь своим страждущим слугам и избавь их от притеснений, которые они терпят».

Невозможно, однако, было, чтобы даже военное ведомство долго оставалось свободным от пороков, которые пронизывали каждую другую часть правительства. Алчность, роскошь и дух неподчинения распространились от гражданской службы к офицерам армии, а от офицеров к солдатам. Зло продолжало расти, пока каждая офицерская столовая не стала местом заговоров и интриг, и пока сипаев можно было удерживать в порядке только массовыми казнями. Наконец, положение дел в Бенгалии начало вызывать беспокойство на родине. Череда революций; дезорганизованная администрация; туземцы разграблены, но Компания не обогатилась; каждый флот привозил обратно удачливых авантюристов, которые могли покупать поместья и строить величественные жилища, но привозил также тревожные отчеты о финансовых перспективах правительства; война на границах; недовольство в армии; национальный характер, опозоренный эксцессами, напоминающими деяния Верреса и Писарро; таково было зрелище, которое приводило в смятение тех, кто был сведущ в индийских делах. Общим криком было то, что Клайв, и только Клайв, может спасти империю, которую он основал.

Это чувство проявилось самым решительным образом на очень полном Общем собрании акционеров. Люди всех партий, забыв свои распри и дрожа за свои дивиденды, восклицали, что Клайв — тот человек, который нужен в этот кризис, что репрессивные меры, принятые в отношении его поместья, должны быть отменены и что его следует умолять вернуться в Индию.

Клайв встал. Что касается его поместья, сказал он, то он сделает Директорам такие предложения, которые, как он надеется, приведут к полюбовному соглашению. Но была еще большая трудность. Было уместно сказать им, что он никогда не возьмет на себя управление Бенгалией, пока его враг Саливан является председателем Компании. Шум был сильным. Саливан едва мог добиться того, чтобы его выслушали. Подавляющее большинство собрания было на стороне Клайва. Саливан хотел испытать результат голосования. Но, согласно уставу Компании, голосование не может проводиться иначе, как по требованию, подписанному девятью акционерами; и, хотя присутствовали сотни, девять человек не нашлось, чтобы поставить свои подписи под таким требованием.

В результате Клайв был назначен губернатором и главнокомандующим британскими владениями в Бенгалии. Но он придерживался своего заявления и отказался вступить в должность, пока не станут известны результаты следующих выборов Директоров. Состязание было упорным; но Клайв победил. Саливан, недавно абсолютный хозяин Индийского дома, был в одном голосе от потери своего места; и оба — председатель и заместитель председателя — были друзьями нового губернатора.

Таковы были обстоятельства, при которых лорд Клайв отплыл в третий и последний раз в Индию. В мае 1765 года он прибыл в Калькутту; и он обнаружил, что вся машина управления дезорганизована еще более страшно, чем он предполагал. Мир Джафар, который некоторое время назад потерял своего старшего сына Мирана, умер, пока Клайв был в пути. Английские чиновники в Калькутте уже получили из дома строгие приказы не принимать подарки от местных князей. Но, жаждущие наживы и не привыкшие уважать приказы своих далеких, невежественных и нерадивых хозяев, они снова выставили трон Бенгалии на продажу. Около ста сорока тысяч фунтов стерлингов было распределено между девятью самыми могущественными служащими Компании; и в качестве вознаграждения за эту взятку малолетний сын покойного набоба был посажен на место своего отца. Известие о постыдной сделке встретило Клайва по прибытии. В частном письме, написанном сразу после высадки близкому другу, он излил свои чувства языком, который, исходя от человека столь дерзкого, столь решительного и столь мало склонного к театральному проявлению чувств, кажется нам удивительно трогательным. «Увы! — говорит он, — как пало английское имя! Я не мог удержаться от того, чтобы не отдать дань несколькими слезами по ушедшей и утраченной славе британской нации — безвозвратно, боюсь. Однако я заявляю перед тем великим Существом, которое является испытателем всех сердец и перед которым мы должны будем держать ответ, если есть загробная жизнь, что я приехал с умом, превосходящим всякую коррупцию, и что я полон решимости уничтожить эти великие и растущие бедствия или погибнуть в этой попытке».

Совет собрался, и Клайв заявил им о своем полном намерении провести коренную реформу и использовать для этой цели всю полноту власти, гражданской и военной, которая была ему доверена. Джонстон, один из самых дерзких и худших людей в собрании, сделал некоторую попытку оппозиции. Клайв прервал его и высокомерно потребовал узнать, намерен ли он ставить под сомнение власть нового правительства. Джонстон был запуган и отказался от такого намерения. Все лица вокруг стола вытянулись и побледнели; и ни одного слова несогласия больше не было произнесено.

Клайв выполнил свое обещание. Он оставался в Индии около полутора лет; и за это короткое время осуществил одну из самых масштабных, трудных и спасительных реформ, которые когда-либо были совершены каким-либо государственным деятелем. Это была та часть его жизни, на которую он впоследствии оглядывался с наибольшей гордостью. В его власти было утроить свое и без того блестящее состояние; закрывать глаза на злоупотребления, делая вид, что устраняет их; снискать расположение всех англичан в Бенгалии, отдав на растерзание их алчности беспомощную и робкую расу, которая не знала, где находится остров, пославший их угнетателей, и чьи жалобы имели мало шансов быть услышанными через пятнадцать тысяч миль океана. Он знал, что если возьмется всерьез за дело реформирования, то поднимет против себя все дурные страсти. Он знал, сколь беспринципной, сколь непримиримой будет ненависть тех алчных авантюристов, которые, рассчитывая накопить за несколько месяцев состояния, достаточные для содержания пэрств, обнаружат, что все их надежды рухнули. Но он выбрал добрую часть; и он призвал всю силу своего ума для битвы, гораздо более трудной, чем битва при Плесси. Поначалу успех казался безнадежным; но вскоре все препятствия начали склоняться перед этим железным мужеством и этой яростной волей. Прием подарков от туземцев был строго запрещен. Частная торговля служащих Компании была пресечена. Казалось, все поселение, как один человек, выступило против этих мер. Но неумолимый губернатор заявил, что если не найдет поддержки в Форт-Уильяме, то добудет ее в другом месте, и вызвал нескольких гражданских служащих из Мадраса, чтобы помочь ему в осуществлении управления. Самых фракционных из своих противников он изгнал с их должностей. Остальные подчинились неизбежному; и в очень короткое время всякое сопротивление было подавлено.

Но Клайв был слишком мудрым человеком, чтобы не видеть, что недавние злоупотребления отчасти следует приписать причине, которая не могла не породить подобные злоупотребления, как только давление его сильной руки будет снято. Компания следовала ошибочной политике в отношении вознаграждения своих служащих. Жалования были слишком низкими, чтобы позволить даже те поблажки, которые необходимы для здоровья и комфорта европейцев в тропическом климате. Отложить рупию с такого скудного жалованья было невозможно. Нельзя было предположить, что люди даже средних способностей согласятся провести лучшие годы жизни в изгнании, под палящим солнцем, не ради чего иного, кроме этой скудной зарплаты. Соответственно, с самого раннего периода было принято, что агенты Компании вольны обогащаться за счет своей частной торговли. Эта практика наносила серьезный ущерб коммерческим интересам корпорации. Тот весьма проницательный наблюдатель, сэр Томас Ро, в царствование Якова I, настоятельно призывал Директоров применить средство против этого злоупотребления. «Абсолютно запретите частную торговлю, — говорил он, — ибо ваши дела будут делаться лучше. Я знаю, это сурово. Люди заявляют, что приходят не за грошовое жалованье. Но вы отнимете этот довод, если дадите большое жалованье к их удовлетворению; и тогда вы будете знать, с чем расстаетесь».

Несмотря на этот превосходный совет, Компания придерживалась старой системы, платила низкие жалования и закрывала глаза на косвенные доходы агентов. Жалованье члена Совета составляло всего триста фунтов в год. Однако было общеизвестно, что такой чиновник не мог жить в Индии менее чем на сумму в десять раз большую; и нельзя было ожидать, что он будет довольствоваться тем, чтобы жить в Индии даже достойно, не откладывая что-то на время своего возвращения в Англию. Эта система до завоевания Бенгалии могла влиять на размер дивидендов, выплачиваемых акционерам, но не могла принести большого вреда в любом другом отношении. Но Компания теперь была правящим органом. Ее служащих все еще могли называть факторами, младшими купцами, старшими купцами. Но они были, по сути, проконсулами, пропреторами, прокураторами обширных регионов. Они обладали огромной властью. Их регулярное жалованье, как все признавали, было недостаточным. Они, согласно древнему обычаю службы и подразумеваемому разрешению своих нанимателей, были вправе обогащаться косвенными средствами; и это было источником ужасающего угнетения и коррупции, которые опустошили Бенгалию. Клайв ясно видел, что абсурдно давать людям власть и требовать от них жить в нищете. Он справедливо заключил, что никакая реформа не может быть эффективной, если она не будет сопряжена с планом щедрого вознаграждения гражданских служащих Компании. Директора, как он знал, не были склонны санкционировать какое-либо увеличение жалования из своей собственной казны. Единственный путь, который оставался открытым для губернатора, был тем, который подверг его многим искажениям, но который, как мы полагаем, он был полностью оправдан принять. Он присвоил для поддержки службы монополию на соль, которая составляла вплоть до нашего времени главную статью индийского дохода; и он распределил доходы согласно шкале, которая, по-видимому, была установлена не без оснований. В результате он был обвинен своими врагами и обвинялся историками в неподчинении своим инструкциям, в нарушении своих обещаний, в санкционировании того самого злоупотребления, которое было его особой миссией уничтожить, а именно торговли служащих Компании. Но каждый проницательный и беспристрастный судья признает, что на самом деле не было ничего общего между системой, которую он установил, и той, которую он был послан уничтожить. Монополия на соль была источником дохода для правительств Индии еще до рождения Клайва. Она продолжала оставаться таковой долгое время после его смерти. Гражданские служащие были явно вправе на содержание из доходов; и все, что сделал Клайв, — это возложил на определенную часть дохода их содержание. Таким образом, покончив с практикой, с помощью которой быстро накапливались гигантские состояния, он дал каждому британскому чиновнику, работающему на Востоке, средства медленно, но верно приобретать достаток. И все же такова несправедливость человечества, что ни один из тех актов, которые являются настоящими пятнами его жизни, не навлек на него столько поношения, как эта мера, которая была, по сути, реформой, необходимой для успеха всех его других реформ.

Он подавил оппозицию гражданской службы: оппозиция армии была более грозной. Некоторые сокращения, которые были предписаны Директорами, затронули интересы военной службы; и поднялась буря, с которой даже Цезарь не хотел бы столкнуться. Было нелегким делом встретить сопротивление тех, кто держал власть меча в стране, управляемой только мечом. Двести английских офицеров вступили в заговор против правительства и решили подать в отставку в один и тот же день, не сомневаясь, что Клайв примет любые условия, лишь бы не видеть армию, на которой одной держалась Британская империя на Востоке, оставленной без командиров. Они мало знали о непоколебимом духе, с которым им пришлось иметь дело. У Клайва все еще оставалось несколько офицеров вокруг него, на которых он мог положиться. Он отправил в Форт-Сент-Джордж за свежим подкреплением. Он выдал патенты даже торговым агентам, которые были готовы поддержать его в этот кризис; и он отдал приказы, чтобы каждый офицер, подавший в отставку, был немедленно доставлен в Калькутту. Заговорщики обнаружили, что просчитались. Губернатор был неумолим. Войска были стойкими. Сипаи, над которыми Клайв всегда обладал необычайным влиянием, стояли за него с непоколебимой верностью. Лидеры заговора были арестованы, преданы суду и разжалованы. Остальные, смиренные и подавленные, просили позволения отозвать свои заявления об отставке. Многие из них выражали свое раскаяние даже со слезами. К младшим правонарушителям Клайв отнесся со снисходительностью. К зачинщикам он был непреклонно суров; но его суровость была чиста от всякой примеси личной злобы. В то время как он сурово поддерживал справедливый авторитет своей должности, он проходил мимо личных оскорблений и обид с великодушным презрением. Один из заговорщиков был обвинен в планировании убийства губернатора; но Клайв не хотел слушать это обвинение. «Офицеры, — сказал он, — англичане, а не убийцы».

В то время как он реформировал гражданскую службу и установил свою власть над армией, он был столь же успешен в своей внешней политике. Его высадка на индийскую землю была сигналом к немедленному миру. Набоб Ауда с большой армией находился в то время на границе Бихара. К нему присоединилось много афганцев и маратхов, и было немало оснований ожидать всеобщей коалиции всех местных держав против англичан. Но имя Клайва в одно мгновение подавило всякое сопротивление. Враг молил о мире в самых смиренных выражениях и подчинился таким условиям, какие пожелал продиктовать новый губернатор.

В то же время правительство Бенгалии было поставлено на новую основу. Власть англичан в этой провинции до сих пор была совершенно неопределенной. Она была неизвестна древней конституции империи, и она не была закреплена никаким договором. Она напоминала власть, которую в последнем одряхлении Западной империи осуществляли над Италией великие вожди иностранных наемников, Рицимеры и Одоакры, которые по своему усмотрению возводили и свергали череду ничтожных принцев, удостоенных имен Цезаря и Августа. Но как в Италии, так и в Индии воинственные пришельцы в конце концов сочли целесообразным придать господству, установленному оружием, санкцию закона и древнего права. Теодорих считал политичным получить от далекого двора Византия комиссию, назначающую его правителем Италии; и Клайв таким же образом обратился к двору в Дели за формальным пожалованием полномочий, реальность которых он уже имел. Могол был совершенно беспомощен; и, хотя он роптал, у него были основания быть довольным тем, что англичане были склонны дать твердые рупии, которые он никогда не смог бы вырвать у них, в обмен на несколько персидских знаков, которые ничего ему не стоили. Сделка была быстро заключена; и титульный государь Индостана издал указ, уполномочивающий Компанию собирать и администрировать доходы Бенгалии, Ориссы и Бихара.

Существовал еще набоб, который находился по отношению к британским властям в том же отношении, в каком последние слюнявые Хильперики и Хильдерики династии Меровингов находились к своим способным и энергичным майордомам, к Карлу Мартеллу и Пипину. Одно время Клайв почти решил отбросить этот призрак совсем: но впоследствии он подумал, что может быть удобно по-прежнему использовать имя набоба, особенно в отношениях с другими европейскими нациями. Французы, голландцы и датчане, полагал он, будут подчиняться гораздо охотнее власти местного принца, которого они всегда привыкли уважать, чем власти конкурирующей торговой корпорации. Эта политика, возможно, в то время была разумной. Но вскоре выяснилось, что притворство слишком тонкое, чтобы обмануть кого-либо; и оно было полностью отброшено. Наследник Мир Джафара все еще проживает в Муршидабаде, древней столице своего дома, все еще носит титул набоба, к нему все еще обращаются англичане как к «Вашему Высочеству», и ему все еще позволено сохранять часть царственного величия, которое окружало его предков. Пенсия в сто шестьдесят тысяч фунтов в год ежегодно выплачивается ему правительством. Его карета окружена охраной и предваряется сопровождающими с серебряными булавами. Его особа и его жилище освобождены от обычной власти служителей правосудия. Но он не имеет ни малейшей доли политической власти и является, по сути, лишь знатным и богатым подданным Компании.

Клайву было бы легко во время его второго управления в Бенгалии накопить богатства, какими не обладал ни один подданный в Европе. Он мог бы, действительно, не подвергая богатых жителей провинции никакому давлению сверх того, к которому их приучили их самые мягкие правители, получать подарки на сумму триста тысяч фунтов в год. Соседние князья с радостью заплатили бы любую цену за его благосклонность. Но он, по-видимому, строго придерживался правил, которые установил для руководства другими. Раджа Бенареса предлагал ему алмазы большой ценности. Набоб Ауда настаивал, чтобы он принял крупную сумму денег и шкатулку с дорогостоящими драгоценностями. Клайв вежливо, но категорически отказался: и следует заметить, что он не ставил себе в заслугу свой отказ и что факты не стали известны до его смерти. Он вел точный учет своего жалованья, своей доли прибыли, получаемой от торговли солью, и тех подарков, которые, согласно моде Востока, было бы грубостью отвергнуть. Из суммы, возникающей из этих ресурсов, он покрывал расходы своего положения. Излишек он распределял между несколькими привязанными друзьями, которые сопровождали его в Индию. Он всегда хвастался, и, насколько мы можем судить, он хвастался правдиво, что его последнее управление уменьшило, а не увеличило его состояние.

Действительно, одну крупную сумму он принял. Мир Джафар завещал ему более шестидесяти тысяч фунтов стерлингов наличными и драгоценностями, а правила, установленные незадолго до этого, распространялись только на подарки от живых и не касались наследства от умерших. Клайв взял эти деньги, но не для себя. Он передал всю сумму Компании в качестве доверительного фонда для офицеров и солдат, ставших инвалидами на службе. Фонд, который до сих пор носит его имя, обязан своим происхождением этому щедрому пожертвованию. После восемнадцатимесячного пребывания состояние здоровья вынудило его вернуться в Европу. В конце января 1767 года он в последний раз покинул страну, на судьбы которой оказал столь мощное влияние.

Его второе возвращение из Бенгалии, в отличие от первого, не сопровождалось ликованием соотечественников. Уже действовало множество причин, которые отравляли оставшиеся годы его жизни и приближали его к безвременной кончине. Его старые враги в Ост-Индской компании были по-прежнему сильны и активны, и к ним примкнула большая группа союзников, чья ярость намного превосходила их собственную. Вся эта шайка воров и угнетателей, от которых он спас Бенгалию, преследовала его с той непримиримой злобой, которая свойственна столь низким натурам. Многие из них даже вкладывали свои средства в акции Ост-Индской компании только для того, чтобы иметь больше возможностей досаждать человеку, чья твердость положила предел их алчности. Лживые газеты создавались лишь с одной целью — оскорблять его, и настроение общества было тогда таково, что эти уловки, которые при обычных обстоятельствах оказались бы бессильны против истины и заслуг, произвели необычайное впечатление.

Великие события, произошедшие в Индии, породили новый класс англичан, которым соотечественники дали название «набобы». Эти люди, как правило, происходили из семей, не отличавшихся ни древностью рода, ни богатством; обычно их в раннем возрасте отправляли на Восток, где они наживали огромные состояния, которые затем привозили на родину. Естественно, что, не имея возможности вращаться в лучшем обществе, они проявляли некоторую неловкость и напыщенность, свойственные выскочкам. Естественно, что за время пребывания в Азии они приобрели вкусы и привычки, удивительные, если не отталкивающие, для людей, никогда не покидавших Европу. Естественно, что, пользуясь большим уважением на Востоке, они не были склонны погружаться в безвестность у себя дома; и поскольку у них были деньги, но не было знатного происхождения или высоких связей, естественно, что они выставляли напоказ единственное преимущество, которым обладали. Везде, где они обосновывались, между ними и старой знатью и дворянством возникала своего рода вражда, подобная той, что бушевала во Франции между генеральным откупщиком и маркизом. Эта неприязнь к аристократии долгое время отличала служащих Компании. Более чем через двадцать лет после описываемого нами времени Берк заявил, что к якобинцам можно причислить «почти всех ост-индцев, которые не могут смириться с тем, что их нынешнее положение не соответствует их богатству».

Набобы вскоре стали крайне непопулярным классом людей. Некоторые из них проявили на Востоке выдающиеся таланты и оказали государству большие услуги, но на родине их таланты не были оценены по достоинству, а об их заслугах мало кто знал. То, что они вышли из низов, что нажили огромное состояние, что выставляли его напоказ с дерзостью, что тратили его расточительно, что взвинтили цены на все в своей округе — от свежих яиц до «гнилых местечек», что их ливреи затмевали ливреи герцогов, что их кареты были роскошнее кареты лорд-мэра, что примеры их огромных и плохо управляемых хозяйств развращали половину слуг в округе, что некоторые из них, при всем своем великолепии, не могли усвоить тон хорошего общества, а несмотря на конюшни и толпы лакеев, серебряную посуду и дрезденский фарфор, оленину и бургундское, оставались людьми низкого пошиба — все это вызывало как в том классе, из которого они вышли, так и в том, в который пытались проникнуть, ту горькую неприязнь, что является следствием смешения зависти и презрения. Но когда поползли слухи, что состояние, позволившее его обладателю затмить лорда-лейтенанта на скачках или победить в графстве главу рода, столь же древнего, как «Книга Страшного суда», было нажито путем нарушения общественного доверия, свержения законных правителей, разорения целых провинций, — тогда все высшие и лучшие, а также все низкие и порочные стороны человеческой натуры восстали против негодяя, который ценой вины и бесчестия получил богатства, теперь расточаемые им с высокомерной и безвкусной щедростью. Несчастный набоб казался воплощением тех слабостей, над которыми комедия изливала самую беспощадную насмешку, и тех преступлений, которые набросили глубочайший мрак на трагедию, — смесью Тюркаре и Нерона, господина Журдена и Ричарда III. Буря проклятий и насмешек, которую можно сравнить лишь с тем взрывом общественных чувств против пуритан, что произошел во времена Реставрации, обрушилась на служащих Компании. Гуманного человека приводил в ужас способ, которым они добывали деньги, бережливого — то, как они их тратили. Дилетанты насмехались над их отсутствием вкуса. «Макарони» исключали их из своих клубов как вульгарных выскочек. Писатели, самые разные по своим взглядам и стилю, методисты и либертины, философы и шуты — все на этот раз оказались по одну сторону баррикад. Едва ли будет преувеличением сказать, что в течение примерно тридцати лет вся легкая литература Англии была окрашена чувствами, которые мы описали. Фут вывел на сцену англо-индийского вельможу — распутного, скупого и тираничного, стыдящегося скромных друзей своей юности, ненавидящего аристократию, но по-детски жаждущего быть причисленным к ней, расточающего богатство на сводников и льстецов, украшающего своих носильщиков цветами из самых дорогих оранжерей и поражающего невежд жаргоном о рупиях, лаках и джагирах. Маккензи с более тонким юмором изобразил простую сельскую семью, внезапно разбогатевшую благодаря индийским приобретениям одного из своих членов и вызывающую насмешки неловким подражанием манерам знати. Купер в своем возвышенном обличении, пылающем духом древнееврейских пророков, поставил угнетение Индии во главу списка тех национальных преступлений, за которые Бог наказал Англию годами катастрофической войны, поражениями в собственных морях и потерей трансатлантической империи. Если кто-либо из наших читателей возьмет на себя труд поискать в пыльных недрах библиотек какой-нибудь роман, опубликованный шестьдесят лет назад, велика вероятность, что злодеем или второстепенным негодяем в нем окажется дикий старый набоб с огромным состоянием, смуглым цветом лица, больной печенью и еще более скверным сердцем.

Таковым, насколько мы можем судить сейчас, было отношение страны к набобам в целом. И Клайв был набобом в высшей степени — самым способным, самым знаменитым, самым высокопоставленным и самым богатым из всего этого братства. Его богатство выставлялось напоказ таким образом, что не могло не вызывать ненависти. Он жил с большим великолепием на Беркли-сквер. Он воздвиг один дворец в Шропшире, а другой — в Клермонте. Его парламентское влияние могло соперничать с влиянием самых знатных семейств. Но во всем этом блеске и могуществе зависть находила повод для насмешек. На некоторых его родственниках богатство и достоинство сидели так же нелепо, как на Марджери Машрум у Маккензи. Да и сам он, при всех своих великих качествах, не был свободен от тех слабостей, которые сатирики той эпохи представляли как характерные для всего его класса. В полевых условиях его привычки были удивительно просты. Он постоянно был в седле, его никогда не видели иначе как в мундире, он никогда не носил шелка, никогда не садился в паланкин и довольствовался самой простой пищей. Но когда он перестал возглавлять армию, он сменил эту спартанскую умеренность на показную роскошь сибарита. Хотя фигура его была лишена изящества, а резкие черты лица спасало от вульгарного уродства лишь суровое, бесстрашное и властное выражение, он любил богатую и яркую одежду и пополнял свой гардероб с нелепой расточительностью. Сэр Джон Малкольм приводит письмо, достойное сэра Мэтью Майта, в котором Клайв заказывает «двести рубашек, самых лучших и тонких, какие только можно достать за любые деньги». Несколько подобных выходок, грубо преувеличенных молвой, произвели неблагоприятное впечатление на общественное мнение. Но это было еще не самое худшее. Черные истории, большая часть которых была чистым вымыслом, распространялись о его поведении на Востоке. Ему пришлось нести всю тяжесть позора не только за те дурные поступки, на которые он однажды или дважды пошел, но и за все дурные поступки всех англичан в Индии, за злодеяния, совершенные в его отсутствие, и даже за те, которым он мужественно противостоял и которые сурово наказывал. Сами злоупотребления, против которых он вел честную, решительную и успешную войну, ставились ему в вину. Фактически его считали олицетворением всех пороков и слабостей, которые публика, с основанием или без, приписывала английским авантюристам в Азии. Мы сами слышали, как старики, которые ничего не знали о его истории, но сохранили предрассудки, сложившиеся в юности, говорили о нем как об исчадии ада. Джонсон всегда придерживался такого мнения. Браун, которого Клайв нанял для планировки своих садов, был поражен, увидев в доме своего знатного нанимателя сундук, который когда-то был полон золота из казны Муршидабада, и не мог понять, как совесть преступника позволяет ему спать, когда такой предмет находится так близко от его спальни. Крестьяне Суррея с мистическим ужасом смотрели на величественный дом, выраставший в Клермонте, и шептались, что великий нечестивый лорд приказал сделать стены такими толстыми, чтобы не пустить дьявола, который однажды унесет его живьем. Среди зевак, впитывавших эту страшную историю, был никчемный уродливый паренек по фамилии Хант, ставший впоследствии широко известным как Уильям Хантингтон, S. S.; и суеверие, странным образом смешанное с плутовством этого примечательного самозванца, по-видимому, черпало немалую подпитку из рассказов, которые он слышал о жизни и характере Клайва.

Тем временем импульс, который Клайв придал управлению Бенгалией, становился все слабее и слабее. Его политика в значительной степени была заброшена; злоупотребления, которые он искоренил, начали возрождаться; и, наконец, беды, порожденные плохим управлением, усугубились одним из тех страшных бедствий, которые не может предотвратить даже самое лучшее правительство. Летом 1770 года дожди не выпали; земля высохла; резервуары опустели; реки сжались в своих руслах; и голод, подобный тому, что бывает только в странах, где каждое хозяйство зависит от своего маленького клочка земли, наполнил всю долину Ганга страданиями и смертью. Нежные и хрупкие женщины, чьи вуали никогда не поднимались перед взором публики, выходили из внутренних покоев, где восточная ревность охраняла их красоту, бросались на землю перед прохожими и с громким плачем умоляли о горсти риса для своих детей. Хугли каждый день выносила тысячи трупов к портикам и садам английских завоевателей. Сами улицы Калькутты были заблокированы умирающими и мертвыми. У истощенных и слабых выживших не хватало сил нести тела своих близких к погребальному костру или к священной реке, или даже отогнать шакалов и стервятников, которые питались человеческими останками средь бела дня. Масштабы смертности так и не были установлены, но по народным оценкам она исчислялась миллионами. Эти печальные известия усилили волнение, которое уже царило в Англии по поводу индийских дел. Владельцы акций Ост-Индской компании беспокоились о своих дивидендах. Все люди, обладающие элементарной человечностью, были тронуты бедствиями наших несчастных подданных, и к жалости вскоре начала примешиваться негодование. Ходили слухи, что служащие Компании спровоцировали голод, скупив весь рис в стране; что они продавали зерно в восемь, десять, двенадцать раз дороже, чем покупали; что один английский чиновник, который годом ранее не стоил и ста гиней, за этот сезон страданий перевел в Лондон шестьдесят тысяч фунтов. Мы считаем эти обвинения беспочвенными. То, что служащие Компании осмелились после отъезда Клайва торговать рисом, вероятно. То, что если они торговали рисом, то должны были нажиться на дефиците, несомненно. Но нет оснований полагать, что они создали или усугубили зло, которое достаточно объясняется физическими причинами. Поднятый против них по этому случаю крик, как мы подозреваем, был столь же абсурден, как и обвинения, которые во времена нехватки продовольствия на родине когда-то выдвигались государственными деятелями и судьями, а порой выдвигаются и сейчас парой-тройкой старух против торговцев зерном. Однако он был настолько громким и всеобщим, что, по-видимому, ввел в заблуждение даже интеллект, столь возвышающийся над вульгарными предрассудками, как интеллект Адама Смита. Что еще более удивительно, эти печальные события значительно увеличили непопулярность лорда Клайва. Он уже несколько лет жил в Англии, когда случился голод. Ни одно из его действий не имело ни малейшей склонности к тому, чтобы вызвать подобное бедствие. Если служащие Компании и торговали рисом, то делали это в прямом противоречии с правилом, которое он установил и, будучи у власти, решительно проводил в жизнь. Но в глазах соотечественников он был, как мы уже сказали, набобом, олицетворением англо-индийского характера; и пока он строил и сажал деревья в Суррее, его считали ответственным за все последствия засушливого сезона в Бенгалии.

Парламент до сих пор уделял очень мало внимания нашим восточным владениям. Со времени смерти Георга II видимость власти удерживала быстрая череда слабых администраций, каждая из которых по очереди льстила Двору и предавала его. Интриги во дворце, беспорядки в столице и повстанческие движения в американских колониях не оставляли советникам короны много времени для изучения индийской политики. Когда они все же вмешивались, их вмешательство было слабым и нерешительным. Лорд Чатем, правда, в течение короткого периода своего доминирования в советах Георга III, замышлял смелую атаку на Компанию. Но его планы были сорваны странным недугом, который примерно в то время начал омрачать его блестящий гений.

Наконец, в 1772 году стало общепризнанным, что Парламент больше не может игнорировать дела Индии. Правительство было сильнее любого, удерживавшего власть со времени разрыва между мистером Питтом и влиятельной группировкой вигов в 1761 году. Никакие насущные вопросы внутренней или европейской политики не требовали внимания государственных мужей. Наступило короткое и обманчивое затишье между двумя бурями. Волнение, вызванное выборами в Мидлсексе, улеглось; недовольство в Америке еще не грозило гражданской войной; финансовые трудности Компании привели к кризису; министры были вынуждены заняться этим вопросом, и вся буря, которая долго собиралась, теперь разом обрушилась на голову Клайва.

Его положение было поистине исключительно несчастным. Его ненавидели по всей стране, ненавидели в Ост-Индской компании, ненавидели, прежде всего, те богатые и могущественные служащие Компании, чьей алчности и тирании он противостоял. Ему пришлось нести двойной позор — за свои дурные и за свои добрые дела, за каждое индийское злоупотребление и за каждую индийскую реформу. Политическая ситуация была такова, что он не мог рассчитывать на поддержку ни одной влиятельной группировки. Партия, к которой он принадлежал, партия Джорджа Гренвиля, была враждебна правительству и при этом никогда не объединялась сердечно с другими секциями оппозиции, с той небольшой группой, что все еще следовала за судьбой лорда Чатема, или с многочисленным и респектабельным объединением, признанным лидером которого был лорд Рокингем. Джордж Гренвиль к тому времени умер, его последователи были рассеяны, и Клайв, не связанный ни с одной из могущественных фракций, деливших Парламент, мог рассчитывать только на голоса тех членов, которые были избраны им самим. Его враги, особенно те, кто был врагом его добродетелей, были беспринципны, свирепы и непримиримы. Их злоба была направлена не на что иное, как на полное разрушение его славы и состояния. Они хотели видеть его изгнанным из Парламента, видеть, как с него срывают шпоры, видеть его поместье конфискованным; и можно сомневаться, утолил ли бы даже такой результат их жажду мести.

Парламентская тактика Клайва напоминала его военную тактику. Оставленный всеми, окруженный, превосходящий числом противник и поставленный на кон всем, он даже не соизволил перейти к обороне, а смело двинулся в атаку. На ранней стадии обсуждения индийских дел он поднялся и в длинной, тщательно продуманной речи оправдал себя от большей части обвинений, которые были ему предъявлены. Говорят, что он произвел огромное впечатление на аудиторию. Лорд Чатем, который, будучи теперь лишь призраком самого себя, любил посещать место своей былой славы, в тот вечер находился под галереей Палаты общин и заявил, что никогда не слышал более прекрасной речи. Впоследствии она была напечатана под руководством Клайва, и, если сделать самую полную скидку на помощь, которую он мог получить от литературных друзей, она доказывает, что он обладал не только здравым смыслом и мужественным духом, но и талантами как к рассуждению, так и к ораторскому искусству, которые при усердном развитии могли бы достичь высочайшего совершенства. В этот раз он ограничил свою защиту мерами своей последней администрации и преуспел настолько, что его враги с тех пор сочли целесообразным направлять свои атаки главным образом на более ранний период его жизни.

Более ранний период его жизни, к несчастью, представлял некоторые уязвимые точки для их враждебности. Был избран тайным голосованием комитет для расследования дел Индии, и этим комитетом вся история того великого переворота, который сверг Сураджа-уд-Даулу и возвысил Мир Джафара, была просеяна с недоброжелательной тщательностью. Клайв был подвергнут самому беспощадному допросу и перекрестному допросу, а впоследствии горько жаловался, что с ним, бароном Плесси, обращались как с вором овец. Смелость и искренность его ответов сами по себе были бы достаточны, чтобы показать, насколько чужды его натуре были те махинации, к которым он иногда прибегал в ходе своих восточных переговоров. Он признал уловки, которые использовал, чтобы обмануть Омичанда, и решительно заявил, что не стыдится их и что в тех же обстоятельствах снова поступил бы так же. Он признал, что получил огромные суммы от Мир Джафара, но отрицал, что, делая это, нарушил какие-либо обязательства морали или чести. Напротив, он претендовал, и не без оснований, на похвалу за выдающееся бескорыстие. Он описал в ярких красках ситуацию, в которую его поставила победа: великие князья, зависящие от его воли; богатый город, боящийся быть отданным на разграбление; богатые банкиры, торгующиеся друг с другом за его улыбку; хранилища, полные золота и драгоценностей, открытые только для него. «Клянусь Богом, мистер председатель, — воскликнул он, — в этот момент я сам поражаюсь своей умеренности».

Расследование было настолько обширным, что Палата закрылась, не завершив его. Оно было продолжено на следующей сессии. Когда комитет наконец завершил свою работу, просвещенным и беспристрастным людям было нетрудно прийти к выводу о результатах. Было ясно, что Клайв был виновен в некоторых действиях, которые невозможно оправдать, не посягнув на авторитет всех самых священных законов, регулирующих отношения между индивидами и государствами. Но было также ясно, что он проявил великие таланты и даже великие добродетели; что он оказал выдающиеся услуги как своей стране, так и народу Индии; и что на самом деле его призывали к ответу не за его сделки с Мир Джафаром и не за обман, который он совершил в отношении Омичанда, а за его решительное сопротивление алчности и тирании.

Обычное уголовное право не знает понятия «зачет». Величайшие заслуги не могут служить оправданием в ответ на обвинение в малейшем проступке. Если человек продавал пиво в воскресенье утром, то не является оправданием то, что он спас жизнь ближнего, рискуя собственной. Если он запряг ньюфаундленда в коляску своего маленького ребенка, не является оправданием то, что он был ранен при Ватерлоо. Но не так мы должны поступать с людьми, которые, будучи вознесены далеко над обычными ограничениями и испытанные гораздо более серьезными искушениями, имеют право на более чем обычную меру снисхождения. Таких людей современники должны судить так, как их будет судить потомство. Их дурные поступки, конечно, не следует называть добрыми, но их добрые и дурные поступки должны быть справедливо взвешены, и если в целом добрые перевешивают, приговор должен быть не просто оправдательным, а одобрительным. Ни один великий правитель в истории не может быть оправдан судьей, который неотступно фиксирует свой взгляд на одном или двух неоправданных поступках. Брюс, освободитель Шотландии, Мориц, освободитель Германии, Вильгельм, освободитель Голландии, его великий потомок, освободитель Англии, Мюррей, добрый регент, Козимо, отец своего отечества, Генрих IV Французский, Петр Великий Российский — как бы лучшие из них прошли такую проверку? История смотрит шире, и лучший трибунал для великих политических дел — это трибунал, который предвосхищает вердикт истории.

Разумные и умеренные люди всех партий чувствовали это в случае с Клайвом. Они не могли признать его безупречным, но не были склонны отдавать его на растерзание той низколобой и злобной своре, которая затравила его и жаждала растерзать его до смерти. Лорд Норт, хотя и не был очень дружелюбен к нему, не был склонен идти на крайние меры против него. Пока расследование еще продолжалось, Клайв, который несколькими годами ранее был произведен в рыцари Бани, был с большой помпой возведен в сан в часовне Генриха VII. Вскоре после этого он был назначен лордом-лейтенантом Шропшира. Когда он целовал руку, Георг III, который всегда был к нему расположен, допустил его к частной аудиенции, полчаса беседовал с ним об индийской политике и был заметно тронут, когда преследуемый генерал говорил о своих заслугах и о том, как они были вознаграждены.

Наконец, обвинения в определенной форме поступили в Палату общин. Бергойн, председатель комитета, человек остроумный, светский и благородный, приятный драматург, офицер, чья храбрость никогда не подвергалась сомнению, а мастерство в то время высоко ценилось, выступил в качестве обвинителя. Члены администрации заняли разные стороны, ибо в ту эпоху все вопросы были открытыми, за исключением тех, которые выдвигались правительством или подразумевали какое-либо порицание правительства. Терлоу, генеральный атторней, был в числе нападавших. Веддерберн, генеральный солиситор, сильно привязанный к Клайву, защищал своего друга с необычайной силой аргументов и языка. Любопытно, что несколько лет спустя Терлоу был самым заметным защитником Уоррена Гастингса, в то время как Веддерберн был в числе самых неумолимых преследователей этого великого, хотя и не безупречного государственного деятеля. Клайв говорил в свою защиту менее пространно и менее искусно, чем в предыдущем году, но с большой энергией и пафосом. Он перечислил свои великие деяния и свои обиды; и, попросив слушателей помнить, что они собираются решать не только его честь, но и свою собственную, он удалился из Палаты.

Общины постановили, что приобретения, сделанные силой оружия государства, принадлежат только государству и что для служащих государства незаконно присваивать такие приобретения себе. Они постановили, что это здравое правило, по-видимому, систематически нарушалось английскими чиновниками в Бенгалии. В последующий день они пошли на шаг дальше и постановили, что Клайв, используя власть, которой обладал как командующий британскими силами в Индии, получил крупные суммы от Мир Джафара. На этом Общины остановились. Они проголосовали за большую и меньшую посылки силлогизма Бергойна, но уклонились от того, чтобы сделать логический вывод. Когда было предложено признать, что лорд Клайв злоупотребил своими полномочиями и подал дурной пример служащим общества, был поставлен и принят процедурный вопрос. Наконец, спустя долгое время после того, как солнце взошло над оживленными дебатами, Веддерберн предложил признать, что лорд Клайв в то же время оказал великие и заслуженные услуги своей стране; и это предложение было принято без голосования.

Результат этого памятного расследования кажется нам в целом почетным для справедливости, умеренности и проницательности Общин. У них, правда, не было большого искушения поступить неправильно. Они были бы очень плохими судьями по обвинению, выдвинутому против Дженкинсона или против Уилкса. Но вопрос, касающийся Клайва, не был партийным вопросом, и Палата, соответственно, действовала со здравым смыслом и добрыми чувствами, которые всегда можно ожидать от собрания английских джентльменов, не ослепленных фракционной борьбой.

Справедливые и умеренные действия британского Парламента были оттенены в самом выгодном свете контрастом. Жалкое правительство Людовика XV убило, прямо или косвенно, почти каждого француза, который служил своей стране с отличием на Востоке. Лабурдонне был брошен в Бастилию и после многих лет страданий вышел оттуда только для того, чтобы умереть. Дюпле, лишенный своего огромного состояния и сломленный унизительным ожиданием в приемных, сошел в безвестную могилу. Лалли был притащен к месту обычной казни с кляпом во рту. Общины Англии, с другой стороны, обращались со своим живым капитаном с той проницательной справедливостью, которая редко проявляется, за исключением случаев с мертвыми. Они сформулировали здравые общие принципы, деликатно указали, где он отклонился от этих принципов, и смягчили мягкое порицание щедрой похвалой. Контраст поразил Вольтера, всегда расположенного к Англии и всегда жаждущего разоблачить злоупотребления парламентов Франции. Действительно, он, по-видимому, в это время замышлял историю завоевания Бенгалии. Он упомянул о своем замысле доктору Муру, когда тот забавный писатель посетил его в Фернее. Веддерберн проявил большой интерес к этому делу и настаивал, чтобы Клайв предоставил материалы. Если бы план был осуществлен, мы не сомневаемся, что Вольтер создал бы книгу, содержащую много живого и живописного повествования, много справедливых и гуманных чувств, выраженных остроумно, много гротескных ошибок, много насмешек над библейской хронологией, много скандалов о католических миссионерах и много возвышенной теофилантропии, украденной из Нового Завета и вложенной в уста добродетельных и философствующих браминов.

Клайв теперь был в безопасности, наслаждаясь своим состоянием и почестями. Его окружали преданные друзья и родственники, и он еще не миновал поры энергичной физической и умственной деятельности. Но тучи давно сгущались над его разумом и теперь осели на него густой тьмой. С ранней юности он был подвержен приступам той странной меланхолии, «которая радуется чрезвычайно и ликует, когда может найти могилу». Еще будучи писарем в Мадрасе, он дважды пытался покончить с собой. Дела и процветание оказали благотворное влияние на его дух. В Индии, пока он был занят великими делами, в Англии, пока богатство и положение еще имели прелесть новизны, он справлялся со своей врожденной тоской. Но теперь ему было нечего делать и нечего желать. Его деятельный дух в бездеятельной ситуации увядал и чах, как растение в неблагоприятном климате. Злоба, с которой его преследовали враги, унижение, с которым с ним обращался комитет, порицание, каким бы мягким оно ни было, которое вынесла Палата общин, знание того, что большая часть его соотечественников считает его жестоким и вероломным тираном, — все это способствовало его раздражению и подавленности. Тем временем его характер испытывался острыми физическими страданиями. За время долгого пребывания в тропическом климате он приобрел несколько болезненных недугов. Чтобы облегчить их, он прибег к помощи опиума и постепенно стал рабом этого коварного союзника. До последнего, однако, его гений временами вспыхивал сквозь мрак. Говорили, что он иногда, просидев молча и оцепенело часами, оживлялся для обсуждения какого-нибудь важного вопроса, проявлял во всей полноте все таланты солдата и государственного деятеля, а затем снова погружался в свой меланхоличный покой.