«Eclectic Magazine of Foreign Literature, Science, and Art, February 1885»

Теперь невозможно узнать, насколько поведение Уиклифа в связи с требованием об уплате феодальной дани повлияло на папское решение по его апелляции; но это решение было принято после публикации трактата Уиклифа «De Dominio». И нет сомнений, что с мая 1366 года Уиклиф был отмечен в Авиньоне как опасный человек. Чтобы быть ближе к Оксфорду, он обменял в 1368 году ректорство в Филингеме на ректорство в Ладжерсхолле в Бакингемшире, и стал доктором богословия около 1370 года. Способность, благоразумие и мужество, с которыми Уиклиф защищал действие Парламента и Короны против папского требования, как оно было заявлено и защищено анонимным монахом, рекомендовали его как исключительно квалифицированного для того, чтобы быть одним из Королевских комиссаров, назначенных в 1374 году для встречи с папскими нунциями в Брюгге, чтобы договориться об урегулировании вопросов, находящихся в споре между Англией и Папством. В этой Комиссии имя Уиклифа занимает второе место, будучи вставленным сразу после имени епископа Бангора. Переговоры завершились своего рода компромиссом, согласно которому было заключено, «что в будущем Папа должен воздерживаться от использования резерваций бенефициев, и что Король не должен более жаловать бенефиции своим указом Quare impedit». Хотя это было лишь очень частичное и неудовлетворительное урегулирование спорных вопросов, роль, которую сыграл Уиклиф в переговорах в Брюгге, по-видимому, встретила одобрение Короля и его советников. Ибо в ноябре 1375 года он был представлен Королем к пребенде Ост в Соборной церкви Вестбери, в епархии Вустера. Ранее, в апреле 1374 года, он получил от Короны, в осуществление патронажа, который перешел к ней во время несовершеннолетия лорда Генри Феррарса, назначение на ректорство в Латтерворте и сложил с себя обязанности в Ладжерсхолле.

В том же году, когда был заключен договор (1376), самое тщательное и подробное обвинение против узурпаций и поборов Папства и его приспешников было представлено Парламенту и, после рассмотрения, было принято в форме петиции к Королю, умоляющей о принятии мер эффективного исправления и средства правовой защиты против пресловутых и невыносимых зол, на которые жаловались. Парламент, который представил эту жалобу и петицию Королю, настолько рекомендовал себя народу Англии, что получил своеобразное название «Добрый Парламент». Хотя королевский ответ на петицию был далек от того, чтобы быть удовлетворительным или обнадеживающим, Парламент, который собрался в январе 1377 года, представил еще одну петицию Королю, умоляя, чтобы статуты против «Провизий», принятые в прежние времена, были приведены в эффективное действие, и чтобы были приняты меры против некоторых кардиналов, которые нарушили эти статуты, и против тех, кто в Англии собирал папские доходы и тем самым угнетал и разорял английский народ. Настолько живо предложения этих двух Парламентов выражают и представляют идеи и мнения Уиклифа, что доктор Лехлер делает вывод, что он был членом обоих этих Парламентов. Но нет необходимости в этом умозрительном предположении. Доктрины Уиклифа относительно королевского суверенитета и национальной независимости, а также его чувства относительно невыносимых злоупотреблений папских чиновников были к этому времени доктринами и чувствами немалого числа лордов и общин Англии. И не будучи сам членом Парламента, Уиклиф имел широкую возможность и средства для использования своего влияния, чтобы стимулировать, направлять и руководить теми, кто в Национальном собрании давал голос жалобе и требованию английского народа против узурпации и поборов Папства. На этот род влияния со стороны Уиклифа, а также на вес, придаваемый его суждению в деле, требующем знания канонического и гражданского права, значительное свидетельство было дано действием первого Парламента Ричарда II, который собрался в Вестминстере 13 октября 1377 года. Этим Парламентом вопрос был передан на суждение доктора Уиклифа: «Может ли королевство Англия, по неотложной необходимости своей собственной защиты, законно удерживать сокровища королевства, чтобы они не были вывезены из страны, хотя господин Папа требовал их выноса под страхом цензур и в силу послушания, причитающегося ему?» Как и следовало ожидать, Уиклиф ответил, что это законно, и продемонстрировал это законом Христа, настаивая в то же время на общей максиме богословов, что милостыня не требуется давать, кроме как тем, кто в ней нуждается, и теми, у кого больше, чем им нужно. «Из чего, — говорит Льюис, — видно, что мнение доктора Уиклифа заключалось в том, что «пенс Святого Петра», выплачиваемый Папе, не был «справедливым долгом», а только «милостыней» или благотворительным даром» [16].

Действие английского Парламента, передавшего этот вопрос на суждение Уиклифа, является тем более интересным и значительным, если обратить внимание на время и обстоятельства, в которых мнение Уиклифа было востребовано Парламентом. Это было не только после смерти Эдуарда III, которая произошла 21 июня 1377 года, но также после почти трагического, хотя и живописного инцидента в жизни Уиклифа, когда, сопровождаемый и защищаемый герцогом Ланкастерским и лордом Генри Перси, он явился в часовню Девы Марии собора Святого Павла 19 февраля того же года, чтобы ответить за себя и свои доктрины перед собранием церковников, под председательством Саймона Садбери, архиепископа Кентерберийского, при содействии Куртене, епископа Лондонского. Это было также после того, как не менее пяти папских булл, датированных Римом 22 мая, были направлены против Уиклифа. Эти вещи придают большое значение действию первого Парламента Ричарда II, когда для своего руководства он пожелал получить мнение Уиклифа относительно законности отказа от выполнения определенных папских поборов.

Положение и влияние Уиклифа, его положение в Университете и среди представителей и лидеров народа можно судить по сложным и запутанным мерам, принятым против него. Одно из посланий Папы было адресовано Королю, другое — Оксфордскому университету, и не менее трех — архиепископу Кентерберийскому и епископу Лондонскому. Эти документы сопровождались списком или силлабусом из девятнадцати статей, которые были доложены понтифику как «ошибочные, ложные, противоречащие вере и угрожающие подорвать и ослабить состояние всей Церкви», якобы поддерживаемые и преподаваемые Уиклифом. Действуя по этим инструкциям и ведя дело с величайшей осторожностью, архиепископ вызвал Уиклифа явиться перед синодом, который должен был состояться в часовне в Ламбете в начале 1378 года [17]. В этом случае герцог Ланкастерский и лорд Перси не были с ним, чтобы защитить его, но он получил эффективную, хотя и бурную и шумную помощь от горожан, которых епископы могли слышать выкрикивающими такие фразы, как: «Папские грамоты не должны иметь никакой силы в королевстве без согласия Короля»; «Каждый человек — хозяин в своем собственном доме». Но еще более эффективная помощь, чем помощь разгневанных горожан, была под рукой. «Входит джентльмен и придворный, некий Льюис Клиффорд, в самый день допроса, приказывая им не приступать к какому-либо окончательному приговору против упомянутого Уиклифа». «Никогда прежде епископам не вручали такого «запрета»; все согласились, что посланник не осмелился бы быть столь решительным с таким «mandamus» в устах, если бы не был поддержан силой принца, который его нанял. Епископы, охваченные паническим страхом, не пошли дальше» [18] — или, как говорит современный историк (Уолсингем): «Их речь стала мягкой, как масло; и таким страхом они были охвачены, что казались как человек, который не слышит и в чьих устах нет упреков». Уиклиф прошел так же благополучно из Ламбетской часовни, как и в предыдущем случае он вышел из часовни Девы Марии собора Святого Павла. Вскоре после внезапного завершения этого Ламбетского синода в Англии было получено известие о смерти Папы 27 марта 1378 года. Это настолько остановило процесс против Уиклифа, что никаких дальнейших действий по пяти сложным буллам Папы Григория XI предпринято не было. Новая глава в жизни и работе Уиклифа начинается с великого папского раскола 1378 года.

До недавнего времени предполагалось, что Уиклиф рано занял позицию по отношению к монахам, которую занял Ричард Фицральф, который, будучи канцлером Оксфорда в 1333 году и архиепископом Армы в 1347 году, умер в Авиньоне в 1359 году. Это предположение теперь представляется исторически необоснованным; и исследования доктора Лехлера склоняются к тому, чтобы показать, что полемика Уиклифа с монахами относилась не к раннему, а к более позднему периоду его жизни. Этот взгляд согласуется со всем, что мы знаем о методе, согласно которому Уиклиф проводил и развивал свой великий аргумент против Папства. Изучение Уиклифом папских притязаний, претензий, узурпаций и поборов привело его к исследованию оснований и фундаментов не только политической, но также церковной и духовной власти и авторитета Папства. В своем ответе в 1366 году анонимному монаху — защитнику Папства — он представил или сообщил, с явным одобрением, заявление одного из светских лордов, объявляющее, что Папа — человек и грешен (peccabilis), и что он может быть в смертном грехе и подвержен тому, что это влечет за собой. После того как он получил степень доктора богословия в 1370 или 1371 году, он изложил и защитил из Писания доктрины, которые, благодаря долгому изучению Божественного Слова, он был приведен к принятию как статьи веры, основанные на написанном Слове Божьем. Эти взгляды, полученные непосредственно и немедленно из Священного Писания, он иллюстрировал цитатами из ранних отцов — в частности, из сочинений Амвросия, Иеронима, Августина и Григория, четырех отцов Латинской Церкви. С того времени, как он стал доктором богословия, «он начал, — говорит современный противник, — разбрасывать свои богохульства». И, как мы знаем, именно после его возвращения из Брюгге в 1376 году он начал говорить о Папе не просто как о грешном — подверженном ошибкам и склонном к греху, — а как об «Антихристе, гордом, мирском священнике Рима».

Говорили, что язык Уиклифа в его трактате под названием «De Papa Romana et Schisma Papae» был слишком сильным, слишком яростным и всеобъемлющим; и что его работа была по своей тенденции и эффекту скорее разрушительной, чем созидательной. Настолько далеко от истины, что его язык — это язык страсти или ярости, проистекающей из страсти, что, напротив, это язык вдумчивого, осмотрительного и зоркого наблюдателя зол и злоупотреблений папской системы, которые он противопоставлял примитивной и апостольской модели Церкви. При сравнении с языком некоторых других нападавших на Папство, самые яростные инвективы Уиклифа — это лишь спокойное, взвешенное и умеренное провозглашение истины и реальности, высказанное тем, кто так любил истину и был так искренен в своих усилиях по реформации Церкви и морали духовенства, что объявил себя готовым, если потребуется, отдать свою жизнь, если, сделав это, он сможет способствовать достижению этой цели. Если портрет Папства и папских сановников, чиновников и приспешников, данный Петраркой в его «Письмах к отцу», сравнить с утверждениями Уиклифа, мы будем вынуждены сказать, что оксфордский профессор использует язык сдержанности, характерный для воспитанного и хорошо дисциплинированного англичанина, который намерен придать практический эффект своим словам, в отличие от языка, используемого Петраркой, который ни намеревался, ни имел мужества добавить дела к своим словам. Исторически работа Уиклифа представляется более разрушительной, чем созидательной. Но это было не потому, что Уиклиф поставил себе целью выкорчевывать, разрушать и уничтожать, не ставя при этом перед собой цели строить и сажать. Причина, по которой работа Уиклифа представляется исторически дефектной или неполной как созидательная работа, заключается в том, что из-за злобы, изобретательности и власти его противников его работа по посадке и строительству — то есть его работа как созидательная — была максимально затруднена, разрушена или выкорчевана. «И, — говорит Милтон, — если бы не упрямая извращенность наших прелатов против божественного и удивительного духа Уиклифа, подавить его как раскольника и новатора, возможно, ни богемский Гус и Иероним, нет, ни имя Лютера или Кальвина, никогда не были бы известны; слава реформирования всех наших соседей была бы полностью нашей» [19].

Последние шесть лет жизни Уиклифа — 1378–1384 — были заполнены работой. Ибо в эти годы, помимо развития и изложения своих идей о Церкви, Папстве и иерархии, и ведения своей полемики с нищенствующими монахами, он обучал и посылал евангелистов, «бедных священников», проповедовать Евангелие во всех местах страны; он излагал и преподавал доктрину Писания относительно Евхаристии или «реального присутствия» в отношении хлеба и вина в таинстве Вечери Господней; он исповедовал и преподавал богословие в Оксфорде; он проповедовал и исполнял обязанности евангелического пастора в Латтерворте; и с помощью нескольких соратников, которые вошли в его замысел и разделяли с ним желание евангелизации народа Англии, он перевел Писание с латинской Вульгаты на английский язык. «Его жизнь», и более особенно эта ее часть, «показывает, что его религиозные взгляды были прогрессивными. Его идеалом было восстановление чистого морального и религиозного верховенства религии. Это был секрет, жизненный принцип его антисацердотализма; его упорной вражды ко всей иерархической системе его дня» [20]. Следовательно, по мере того как его взгляды на истину становились глубже, шире и тверже, вместо нападок на Пап и прелатов он нападал на Папство и иерархию; и вместо нападок на монахов он нападал на само нищенство — осуждая его вместе с Папством как противоречащее доктринам Слова Божьего и несовместимое с порядком, установленным Христом внутри Церкви, которая есть дом Божий — столп и утверждение истины.

Когда Уиклиф явился, чтобы ответить за себя перед делегатами Папы в Ламбете в 1378 году, говорят, что он представил письменное заявление, объясняющее статьи, выдвинутые против него. Первое предложение этого документального признания гласит: «Прежде всего, я публично протестую, как я часто делал в другое время, что я хочу и намерен от всего сердца, по милости Божьей, быть искренним христианином и, пока у меня есть дыхание, исповедовать и защищать закон Христа, насколько я способен» [21].

Документ несколько иного рода, названный Уиклифом «Своего рода ответ на буллу, посланную в Университет», был представлен им Парламенту.

Именно как истинный и искренний христианин, и как верный и трудолюбивый христианский пастор и евангелист, Уиклиф предстает перед нами в заключительный период своей поистине героической жизни. Письменное слово Божье теперь для него является высшим, совершенным и достаточным правилом веры и морали: это то, что в своем протесте он называет «законом Христа». Девиз его жизни — стандартный тест, правило, директория и мера веры и долга — это написанное Слово Божье. Его призыв, прежде всего и в конце концов, к этому Слову — «К закону и к свидетельству; если люди не говорят согласно этому Слову, нет в них света»; они лишь слепые вожди слепых. Он, очевидно, добился прогресса в изучении сочинений Августина и настолько преуспел в этом изучении, что смело говорит, что «Dictum Августина не является непогрешимым, видя, что сам Августин был подвержен ошибкам» — «Locus a testimonio Augustini non est infallibilis, cum Augustinus sit errabilis». Библия — это хартия, написанная Богом; это Божий дар нам: «Carta a Deo scripta et nobis donata per quam vindicabimus regnum Dei». Это то, что выдающийся поэт обозначает словами — «Твой дар, Твои скрижали». «Закон Христа — это medulla законов Церкви». «Каждый полезный закон святой матери Церкви преподается, явно или неявно, в Писании». Невозможно, чтобы изречение или деяние любого христианина стало или считалось авторитетом, равным Писанию. Он — mixtim theologus — пестрый или смешанный богослов — который добавляет традиции к написанному Слову. Он — theologus purus, который придерживается Писания. «Духовные правители обязаны использовать искреннее Слово Божье, без какой-либо примеси в своем правлении или управлении. Быть невежественным в Писании — значит быть невежественным во Христе». «Все Писание — это одно слово Божье». «Весь закон Христа — это одно совершенное слово, исходящее из уст Божьих». «Нечестиво искажать или извращать Писание, или вырывать из него извращенный смысл». Истинные проповедники — это Viri evangelici, Doctores evangelici. Невежество в Священном Писании, или отсутствие веры в написанное Слово Божье, является, говорит он, «вне всякого сомнения, главной причиной существующего положения вещей». Поэтому его великим делом было, в жизни или смертью, сделать известной своим соотечественникам волю Божью, открытую в Писаниях Истины. Высшее служение, которого человек может достичь на земле, — это проповедовать закон Божий. Это особая обязанность священников, чтобы они могли производить детей Божьих — это будучи целью, ради которой Христос обручил Себе Церковь».

Наряду с исключительным верховенством Священного Писания, истина, которая, пожалуй, наиболее ярко выражена в учении Уиклифа, — это истина о Господе Иисусе Христе как единственном Посреднике между Богом и человеком. Христос не просто открыт в Слове; Он Сам есть Посредствующее Слово — путь, и истина, и жизнь. И то, что Уиклиф говорит об апостоле Павле, а именно, что тот поднимает знамя своего Вождя, хвалясь лишь крестом Христовым, по справедливому замечанию доктора Лехлера, вполне применимо и к самому Уиклифу; ибо его текст — это Евангелие, а его тема — Христос. Подобно Лютеру впоследствии, Уиклиф жил той истиной, которую проповедовал. В его случае порядок был таков: сначала Слово, затем Христос. У Лютера же: сначала Слово, затем оправдание верой. Опыт немца подразумевал логический порядок опыта англичанина. Ибо логика этой веры — это Слово благодати, Христос благодати, праведность благодати. Труд Лютера подразумевает, развивает и завершает труд Уиклифа, так что остается верным утверждение, что один без другого не достигает совершенства.

В 1380 году, оправившись после тяжелой болезни, Уиклиф опубликовал трактат, в котором сформулировал свои обвинения против монахов по пятидесяти отдельным пунктам, обвинив их в пятидесяти ересях; и, как он утверждал, их было бы гораздо больше, если бы их догматы и практики были тщательно изучены. «Монахи, — говорит он в конце этого трактата, — являются причиной, началом и поддержанием смуты в христианском мире и всех зол этого мира; и эти заблуждения не будут устранены до тех пор, пока монахи не будут приведены к свободе Евангелия и чистой религии Иисуса Христа».

Уиклиф не предавался одним лишь обличениям. Его инвективы были направлены на дело Реформации. Соответственно, в то время, когда он опубликовал пятьдесят обвинений против монахов, он активно готовил, организовывал и рассылал агентов — «бедных священников», чтобы наставлять народ в знании Евангелия и тем самым разрушать дела монахов, способствуя евангельской религии и общественной добродетели. Поначалу эти странствующие проповедники использовались в некоторых местах, например, в огромной епархии Линкольна, с епископского одобрения. Но они настолько эффективно и широко распространяли евангельские доктрины Уиклифа, что в указе архиепископа Куртене епископу Лондона в 1382 году они были осуждены как «неуполномоченные странствующие проповедники, которые излагают ошибочные, более того, еретические утверждения в публичных проповедях не только в церквях, но и на площадях и в других неподобающих местах; и делают это под видом великой святости, не имея при этом никакого епископского или папского разрешения». Именно против «бедных священников» Уиклифа, или странствующих проповедников, была издана первая королевская прокламация 1382 года (статутом ее назвать нельзя), по настоянию Куртене, для наказания за ересь в Англии. Беспрецедентные меры, принятые против «бедных священников», свидетельствуют о значительном влиянии, которое их учение оказало на все королевство. Было бы интересно узнать, насколько, если вообще, идея Уэсли о странствующих проповедниках основывалась на идее и опыте Уиклифа или проистекала из них. Во всяком случае, эти бедные священники не были организованы, и их деятельность не была смоделирована по образцу каких-либо гильдий, братств или орденов, которые были сформированы или действовали до времени Уиклифа. Идея была поистине оригинальной, и «простота этого института сама по себе была актом величайшего гения».

Применив на практике свои собственные принципы о том, что студент, желающий постичь смысл Писания, должен развивать смирение и святость жизни, отбросив все предвзятые мнения, все чисто любопытные и умозрительные теории, а также казуистические принципы толкования, Уиклиф открыл и изучал Библию с единственным желанием познать и исполнить волю Божью. Неудивительно, что с такими убеждениями Уиклиф в свои поздние годы, постоянно занимаясь чтением, изучением, толкованием и переводом Священного Писания, пришел к осознанию противоречия папского или средневекового учения о Евхаристии учению Писания.

Поскольку взгляды Уиклифа на пресуществление претерпели значительные изменения в период между 1378 и 1381 годами, он счел своим долгом по совести провозгласить то, что теперь считал истинным учением о Евхаристии. Ибо, как он говорит в «Trialogus»: «Я утверждаю, что среди всех ересей, когда-либо появлявшихся в Церкви, не было ни одной, которая была бы более хитро протащена лицемерами, чем эта, или которая столькими способами обманывала бы народ; ибо она грабит людей, уводит их в идолопоклонство, отрицает учение Писания и этим неверием часто вызывает гнев самой Истины». В соответствии со всем этим, весной 1381 года Уиклиф опубликовал двенадцать кратких тезисов или заключений относительно Евхаристии и против пресуществления.

Весь Оксфорд был взбудоражен этими заключениями. Единогласным решением суда, созванного под председательством канцлера Уильяма де Бертрама, они были объявлены противоречащими ортодоксальному учению Церкви и как таковые были запрещены к изложению и защите в университете под страхом отстранения от любой преподавательской деятельности, великого отлучения и тюремного заключения. Тем же указом всем членам университета под страхом великого отлучения было запрещено присутствовать при изложении этих тезисов в университете. Когда этот указ был вручен Уиклифу, он как раз занимался толкованием учения Писания о Вечере Господней. Осуждение его учения стало для него неожиданностью; но, как сообщается, он сказал, что ни канцлер, ни кто-либо из его асессоров не могут опровергнуть его аргументы или изменить его убеждения. Впоследствии он подал апелляцию от канцлера к королю. Тем временем, обнаружив, что он «связан по рукам и ногам властью», он написал трактат на эту тему на латыни, а также трактат на английском языке под названием «Калитка» (The Wicket) для использования народом. Можно сказать, что доктринальная система Уиклифа достигла своей полноты, когда, отвергнув идею пресуществления, он принял те простые и основанные на Писании взгляды на Евхаристию, которые, независимо от папизма или средневековья, во все времена преобладали в Католической Церкви — то есть в обществе или собрании верующих во Христа, независимо от имени, места, времени, обряда или обстоятельств. При этом, как справедливо говорит доктор Лехлер, «невозможно не проникнуться интеллектуальным трудом, добросовестностью и силой воли, одинаково необычайными, которые Уиклиф применил к решению этой проблемы. Его атака на догмат о пресуществлении была настолько сконцентрированной и нанесенной (с такой силой и мастерством) с такого количества сторон, что схоластическая концепция была потрясена до самых оснований». В своем аргументе против средневекового догмата и в пользу первоначальной и кафолической веры в Евхаристию он предвосхитил взгляды величайших и лучших Реформаторов, оставив им лишь немногое: собрать, истолковать, развить и применить его принципы.

Вскоре после того, как против Уиклифа были предприняты отмеченные нами действия, стране стала угрожать анархия из-за восстания, известного как восстание Уота Тайлера и Джека Строу. Достаточно сказать, что Уиклиф не имел никакого отношения к разжиганию этого безрассудного мятежа. Все его исследования, размышления и труды были направлены на содействие праведности и миру, истине и доброй воле, порядку и свободе в Англии и по всему миру.

В трактате «Краткое правило жизни для каждого человека в целом, а для священников, лордов и рабочих в частности, как каждый должен быть спасен в своем чине», обращаясь к «рабочему», он говорит:

«Если ты рабочий, живи в кротости, правдиво и охотно, чтобы твой лорд или твой господин, если он язычник, из-за твоей кротости, охотного и верного служения не мог роптать на тебя, не клеветал на твоего Бога или твое христианское исповедание, но, напротив, был побужден прийти к христианству; и служи нехристианским лордам без ропота, не только в их присутствии, но правдиво и охотно, и в их отсутствие; не только из мирского страха или ради мирской награды, но из страха перед совестью и ради награды на небесах. Ибо Бог, поставивший тебя на такое служение, знает, какое состояние лучше для тебя, и вознаградит тебя больше, чем все земные лорды, если ты делаешь это правдиво и охотно по Его установлению. И во всем остерегайся ропота на Бога и Его посещение в тяжелом труде, в долгой или сильной болезни и других невзгодах. И остерегайся гнева, проклятий, злословия, брани на человека или зверя, и всегда храни терпение, кротость и милосердие как к Богу, так и к человеку».

Поскольку у нас нет места, чтобы привести то, что сказано «лордам», которым он советует

«жить праведной жизнью в своих собственных лицах, как по отношению к Богу, так и к человеку, соблюдая заповеди Божьи, совершая дела милосердия, хорошо управляя своими пятью чувствами и поступая по разуму, справедливости и доброй совести ко всем людям»,

мы приводим здесь лишь его заключительные слова:

«И таким образом каждый человек в трех состояниях должен жить, чтобы спасти себя и помочь другим; и так должны жизнь, покой, мир и любовь быть среди христиан, и они будут спасены, а язычники вскоре обращены, и Бог будет величайшим образом прославлен во всех народах и сектах, которые ныне презирают Его и Его закон из-за ложной жизни нечестивых христиан».

Это не чувства и не высказывания человека, находящегося в общении с Джоном Боллом, Уотом Тайлером, Джеком Строу или любыми другими подобными демагогами, мятежниками или сеятелями смуты.

Истина, как утверждает Милман, заключается в том, что этот спазм или «всплеск» «подавленного недовольства» был лишь бурным симптомом тех зол, которые Уиклиф стремился искоренить и устранить, повсеместно распространяя и внушая принципы и заповеди Евангелия. Пиша в защиту «бедных священников» или евангелистов, которых он подготовил и разослал, Уиклиф говорит:

«Эти бедные священники уничтожают, согласно закону Божьему, мятеж слуг против лордов и призывают слуг быть покорными, даже если лорды — тираны. Ибо святой Петр учит нас: будьте, слуги, покорны лордам со всяким страхом, не только добрым и кротким, но и тиранам, или тем, кто отвращается от школы Божьей. Ибо, как говорит святой Павел, каждый человек обязан быть покорным высшим властям, то есть людям, облеченным высокой властью, ибо нет власти не от Бога, и поэтому тот, кто противится власти, противится установлению Божьему, а те, кто противится, навлекают на себя осуждение. И поэтому Павел повелевает, чтобы мы были покорны князьям по необходимости, и не только из-за гнева, но и по совести, и поэтому мы платим дань князьям, ибо они — служители Божьи». Но «некоторые люди, лишенные милосердия, клевещут на “бедных священников” этим заблуждением, что слуги или арендаторы могут законно удерживать ренту и службу от своих лордов, когда лорды открыто нечестивы в своей жизни»; и «они сочиняют эту ложь на “бедных священников”, чтобы заставить лордов возненавидеть их и не поддерживать истину закона Божьего, которую они открыто проповедуют для поклонения Богу, пользы королевства и укрепления власти короля в деле уничтожения греха».

Среди жертв ярости черни во время восстания Уота Тайлера был Саймон Садбери, архиепископ Кентерберийский. «Он был, — говорит Годвин, — человеком удивительно мудрым и красноречивым». Но «хотя он был очень мудр, образован, красноречив, либерален, милосерден и почтенен по своему возрасту и положению, это не могло избавить его от ярости этого многоголового зверя — толпы, — чем, будучи однажды разъяренным, нет зверя более жестокого, более возмутительного, более неразумного».

Уильям Куртене, епископ Лондонский, сменил Садбери на посту архиепископа Кентерберийского. Куртене, человек вспыльчивый, высокомерный и решительный, не терял времени даром, чтобы использовать полномочия своего нового высокого положения против доктрин и приверженцев Уиклифа. Получив паллий из Рима в Кройдоне 6 мая 1382 года, он созвал синод в монастыре Серых братьев (нищенствующих монахов) в Лондоне 17 мая, чтобы обсудить и определить меры, которые необходимо принять для подавления определенных странных и опасных мнений, «широко распространенных среди знати и простолюдинов королевства». Во время заседаний этого синода сильное и страшное землетрясение потрясло место собрания и весь город. Многие из собравшихся высших сановников и ученых докторов, истолковав это событие как протест с небес против действий совета, охотно отложили бы встречу и ее дела. Но архиепископ, с готовностью ума истолковав знамение в свою пользу, сказал: «земля извергает свои вредные испарения, чтобы Церковь могла предстать в своей совершенной чистоте». Этими словами Куртене развеял страхи более робких членов синода, и дело пошло дальше. Из двадцати четырех статей, извлеченных из сочинений Уиклифа, десять были осуждены как еретические, а остальные четырнадцать были признаны ошибочными. Нет необходимости говорить, что среди статей, осужденных как еретические, были доктрины Уиклифа относительно Евхаристии и, в частности, его отрицание пресуществления. Среди осужденных догматов есть такие, которые Уиклиф никогда не придерживался и не утверждал в том смысле, который им придал «Собор землетрясения». Некоторые решения этого синода были сформулированы так, чтобы подразумевать или намекать на то, что Уиклиф был замешан в восстании предыдущего года и что он был врагом как светской, так и церковной власти — иными словами, что он был предателем, а также еретиком. Внушительная процессия и проповедь кармелитского монаха послужили тому, чтобы придать торжественность и публичность, пышность и значимость декретам синода.

Доктор Питер Стоукс, проповедник-кармелит, снабженный мандатом архиепископа и другой артиллерией, был послан бомбардировать Оксфорд или взять его штурмом. Но ни ученые, ни канцлер (Ригг) не были склонны сдавать университет без борьбы в защиту его прав и свобод. Прием, оказанный доктору Стоуксу, был совсем не удовлетворительным или обнадеживающим для архиепископа Кентерберийского, который с негодованием выразил свою скорбь и гнев словами: «Неужели Оксфордский университет является таким пособником ереси, что католические истины не могут быть провозглашены в его стенах?» Присвоив себе зловещий титул «Инквизитора еретической порочности во всей своей провинции Кентербери», он приступил к действиям в отношении Оксфорда, как если бы тот был не более чем одним из отдаленных приходов его епископской провинции. Канцлер и несколько членов университета были вызваны предстать перед ним и очиститься от подозрения в ереси. Но канцлеры, подобные Риггу, хотя и вежливы, не спешат подчиняться тому, что кажется посягательством на привилегии и прерогативы их должности. Если канцлер Ригг после своего возвращения в Оксфорд из Лондона формально исполнил предписания архиепископа, уведомив Николаса Херефорда и Филипа Репингтона о том, что он вынужден отстранить их от всех функций в качестве членов университета, то он незамедлительно ответил на дерзость Генри Кромпа, который в публичной лекции применил эпитет «лолларды» к тем, кто придерживался взглядов Уиклифа, отстранив его от всех университетских функций. Против этого приговора Кромп искал и нашел убежище в апелляции к Куртене и Тайному совету. Херефорд, Репингтон и Джон Астон были вызваны предстать перед архиепископом. Астон был объявлен учителем ереси, и впоследствии он отрекся. Репингтон также через некоторое время отрекся и был возведен в высокие церковные почести. Херефорд, отправившись в Рим, чтобы защищать свое дело перед Папой, был там заключен в тюрьму; но, по-видимому, некоторое время спустя ему удалось бежать из тюрьмы, ибо в 1387 году он упоминается как ведущий странствующий проповедник лоллардов. Таким образом, через несколько месяцев после того, как Куртене приступил к исполнению функций своей высокой должности, он сильно запугал приверженцев и соратников Уиклифа в университете. Но мнение, укоренившееся в убеждении, нелегко подавить. В то время как наиболее видные представители приверженцев Уиклифа были либо изгнаны из страны, либо принуждены к подчинению и отречению от мнений, которые они придерживались и проповедовали, сам Уиклиф стоял твердо и прямо посреди бури, бушевавшей вокруг. Как бы в спокойном вызове архиепископу и его комиссарам, он составил петицию к королю и парламенту, в которой просит их согласия с основными статьями, содержащимися в его трудах и доказанными авторитетом — Словом Божьим — и разумом как христианская вера; он молится о том, чтобы все лица, ныне связанные обетами религии, имели свободу принимать и следовать более совершенному закону Христа; чтобы десятины расходовались по их надлежащему назначению, на содержание бедных; чтобы собственное учение Христа о Евхаристии публично преподавалось; чтобы ни король, ни королевство не подчинялись никакому Престолу или прелату сверх того, что их послушание основано на Писании; чтобы никакие деньги не отправлялись из королевства ко двору Рима или Авиньона, если не доказано Писанием, что они причитаются; чтобы никакой кардинал или иностранец не занимал бенефиций в Англии; чтобы, если епископ или кюре печально известен презрением к Богу, король конфисковал его светские владения; чтобы никакой епископ или кюре не был порабощен светской службой; и чтобы никто не был заключен в тюрьму из-за отлучения.

Это петиция Уиклифа о праве к королю и парламенту Англии. Мы не знаем ничего подобного этому документу в истории последних пятисот лет. В одном или двух из изложенных в нем требований документ, который имеет наибольшее сходство с ним, — это анонимная петиция, адресованная королю Якову в 1609 году, представляющая собой «Смиренное прошение о терпимости и свободе наслаждаться и соблюдать установления Иисуса Христа в управлении Его Церквями вместо человеческих установлений». Но по сравнению с петицией Уиклифа та другая является узкой и ограниченной в своем охвате. Эта петиция Уиклифа, как и весь его труд, — на все времена. В ней он, кажется, собрал принципы, которыми руководствовался в своей жизни, и выразил их так, что этот документ можно рассматривать как свод принципов, своего рода Энхиридион для использования государственными деятелями и народом Англии.

Более чем сомнительно, что Уиклиф предстал перед архиепископом в Оксфорде в 1382 году; и несомненно, что ни одно отречение никогда не исходило из его уст или из-под его пера. В отсутствие какой-либо адекватной причины, до сих пор приписываемой неприкосновенности или личной безопасности Уиклифа в столь опасное время, может ли причиной быть то, что, будучи лишенным слова в Оксфорде декретом предыдущего года, Уиклиф покинул университет и, удалившись в свой приход Латтерворт, пользовался там защитой епископа Линкольнского Джона Бокингема? Мы знаем, что в пределах очень обширной епархии Линкольна «бедные священники» Уиклифа некоторое время пользовались епископской защитой. Не слишком ли смело предполагать, что Джон Бокингем, который защищал и давал епископское одобрение проповедникам Уиклифа, распространил свою защиту и на самого Уиклифа? Этот «Джон Бокингем, если это был тот самый епископ Линкольнский, которого некоторые считали весьма необразованным, был доктором богословия Оксфорда, великим ученым мужем в схоластическом богословии, как могут засвидетельствовать различные его работы, дошедшие до нас, и, по моему мнению, я считаю, что этот епископ и был тем самым человеком. В 1397 году Папа, питая к нему некоторую неприязнь, насильно перевел его из Линкольна в Личфилд, епископство, которое было вдвое хуже. От обиды он не принял его, но, как будто предпочитая не иметь хлеба, чем полбуханки, отказался от обоих и стал монахом в Кентербери. Он был одним из первых основателей моста в Рочестере». Наше предположение, если оно вероятно или соответствует действительности, объяснило бы немало того, что до сих пор озадачивало биографов Уиклифа.

Но помимо этого предположения и всех подобных догадок и предположений, возможно, истинной причиной безопасности Уиклифа было уважение, которое питали к нему многие представители знати и лидеры народа, а также почтение, в котором он был у матери короля — «прекрасной девы из Кента» — чье послание, переданное сэром Льюисом Клиффордом, привело к внезапному прекращению заседаний Ламбетского синода. Нельзя игнорировать и защитное влияние жены Ричарда, королевы Анны Богемской. Ибо в своей книге «О тройственной любви» Уиклиф говорит: «Возможно, что благородная королева Англии, сестра Цезаря, может иметь и использовать Евангелие, написанное на трех языках — богемском, немецком и латинском. Но объявлять ее за это еретичкой было бы люциферианским безумием». Но после того, как все обстоятельства дела были рассмотрены, мы можем сказать вместе с Фуллером: «На мой взгляд, это было немногим меньше чуда, что во время этой бури на его учеников Уиклиф, их учитель, жил в покое. Странно, что он не утонул в столь сильном потоке, который шел против него, чья безопасность по провидению Божьему должна быть приписана не столько его собственной силе в плавании, сколько тем, кто поддерживал его за подбородок — величию его благородных сторонников». По-видимому, самого короля Ричарда следует считать, по крайней мере, одним из «благородных сторонников» Уиклифа. Это, кажется, подразумевается в том, что выглядит как ссылка на самого себя, сделанная в одном из его последних написанных трактатов, «Легкомысленные цитации», представляющих собой цитации, адресованные Папами тем, кто был им неприятен. В этом замечательном трактате аргументы в пользу папских цитаций показаны как несостоятельные и софистические, а присвоение Папой светской власти, как это проявляется в цитировании тех, кто не подлежит его юрисдикции, показано как неоправданное. Из всего этого следует вывод, что Церковь должна вернуться к первоначальной и апостольской простоте — простоте Евангелия Христова без Папы и его статутов. В четвертой главе он утверждает, что три вещи дают право любому вызванному отказаться от подчинения цитации: необходимая работа, болезнь и запрет суверена королевства: «Primum est gravis necessitas, quæ videtur maxima in custodia Christi ovium, ne a lupis rapacibus lanientur. Secundum est infirmitas corporis, propter quam deficit citato dispositio data a domino ad taliter laborandum. Et tertium est preceptio regia, quando rex precepit, sicut debet, suo legio, ne taliter extra suam provinciam superflue evagetur. Et omnes istæ tres causæ vel aliqua earum in qualibet citatione hujusmodi sunt reperte, et specialiter cum rex regum prohibeat taliter evagari». Все это он применяет к своему собственному случаю, на языке, подразумевающем, что он был вызван предстать перед Папой, чтобы ответить за себя: «Et sic dicit, quidam debilis et claudus citatus ad hanc curiam, quod prohibitio regia impedit ipsum ire, quia, rex regum necessitat et vult efficaciter, quod non vagat. Dicit etiam quod domi oportet ipsum eligere Pontificam Iesum Christum, quod est gravis necessitas eo, quod cum ejus omissione vel negligentia non potest Romanus Pontifex vel aliquis angelus dispensare». Слова, кажется, подразумевают не только то, что он был вызван предстать перед Папой, но и то, что, отказываясь подчиниться папскому вызову, он мог сослаться на телесную немощь, волю Царя царей, а также на запрет единственного земного суверена, которому он был обязан подчиняться как подданный. Ширли, писавший в 1858 году, говорит: «Из своего уединения в Латтерворте они вызвали его в папский суд. Вызов не дошел до него до 1384 года». Если так, то его трактат «De Citationibus Frivolis» был одним из последних из многих сочинений, вышедших из-под его пера.

Прежде чем мы сделаем кратчайшее упоминание о последней и величайшей работе Уиклифа — его переводе Библии, — мы можем здесь упомянуть о поразительной продуктивности ума этого великого англичанина XIV века. В этом отношении, как и в других характеристиках его гения, есть только одно другое имя в английской литературе, которое имеет право занять ранг и место рядом с Джоном Уиклифом, и это имя Уильяма Шекспира. Чосер, Лэнгленд и Гауэр, современники Уиклифа, писали много и писали так, чтобы не только доказать ранее неизвестные возможности полусформировавшегося английского языка для выражения любого разнообразия поэтических концепций, но эти прославленные поэты также писали так, чтобы быть предшественниками и лидерами тех, кто со времени, когда английский ум был освобожден Реформацией, маршировал и продолжает маршировать как поэты Англии в великолепном убранстве в своей гордой процессии сквозь века. Но интеллектуальная и литературная продуктивность Чосера, Лэнгленда и Гауэра далеко не дотягивает до поистине необычайной продуктивности гения Уиклифа. Ничто, кроме невежества относительно того, что Уиклиф сделал для высших форм мысли в Университете, для достоинства и независимости Государства, для истины и свободы в Церкви, а также для добродетели и благочестия среди английского народа и через них среди всех народов мира, не может объяснить безразличие к имени и памяти Уиклифа, которое преобладает не только в Оксфорде, но и по всей стране:

«Памяти одного из величайших англичан его страна была удивительно и болезненно неблагодарна. На большинство из нас тусклый образ смотрит сверху, как портрет первого из длинной череды королей, без индивидуальности или выражения. Он — первый из Реформаторов. Для некоторых он — лозунг теологического спора, призываемый громче всего теми, кого он сам осудил бы больше всего. Из его работ величайшая, «одна из самых вдумчивых работ средневековья», дважды печаталась за границей, в Англии — никогда. Из его оригинальных английских работ ничего, кроме одного или двух трактатов, не увидело свет. Если рассматривать его только как отца английской прозы, великий Реформатор мог бы претендовать на более почтительное отношение с нашей стороны. Не по его переводу Библии, каким бы замечательным ни был этот труд, можно судить об Уиклифе как о писателе. Именно в его оригинальных трактатах изысканный пафос, острая тонкая ирония, мужественная страсть его коротких нервных предложений справедливо подавляют слабость несформировавшегося языка и дают нам английский, который невозможно читать без чувства его красоты до сего часа».

Ум Уиклифа был конституционально большой емкости — сильный, многогранный, интенсивный. Сила и ясность его понимания, действуя через эмоциональную природу большой безмятежности и глубины, находили для себя беспрепятственное выражение в силе и энергии самоопределяющейся и решительной воли. Его размышления, а не его страсти, побуждали, направляли и контролировали его действия. Отсюда решительность его выводов; отсюда также героическое упорство, с которым он придерживался своих убеждений и, будь то среди комплиментов или проклятий, продолжал свою работу. Ибо для него лично «владычество» означало господство интеллекта над эмоциями, суверенитет совести над интеллектом и монархию Бога над всем. Будучи «обладателем» богатых и разнообразных умственных дарований, он пустил все в дело. Ибо во всех областях обучения и науки Джон Уиклиф не уступал никому, чьи имена украшают анналы Оксфордского университета и являются славой Англии. Работы Уиклифа, когда они станут известны в Оксфорде и в этой стране, не только оправдают то, что мы сказали, но и покажут, что если его конституциональные способности были необычайно велики, то его трудолюбие было неутомимым, а его учебный путь — великолепно прогрессивным. «Запрещенный и забытый, каким он впоследствии стал, было время, когда Уиклиф был самым популярным писателем в Европе». Контакт с его умом через его работы, кажется, имел удивительно заразительное влияние на людей его времени и на следующее поколение. Отсюда беспримерные меры, принятые не только Уильямом Куртене, но и последующими Папами и Констанцским собором (1415), чтобы подавить ереси Уиклифа. Это влияние контакта с его духом в его писаниях очень заметно проявляется в случае со способным и критическим историком Милманом. Ум самого Милмана был большой емкости и силы. Но энергия и энтузиазм этого ума, кажется, раскрываются больше в главе об Уиклифе, чем в любом другом разделе его великого труда. В большей части этой главы есть необычное свечение — можно сказать, пыл — как от сочувственного понимания.

Утверждение Ширли о том, что «Уиклиф — очень объемный, запрещенный и забытый писатель», подтверждается каталогом, который сам Ширли, ценой значительного труда, растянувшегося на период около десяти или двенадцати лет, составил и опубликовал в 1865 году. Составив и опубликовав этот каталог, профессор Ширли оказал огромную услугу не только памяти Уиклифа, но и английской литературе. Бейл, епископ Оссори (1563), автор многих ценнейших, но ныне мало ценимых, потому что малоизвестных работ, в своем «Summarium», впервые опубликованном в 1547 году, дает список из 242 сочинений Уиклифа с их названиями. Льюис в 1820 году, внеся некоторые изменения и дополнения в список Бейла, увеличивает число до 284. Каталог был также приложен Бабером к его переизданию Нового Завета Уиклифа (исправленное издание Пёрви) в 1810 году. А доктор Воган (который получил лишь скудную справедливость со стороны некоторых) в своей «Жизни и мнениях Уиклифа» (1828 и 1831) и в своей монографии «Джон де Уиклиф» (1853) дал каталоги, которые побудили некоторых других взяться за работу в попытке с уверенностью определить количество подлинных сочинений, оставленных Уиклифом. Эта работа была предпринята и продолжена с немалым трудом и критическими способностями профессором Ширли; но смерть в раннем возрасте остановила прогресс работы, которую он задумал — редактирование и публикацию «Избранных работ Уиклифа». Люди умирают, но работа не умирает. К третьему тому «Избранных английских работ Джона Уиклифа» (1871), отредактированному Томасом Арнольдом, приложен «Список рукописей различных работ» и «Полный каталог английских работ, приписываемых Уиклифу, основанный на каталоге, подготовленном доктором Ширли, но включающий подробное сравнение со списком Бейла и Льюиса». О заслугах доктора Лехлера в этом, как и во всяком другом отношении, мы не говорим: они неоценимы. Пример, поданный им, а также доктором Буддензигом из Дрездена и доктором Лозертом из Черновцов, должен стимулировать англичан, и особенно выпускников, членов и докторов Оксфорда, оправдать Университет против обвинения, столь справедливо и неоднократно выдвигаемого против него, в том, что он относился с безразличием и пренебрежением к имени и памяти одного из своих самых прославленных сыновей. Совершенно не делает чести Оксфорду то, что немецкие ученые и князья делают работу, которая должна быть сделана англичанами — и прежде всего англичанами, людьми Оксфорда. Знают ли эти ученые мужи, что в английской литературе есть короткий трактат под названием «Право мертвеца»? Пришло время, чтобы они изучили его и придали ему такое значение, какое могут придать только люди Оксфорда, в отношении памяти человека, который утверждал и поддерживал в опасные и самые рискованные времена права Оксфордского университета против тех, кто хотел низвести это благородное учреждение, это прославленное место обучения, до уровня одного из флигелей Ватиканского дворца или личных покоев Папы в Авиньоне или Риме.

Из списков или каталогов работ Уиклифа очевидно, что его писательство было подобно его уму — неуклонно, великолепно прогрессивным. К более раннему периоду его жизни относятся работы по логике, психологии, метафизике и вообще то, что можно назвать его философскими сочинениями. Ко второму периоду его жизни относится его прикладная философия в форме трактатов по политико-церковным вопросам. К третьему периоду относятся его работы по научному богословию; а к четвертому и заключительному периоду относятся его работы по прикладному богословию, или практическому и пастырскому богословию.

«Самая ранняя работа, которой, насколько мне известно, можно присвоить довольно точную дату, — это фрагмент «De dominio», напечатанный Льюисом, который относится к 1366 или 1367 году. Мы можем с уверенностью поместить все философские работы, собственно так называемые, до этой даты. Около 1367 года был опубликован «De Dominio Divino», предваряющий великую «Summa Theologiæ», первая книга которой, «De Mandatis», по-видимому, была написана в 1369 году; седьмая, «De Ecclesia», — в 1378 году; остальные — с неопределенными интервалами в течение следующих пяти лет. «Trialogus» и его дополнение, вероятно, относятся к последнему году жизни Реформатора».

В письме архиепископа Арундела, адресованном Папе Иоанну XXIII в 1412 году, об Уиклифе говорится, что «чтобы наполнить меру своего нечестия, он изобрел перевод Библии на родной язык». Об этом, великом и венчающем труде жизни Уиклифа, Найттон говорит:

«Христос передал Свое Евангелие духовенству и докторам Церкви, но этот магистр Джон Уиклиф перевел его с латыни на английский и тем самым сделал его более доступным для мирян и для женщин, которые умели читать, чем оно было ранее для самых ученых из духовенства, даже для тех из них, кто обладал наилучшим пониманием. Таким образом, жемчужина Евангелия разбрасывается и попирается ногами свиней, и то, что прежде было драгоценным как для духовенства, так и для мирян, становится, так сказать, общей шуткой для обоих. Драгоценность Церкви превращается в забаву народа, и то, что до сих пор было избранным даром духовенства и богословов, становится навсегда общим для мирян».

Именно для этой цели, чтобы «написанное Слово Божье» могло быть навсегда общим для народа, столь же доступным для них, как и для самых привилегированных сословий, Уиклиф, по-видимому, еще в раннем возрасте вынашивал великую идею и сформировал цель дать своим соотечественникам версию Священного Писания на английском языке. Ибо, хотя мы не можем здесь вдаваться в подробности, из тщательного, ученого и обстоятельного предисловия к великолепному изданию Библии Уиклифа, подготовленному Форшоллом и Мэдденом, следует, что прогрессивность, характерная для взглядов и работы Уиклифа, была очевидна в переводе Библии. При всем уважении к мнениям тех, кто верит, что человеческие труды возникают полностью сформированными из человеческого мозга, как Минерва из головы Юпитера, есть основания полагать, что еще в 1356 году или около того Уиклиф начал свою работу по переводу Священного Писания и что, с многочисленными перерывами или паузами, он продолжал преследовать свое великое предприятие, пока не испытал радостное удовлетворение, увидев перевод Нового Завета завершенным в 1380 году. Идея росла в его уме, и работа росла под его рукой. Теперь он мог вложить копию Евангелия в руки каждого евангелиста, которого он посылал. До этого времени он мог лишь снабжать своих бедных проповедников короткими трактатами и отдельными частями Писания. Но теперь он мог дать им весь Новый Завет на языке народа Англии. Это был великий дар, и его жаждали многие, кто погибал из-за недостатка знаний. И если бы не противодействие иерархии, книга и евангелист могли бы теперь иметь свободный путь в Англии. Работа по переводу Ветхого Завета велась Николасом Херефордом, когда его вызвали предстать перед архиепископом. Две рукописные копии перевода Херефорда в Бодлианской библиотеке «обрываются внезапно в книге Варуха, прерываясь на середине предложения. Отсюда можно сделать вывод, что писатель был внезапно остановлен в выполнении своей работы; и не будет неразумным предположить далее, что причиной прерывания был вызов, который Херефорд получил предстать перед синодом в 1382 году».

«Сам перевод дает доказательство того, что он был завершен другой рукой, и, весьма вероятно, самим Уиклифом. Херефорд переводит очень буквально и обычно старается передавать одни и те же латинские слова или фразы единообразным образом. Он никогда не вводит текстовые глоссы. Стиль после Варух. iii. 20 совершенно иной. Он более легкий, больше не придерживается порядка латыни, проявляет большую свободу в выборе слов и часто допускает текстовые глоссы. В ходе первой полной главы новый переводчик вставляет не менее девяти таких глосс. Он не допускает прологов. Перевод этой последней части Ветхого Завета соответствует переводу Нового Завета не только по общему стилю, но и по передаче отдельных слов».

Работа Уиклифа была действительно завершена, когда вся Библия была опубликована на английском языке. И хотя он задался целью улучшить, исправить и дополнить свой собственный и Херефорда перевод, все же теперь он мог, как никогда раньше, сказать: «Ныне отпускаешь раба Твоего с миром». Вскоре после этого он скончался с миром в Латтерворте, в Лестершире, 31 декабря 1384 года. И несмотря на насмешки всех, кто рычит на мистера Фокса за то, что он считает его мучеником в своем календаре, он действительно прожил мученическую жизнь и умер мученической смертью: он жил и умер верным свидетелем истины. Если он не был по духу мучеником, то в истории Церкви никогда не было мученика; и если его преследователи не были по духу тиранами, чьей целью было добавить имя Уиклифа в список мучеников, то никогда не было тех, кто преследовал святых до оков, тюремного заключения и смерти. Что еще означает декрет Констанцского собора 1415 года, который не только проклял его память как память того, кто умер упорным еретиком, но и приказал его тело (с этой милосердной оговоркой: «если его можно отличить от тел других верующих людей») извлечь из земли и выбросить далеко от любого христианского погребения? Во исполнение этого декрета — будучи, как говорит Годвин, обязанным сделать это по требованию собора в Сене — Ричард Флеминг, епископ Линкольнский, епархиальный архиерей Латтерворта в 1428 году, послал офицеров, чтобы выкопать тело Уиклифа. Они приходят в Латтерворт, забирают то, что осталось от могилы, и, сжигая его, бросают пепел в Свифт, соседний ручей, протекающий неподалеку. «Таким образом, этот ручей донес его пепел до Эйвона, Эйвон до Северна, Северн до узких морей, а те — до главного океана. И таким образом пепел Уиклифа является эмблемой его учения, которое ныне рассеяно по всему миру».

Графической записью Фуллера о действиях слуг епископа Флеминга Линкольнского мы могли бы завершить наш обзор работы этого поистине великого и доброго человека; но мы не можем закончить, не сказав, что декрет Констанцского собора и действия Линкольнского епископа раскрывают в то же время силу доктрин Уиклифа и бессилие папской оппозиции Уиклифу и лоллардизму. Истина не умирает: она может быть сожжена, но, подобно священному кусту на склоне горы Хорив, она не сгорает. Она может упасть на улице; ее могут попирать ногами люди; ее могут положить в могилу; но она не мертва — она живет, воскресает и свободна. Сгорают только оковы; а в гробнице остаются только погребальные пелены и плат. Само слово живет и пребывает вовек. Оно имеет в себе не только вечную жизненную силу, но и семенную добродетель. Это семя Царства Божьего. Некоторые книги Уиклифа попали в руки Яна Гуса в Пражском университете. О Гусе можно сказать, что он, подобно пророку, съел данные ему книги. Он настолько усвоил их, не только по духу, но и по букве, что доктрины и даже словесные выражения Уиклифа были воспроизведены и провозглашены им в Богемии. Это продемонстрировано доктором Лозертом в его недавней работе «Уиклиф и Гус».