«Беспризорники восемнадцатого века»

«Я бы, безусловно, установил расстояние в шесть шагов вместо десяти. Мое предпочтение такой дистанции основано на строжайших принципах гуманности. Ибо я знаю из испытаний, повторенных двадцать раз подряд, что на таком расстоянии я могу попасть в любую часть человеческого тела с точностью до линии, что, возможно, вы знаете, составляет лишь двенадцатую часть дюйма».

И он снова ссылается на свою практику стрельбы из пистолета. «Итак, на вас был один сюртук; вы уверены, что их было не полдюжины? Если не более одного сюртука, скажите, сколько на вас было курток и жилетов? Вы не даете нам отчета о вашем нижнем белье. Я задаю эти вопросы, сэр, потому что, прочитав вашу брошюру, я взял тот же пистолет, зарядил его тем же количеством пороха, использовал пулю, отлитую в той же форме, отмерил двенадцать добрых шагов ярдовой линейкой и выстрелил в толстую палку, которую предварительно покрыл двумя жилетами на подкладке, одной курткой на подкладке и одним двойным суконным сюртуком. Как вы думаете, сэр, каков был результат? Что ж, сэр, пуля пробила сюртук, куртку, два жилета и застряла на дюйм в глубине палки. Нет ничего лучше экспериментальной философии для честного доказательства, она бьет все ваши голословные утверждения. Видите, как изобретательно я провожу свои частные часы — я всегда усердно учусь».

Эта история сделала Лондон слишком опасным для него, и он отправился во Францию со старым сослуживцем по имени Бэггс, и они зарабатывали на жизнь скачками и азартными играми, что привело к дуэли между ними, ибо Бэггс обобрал молодого англичанина по имени Сэндфорд, и возник спор о разделе добычи, который закончился тем, что Фицджеральд провел перчатками по лицу Бэггса, а Бэггс ответил тем же, швырнув шляпу в лицо своему партнеру. Конечно, результатом этого стала дуэль, которая графически описана Гамильтоном Роуэном в его «Автобиографии».

«Они выстрелили одновременно и уже собирались взвести вторые пистолеты, когда Бэггс упал на бок, сказав:

«Сэр, я ранен».

«Но ты же не мертв!» — сказал Фицджеральд.

«В тот же момент он разрядил свой второй пистолет в упавшего противника.

«Бэггс немедленно вскочил на ноги и двинулся на Фицджеральда, который, бросив в него пустой пистолет, покинул свою позицию и зигзагами побежал через поле, а Бэггс последовал за ним. Я увидел вспышку второго пистолета Бэггса, и в тот же момент Фицджеральд растянулся на земле. Я как раз успел подхватить Бэггса, когда он упал после второго выстрела. Он потерял сознание от сильной боли, так как малая берцовая кость его ноги была сломана. Мистер Фицджеральд подошел и сказал:

«Мы оба ранены; давайте вернемся на свои позиции».

Но этого нельзя было допустить, и раненых унесли домой. Рана Фицджеральда была в бедре, и с тех пор он слегка прихрамывал.

Когда он поправился, то вернулся в Ирландию и, благодаря своему дяде, графу Бристолю и епископу Дерри, жил на широкую ногу — либо на Меррион-стрит в Дублине, либо в Рокфилде, недалеко от Тарло. Живя в Дублине, он дрался на дуэли с Джоном Толером (впоследствии лордом Норбери), стрелял из пистолета в Дениса Брауна, брата лорда Алтамонта, на Сэквилл-стрит средь бела дня, а также оскорбил и ударил Джона Фицгиббона, впоследствии лорда-канцлера Клэра.

Смерть забрала его ангела-хранителя, его любящую и терпеливую жену, оставив ему маленькую дочь. Его горе было чрезмерным и граничило с безумием. После похорон он вел себя еще более безумно, чем прежде. Он начал охотиться по ночам и охотился на все, что попадалось после наступления темноты. В этой дикой погоне его всегда сопровождала группа конных слуг с факелами, и когда крестьяне просыпались от шума гончих и криков людей, они знали, что «Безумный Фицджеральд» вышел на охоту.

Когда он охотился днем, он мог властно приказать уйти домой любому, к кому испытывал хотя бы воображаемую неприязнь. Одному человеку он мог сказать идти домой, потому что тот больше подходит для плуга, чем для гончих; другому приказывал идти пасти своих овец, а третьему — покинуть поле, так как он слишком толст для этого спорта. И им приходилось уходить, ибо их «наставник» не постеснялся бы использовать свой хлыст, а если бы кто-то возразил, всегда оставался ultima ratio — дуэль, а люди опасались встречаться с «Драчуном Фицджеральдом».

Он питал особую неприязнь к семье лорда Алтамонта и вел себя по отношению к ним крайне высокомерно и возмутительно. Например, услышав, что родственник лорда, мистер Браун, охотится на болоте недалеко от Вестпорта, он собрал своих людей и собак и отправился на его поиски. Когда мистер Браун увидел его, он отступил; Фицджеральд преследовал его, мистер Браун прибавил шагу, Фицджеральд тоже, пока буквально не загнал охотника домой. В другой раз он прискакал к дому лорда Алтамонта и попросил показать волкодава, который из-за своего размера и свирепости был предметом восхищения и ужаса в округе. Как только ему показали собаку, он застрелил ее, приказав слугам передать хозяину, что, пока тот не станет более милосердным к беднякам, которые приходят к его дверям только для того, чтобы их облаяли и покусали, он не позволит держать такого зверя, но не возражает, если три дамы из этой семьи будут держать по комнатной собачке.

Через некоторое время его горе от потери жены утихло, и он влюбился в единственную дочь и наследницу мистера Воэна из Кэрроумора, графство Мейо, и, что удивительно, хотя она прекрасно знала о его безрассудном характере, она ответила ему взаимностью. Мы знаем, как он сбежал со своей первой женой; история его свадьбы со второй еще более романтична.

Мистер Воэн, что неудивительно, был против того, чтобы Фицджеральд женился на его дочери, но в то же время не запрещал ему появляться в доме. И вот однажды ночью Фицджеральд внезапно заболел, корчась от сильной боли, и в конце концов умолял позволить ему остаться там на ночь. Утром ему стало намного хуже, он был при смерти, оплакивал грехи своей прошлой жизни и просил позвать священника. Конечно, тот вскоре пришел, но посреди духовных упражнений Фицджеральд вскочил с постели и, приставив пистолет к голове священника, поклялся вышибить ему мозги, если тот немедленно не обвенчает его с мисс Воэн, и у перепуганного священника не было иного выбора, кроме как подчиниться. Мистеру Воэну пришлось смириться с неизбежным, и новая миссис Фицджеральд никогда не имела причин жаловаться на обращение мужа, так как он был неизменно добр и ласков с ней.

Вернувшись в Ирландию, Фицджеральд обнаружил своего отца, слабого, лживого, порочного старика, почти впавшего в маразм и полностью находившегося под контролем своего младшего сына Лайонела, падшей женщины, которую он взял в любовницы, и беспринципного стряпчего по имени Патрик Рэндол Макдоннелл. Чарльз Лайонел, младший сын, был врагом своего брата, потому что видел перед собой лишь нищету, если отец будет выплачивать Джорджу Роберту 1000 фунтов в год, на которые тот имел право, ибо старый транжира всегда был в долгах. У любовницы были все основания оставить все как есть, а Макдоннеллу не хотелось терять свои доходы. Сомнительно, чтобы Фицджеральд когда-либо получал какую-либо часть своего содержания — во всяком случае, задолженность составляла 12 000 фунтов. Он видел, как имение, которое в конечном итоге должно было перейти к нему, растрачивается, отец все безнадежнее влезает в долги и тратит свое состояние на аморальную и жадную женщину, и он решил положить этому конец. Ему было трудно найти адвоката в Дублине, который взялся бы за его дело, но в конце концов он нашел одного и договорился, что тот поедет с ним в его карете в Мейо. Историю этой поездки сэр Джона Баррингтон (том III, стр. 170, изд. 1832 г.) рассказывает следующим образом:

«Мистер Фицджеральд послал за адвокатом и сказал ему, что если о его отъезде станет известно заранее, то многие арендаторы и другие лица, находящиеся под пагубным влиянием его отца и брата, вероятно, скроются, и поэтому, поскольку шпионы постоянно следят за ним, чтобы докладывать в графстве о каждом его движении, целесообразно выехать за два или три часа до рассвета, чтобы опередить их. Его собственная дорожная карета должна быть готова у ворот Феникс-парка, чтобы забрать мистера Т——, который может привезти свой сундук с бумагами в наемном экипаже, чтобы не возникло подозрений».

«Все это было разумно и правильно, и было исполнено соответствующим образом. Карета мистера Фицджеральда была на указанном месте, у стены Феникс-парка. Адвокат был пунктуален, ночь была темная, сундук с бумагами положили в багажник; все окна были подняты. Мистер Т—— сел в карету с таким удовлетворением, какого никогда не испытывал в своей жизни, и они весело покатили с хорошей скоростью в сторону графства Голуэй.

«Мистер Т—— не подозревал, что с ними едет кто-то еще, мистер Фицджеральд не упоминал об этом. Однако он обнаружил третьего джентльмена в дорожном плаще, сидящего между ним и его клиентом, который дремал в дальнем углу. Незнакомец, к тому же, оказался не слишком вежливым; ибо, хотя карета была не очень просторной, а джентльмен был крупным, он не проявил никакого желания потесниться, чтобы уступить место адвокату, который с большой любезностью и вежливостью попросил его «подвинуться немного». В ответ он не получил ничего, кроме храпа как от странного путешественника, так и от мистера Фицджеральда. Мистер Т—— почувствовал себя очень стесненным и снова настойчиво попросил «джентльмена» дать ему, если возможно, немного больше места; но в ответ получил лишь храп. Он пришел к выводу, что его спутник — низкий, вульгарный человек. Его нервы сдали; он встревожился, сам не зная почему; он начал дрожать — дрожь перешла в тряску, и, как это обычно бывает, тряска закончилась холодным потом, и мистер Т—— оказался в состоянии духа и тела, гораздо более неприятном, чем когда-либо прежде».

«Теснота и давление вызвали горячий пот с одной стороны, в то время как страх вызвал холодный пот с другой, так что (совсем не похоже на лихорадку, от которой он недавно оправился) у него были приступы жара и холода одновременно. Все его опасения теперь пробудились; память открыла свои закрома, и он начал вспоминать ужасные анекдоты о мистере Фицджеральде, в которые никогда раньше не верил или, по правде говоря, не имел повода вспоминать. Головорезы из Тарло проносились перед его воображением, как призраки в «Макбете». Мистер Фицджеральд, как он полагал, был в лисьем сне, а его громила — в другом, который, вместо того чтобы отступить, наоборот, прижимал адвоката все ближе и ближе. Его дыхание теперь стало затрудненным, и каждая новая мысль преувеличивала его ужас; его неоплаченные судебные издержки, предвидел он, станут его верной смертью, причем жестокой. Ни один из его спутников не отвечал ему ни на один вопрос, один отвечая лишь грубым храпом, а другой — еще более грубым».

«Теперь, — подумал мистер Т——, — моя судьба свершилась. Я часто слышал, как мистер Фицджеральд перерезал горло еврею в Италии и перебил множество кредиторов во время своего гран-тура по Европе. Боже, помоги мне! Несчастный я адвокат, мой последний день, или, скорее, ночь, настала!»

«Он подумал о том, чтобы опустить окно и впустить немного свежего воздуха, но оно было наглухо закрыто. Вся ситуация была невыносимой, и в конце концов он обратился к мистеру Фицджеральду, весьма жалобно:

«Мистер Фицджеральд, я датирую расписку в тот момент, когда вы пожелаете, и когда вам будет удобно, я не сомневаюсь, вы оплатите ее самым достойным образом — без сомнения, без сомнения, мистер Фицджеральд — но это совсем не обязательно, пока вам не будет совершенно удобно, или никогда, если это больше подходит вам и этому другому джентльмену».

«Фицджеральд больше не мог сдерживаться, но сказал, вполне добродушно:

«О, очень хорошо, мистер Т——, очень хорошо, времени еще предостаточно; успокойтесь на этот счет».

«Карета прибыла в Мейнут, где лошадей немедленно сменили, и они быстро продолжили свой путь, мистер Фицджеральд заявил, что не выйдет из кареты, пока не доберется до Тарло, из опасения преследования».

«Адвокат теперь набрался смелости и, очень верно предположив, что другой джентльмен — иностранец, осмелился попросить мистера Фицджеральда попросить «своего друга» подвинуться немного, так как он был совершенно раздавлен».

«Мистер Фицджеральд ответил: «Что данный господин не говорит по-английски, но когда они прибудут в Килкок, дело будет улажено лучше».

«Адвокат был вынужден еще некоторое время терпеть горячее давление, причиняемое с таким же отсутствием сострадания, как если бы он был всего лишь листом бумаги; но по прибытии на постоялый двор в Килкоке забрезжил рассвет, и мистер Фицджеральд, опустив окно, приказал своему слуге, который ехал с парой больших пистолетов перед собой, разбудить людей в гостинице и принести к карете холодные закуски и бутылку вина. «И, Томас, — сказал он, — достань пять или шесть фунтов сырого мяса, если сможешь — неважно какого — для этого иностранного джентльмена».

«Адвокат был теперь оцепенел; немного дневного света заглянуло в карету и чуть не превратило его в камень. Незнакомец был завернут в синий дорожный плащ с алым капюшоном, а вокруг головы и под подбородком у него была повязана большая белая ткань; но когда мистер адвокат увидел лицо своего спутника, он издал жалобный крик и невольно воскликнул: «Убийство! Убийство!» Услышав этот крик, слуга подъехал к окну кареты и указал на свои пистолеты. Мистер Т—— теперь предал свою душу Богу, незнакомец проворчал, а мистер Фицджеральд, наклонившись через него, приложил руку ко рту адвоката и сказал, что прикажет своему слуге дать ему причину для этого крика, если он попытается встревожить людей в доме. Томас вошел в гостиницу и немедленно вернулся с бутылкой вина и хлебом, но сообщил, что сырого мяса достать не удалось; услышав это, мистер Фицджеральд приказал ему поискать в другом доме».

«Адвокат снова воскликнул: «Боже, защити меня!» Обливаясь потом, его глаза время от времени бросали взгляд на таинственного спутника, а затем, отпрянув в ужасе, он наконец затрясся, как будто у него возобновилась старая лихорадка; и незнакомец, обнаружив такое необычное движение рядом с собой, повернул свое лицо к адвокату. Их щеки соприкоснулись, и читатель должен представить — потому что невозможно адекватно описать — сцену, которая последовала. Профиль незнакомца был необычайно выдающимся; его рот растянулся от уха до уха, у него были огромные коренные зубы, маленькие мерцающие глаза, а лицо было все в бакенбардах и усах — даже больше, чем у графа Платова из казаков».

«Зрительные нервы мистера Т—— были парализованы, когда он инстинктивно уставился на своего ужасного спутника, в котором, когда он достаточно пришел в себя, чтобы рассмотреть его, он не мог найти никакого сходства ни с одним существом на земле, кроме медведя!»

«И адвокат был совершенно прав в этом сравнении. Это был настоящий русский медведь, которого мистер Фицджеральд воспитал с медвежонка и который обычно сопровождал своего хозяина в поездках. Теперь он ударил Бруно по носу палкой, которую носил с собой, и приказал ему поднять голову. Зверь подчинился. Фицджеральд затем приказал ему «поцеловать соседа», и медведь сделал, как ему было велено, но сопроводил свое приветствие таким чудовищным ревом, что привел адвоката (тогда почти потерявшего сознание) в полное осознание опасности. Самосохранение — первый закон природы, и оно сразу придает мужество и подсказывает средства. В этом случае любой другой вид закона — гражданского, уголовного или справедливости — был отброшен адвокатом. Все его мысли, если они у него были, сосредоточились на одном слове — «побег»; и как ласка, говорят, нападет на человека, если ее довести до отчаяния, так и адвокат отверг угрозы мистера Фицджеральда, который пытался удержать его».

«Борьба была яростной, но короткой; Бруно громко ревел, но не вмешивался. Ужас придал сил адвокату. Ударившись о дверцу кареты, он распахнул ее и, вывалившись наружу, побрел в трактир — затем, бросившись через заднюю дверь и вверх по узкому переулку, ведущему к деревне Саммер-Хилл (поместье мистера Роли), примерно в двух милях оттуда, он спотыкался о холмики, продирался сквозь живые изгороди и канавы и не останавливался, пока не пришел, запыхавшись, к маленькому кабачку, полностью покрытый грязью, а его одежда была в лохмотьях. Там он рассказал настолько бессвязную историю, что все приняли его за человека, либо укушенного бешеной собакой, либо сбежавшего от своих сторожей, и сочли своим долгом связать его, чтобы предотвратить укусы или другие неприятности. В таком виде они привели его к сквайру Роли, в большой дом, где несчастного адвоката связали и заперли в конюшне на несколько часов, пока сквайр не встал. Они положили много молока, хлеба, масла и сыра в кормушку с сеновала наверху, чтобы избежать несчастных случаев, как они сказали».

Фицджеральд, видя, что имение идет прахом — ибо отец сдавал земли по абсурдно низким ценам своим фаворитам; например, он сдал своему сыну Чарльзу Лайонелу ценный участок земли стоимостью пятнадцать шиллингов за акр по цене один шиллинг и шесть пенсов, а олений парк по той же цене, — предпринял необходимые юридические действия, чтобы защитить себя; и пока они рассматривались, его отец был арестован за долг в 8000 фунтов и доставлен в дублинскую долговую тюрьму. Хотя отец пытался навредить ему всеми силами, Фицджеральд выплатил долг и стал ответственным за другие долги отца, который, в свою очередь, ратифицировал соглашение, так долго остававшееся в подвешенном состоянии.

Фицджеральд затем обратился к лорду-канцлеру за вводом во владение имением на том основании, что при нынешнем управлении собственность приходит в упадок, а также в качестве обеспечения денег, которые отец был должен ему, что составляло 20 000 фунтов — 12 000 фунтов из которых были задолженностью по его доходу в 1000 фунтов в год, и 8000 фунтов, одолженных для получения его освобождения; и в 1780 году канцлер вынес решение согласно прошению. Если бы Фицджеральд пошел с судебными приставами и потребовал владения, по всей вероятности, пролилась бы кровь; ибо королевские указы нелегко исполнялись в той части Ирландии. Поэтому он подождал до того дня, когда его отец отправился в Тарло, и тогда совершил насильственное проникновение в Рокфилд с отрядом вооруженных сторонников и выдворил слуг, находившихся в доме.

Естественно, его отец не принял это спокойно, и владение не было мирным. Произошло много столкновений; и старый Фицджеральд обвинил сына в том, что тот возглавил буйную толпу, один из которых, как он утверждал, по наущению его сына пытался лишить его жизни, выстрелив в него из заряженного мушкета. Обвинение не удалось достаточно доказать, и Фицджеральд был оправдан.

Теперь он обратил свое внимание на улучшение имения и привез шотландских пресвитериан, трезвых и трудолюбивых людей, которым дал пятьсот фунтов на строительство молитвенного дома и назначил пятьдесят фунтов в год их священнику; но партия его отца постоянно досаждала ему, и, как следствие, он отказался содержать отца, который после этого обратился в суды Дублина, чтобы принудить его к этому; и был выдан ордер, уполномочивающий отца задержать тело своего сына, пока ему не будет предоставлено содержание. Было бы совершенно бесполезно вручать ему ордер в Тарло: вероятно, не нашлось бы человека, достаточно смелого, чтобы попытаться сделать это. Поэтому они подождали до следующего выездного суда в Балинробе; и тогда, когда они подумали, что он у них в руках в комнате большого жюри, они обратились к судье с просьбой арестовать его там. Разрешение было получено, но Фицджеральд узнал об этом, и когда они пришли, чтобы схватить его, увы! его и след простыл.

Он, очевидно, подумал, что в эту игру могут играть двое, и решил взять старика под свой контроль. В те дни в той части Ирландии закон не очень уважали, особенно люди типа «Драчуна Фицджеральда»; и он быстро привел свой план в исполнение. Когда его отец ехал из Балинроба в Дублин, он был перехвачен сыном и отрядом вооруженных людей и насильно увезен в дом Джорджа Роберта в Тарло.

Это открытое нарушение закона не могло остаться безнаказанным, и его младший брат отправился в Дублин и изложил свое дело судьям, которые выдали ему приказ о хабеас корпус. Но никто не хотел вручать его в Тарло, поэтому они подождали, как и прежде, пока он не окажется в комнате большого жюри, и, получив разрешение, его брат, который был больше и сильнее его, вошел и, буквально схватив его за шиворот, вытащил вон, несмотря на все его протесты, что он является членом большого жюри и его нельзя трогать во время исполнения его функций. Его немедленно предали суду, и большое жюри единогласно вынесло обвинительный акт против него: более того, они публично обратились к судье в суде, выразив свое отвращение к обвинению, выдвинутому против Фицджеральда. После вынесения обвинительного акта его суд состоялся немедленно, вопреки всем усилиям отложить его до следующего выездного суда, и он длился с девяти утра до почти двенадцати ночи, когда, после того как судья подвел итоги, присяжные признали его виновным, и он был оштрафован на 1000 фунтов, приговорен к трем годам тюремного заключения и до тех пор, пока не выплатит штраф.

То, что произошло дальше в необычайной карьере этого человека, почти трудно поверить, и это показывает беззаконное состояние страны. Фицджеральд был заключен в тюрьму Каслбар, но, похоже, он находился там на свободе, ибо через четыре дня после заключения он спокойно вышел из тюрьмы, вооруженный парой пистолетов и разбрасывая мешок серебра, чтобы тюремщики могли его подобрать. Все двери были открыты, лошадь была наготове, и он помчался во весь опор в Тарло, где его встретили люди залпами из ружей и пушечными выстрелами. Последние Фицджеральд добыл с корабля под предлогом, что они будут полезны для его добровольцев, полковником которых он был. Он установил их как регулярную батарею, и она охранялась совершенно по-военному его добровольцами.

Но побег из тюрьмы по законам Ирландии считался тяжким преступлением, и шериф графства издал прокламации и назначил награду за его поимку, над чем Фицджеральд только смеялся, ибо мог положиться на своих людей, и у него все еще был отец в заключении, так как старик не уехал, когда его сын был, как он думал, надежно заключен в тюрьму. Он был на свободе около пятнадцати месяцев, прежде чем величие закона заявило о себе. Тогда небольшая армия, состоящая из трех рот пехоты, отряда кавалерии и артиллерийской батареи под командованием майора Лонгфорда, была послана, чтобы усмирить этого мятежника. Но когда они добрались до Рокфилда, то обнаружили пушки с забитыми запалами, а птички улетели в Киллалу, куда за ними последовал Чарльз Лайонел во главе добровольцев Каслбара. Но вокруг Фицджеральда собралось много людей, и вскоре у него был отряд, который был слишком силен для них, чтобы атаковать. Но, когда прибыло большое подкрепление, ему пришлось бежать, и вместе с отцом и двумя-тремя сопровождающими он вышел в море на открытой лодке, высадившись на небольшом острове в заливе Слайго.

Здесь отец предложил ему условия: если он даст ему 3000 фунтов, чтобы погасить долги, и будет выплачивать небольшую ренту, он уступит ему имение и полностью освободит его от всякой вины в его захвате и задержании. На эти условия Фицджеральд согласился и отправился с отцом по проселочным и малолюдным дорогам в Дублин. Но как только старик добрался до своего старого жилья, он отказался ратифицировать сделку и бросил вызов сыну.

Фицджеральд, хотя за его поимку была назначена награда в 300 фунтов, не пытался скрываться и, следовательно, недолго пробыл в Дублине, прежде чем городской майор Холл узнал о его местонахождении и, взяв с собой двенадцать солдат замковой стражи, арестовал Фицджеральда и благополучно поместил его в Замок, где он был заключен в офицерской комнате; и там он пребывал до всеобщих выборов, когда благодаря влиянию своих могущественных друзей был освобожден. Во время своего заключения он написал обращение к общественности по своему делу, хотя некоторые говорят, что автором был Тимоти Брекнок, довольно беспринципный юрист, которого нанял Фицджеральд.

Первое, что он сделал, обретя свободу, — это отомстил человеку, который, как ему казалось, причинил ему тяжкий вред, довольно эксцентричному джентльмену по имени Дик Мартин, и решил оскорбить его самым публичным образом. Он встретил его в театре, ударил тростью, назвав задирой Алтамонтов, и ушел. Конечно, в те времена джентльмен, так оскорбленный, мог сделать только одно — послать вызов, и Мартин послал Фицджеральду вызов через кузена последнего, мистера Листера. Пока тот объяснял цель своего визита, Фицджеральд позвонил в колокольчик и попросил лакея принести ему дубинку «с зеленой лентой». Когда ее принесли, он подошел к кузену и свирепо спросил, как он смеет передавать ему такое послание: затем, не дожидаясь ответа, он избил его самым немилосердным образом, с такой силой, что сломал бриллиантовое кольцо на его пальце. Когда он счел его достаточно наказанным, он заставил его подобрать кольцо и преподнести его ему — но он не оставил его себе, завернул в бумагу и вернул, сказав кузену, чтобы тот не ходил и не клялся, что он ограбил его.

Мартин не мог добиться сатисфакции от Фицджеральда в Дублине, так как целью последнего было позволить противнику иметь репутацию оскорбленного человека. Но впоследствии они встретились в Каслбаре, и встреча была организована. Мартин был ранен, и его пуля попала в Фицджеральда, но срикошетила: по словам одних, она попала в пуговицу; по словам других, Фицджеральд был в панцире.

Его поведение было больше похоже на поведение сумасшедшего, чем здравомыслящего человека. Возьмем, к примеру, следующий случай. У него был дом и участок недалеко от Дублина, и все соседи избегали его — более того, один из них, отставной офицер, капитан Болтон, не принимал его приглашений и не приглашал его в свой особняк. Такое поведение задело Фицджеральда, и он придумал новый способ отомстить за оскорбление. Он стал охотиться на землях капитана без разрешения. Он приехал со своим слугой и собаками и начал убивать дичь в свое удовольствие. Это вскоре вывело управляющего, который начал увещевать нарушителя. Ответом Фицджеральда была пуля, которая просвистела близко к голове бедного управляющего, который повернулся и побежал, спасая свою жизнь, а Фицджеральд — за ним со вторым ружьем, с твердым намерением застрелить его. К счастью, человек благополучно добрался до особняка. Лишившись жертвы, Фицджеральд начал оскорблять капитана Болтона, призывая его выйти и дать сатисфакцию за поведение его слуги. Но капитан, не видя смысла в этом аргументе, воздержался, и Фицджеральд выстрелил из ружья в окно столовой. Поскольку это, однако, не заставило капитана выйти, он стрелял по окнам так быстро, как только его слуга мог заряжать, и остановился только тогда, когда разбил каждое из них.

В другой раз он объявил войну всем собакам в Каслбаре, стреляя в них всякий раз, когда представлялась возможность; но люди не стерпели этого; они восстали, посетили его псарню и перестреляли его собак.

Его отец умер; но его брат, любовница отца и Макдоннелл использовали каждое обстоятельство, чтобы злонамеренно досаждать ему. Против него возбуждались судебные иски, и их приходилось встречать с помощью Тимоти Брекнока, который был юридическим советником Фицджеральда, и сторонники обеих сторон не стеснялись обмениваться парой выстрелов друг с другом.

В конце концов Макдоннелл похитил одного из слуг Фицджеральда и держал его в плену двадцать дней. Затем человек сбежал, и Фицджеральд подал прошение и получил ордера на арест Макдоннелла и двух других людей по имени Хипсон и Галлахер. Исполнение этих ордеров лично должно было быть приятной задачей для Фицджеральда, и он отправился с этой целью, сопровождаемый большой группой людей. При их приближении Макдоннелл бежал в соседнюю деревню Балливари, а его друзья делали все возможное, чтобы защитить себя, стреляя по его отряду и ранив шестерых или семерых из них. Затем они погнались за Макдоннеллом и после новой перестрелки сумели схватить Макдоннелла, Хипсона и Галлахера. Эти несчастные умоляли доставить их к ближайшему мировому судье; но Фицджеральд приказал связать их и отвезти в свой дом, где они оставались всю ночь.

Рано утром следующего дня их отправили под охраной его человека, некоего Эндрю Крейга, и еще около восемнадцати или двадцати человек, все хорошо вооруженные, для допроса мировыми судьями. Перед их отъездом Фицджеральд дал охране строгие инструкции убить заключенных, если они попытаются бежать. Когда они прошли около трех четвертей мили, раздался выстрел, и один из сопровождающих был сражен. Но нужно было совсем немного, чтобы вскипела их дикая кровь, и сразу было решено, что планируется побег. Помня инструкции, данные им Фицджеральдом, они открыли огонь по своим пленникам, убив Хипсона, который упал в канаву, увлекая за собой Галлахера, раненого тремя пулями в руку. Макдоннеллу тем же залпом сломало обе руки, но вскоре после этого он был добит. Галлахер был затем обнаружен, и они собирались убить его, но Фицджеральд приказал доставить его в свой дом.

В Каслбар пришло известие о случившемся, и Фицджеральд спокойно ожидал результата. Полностью осознавая опасный характер человека, с которым им пришлось иметь дело, власти послали большой отряд, состоящий как из регулярных войск, так и из добровольцев, в Тарло, и их сопровождала огромная толпа людей. То, что произошло, лучше всего изложено в следующем графическом отчете:

«Брекнок настаивал на том, чтобы остаться, как со спокойствием чистой совести, и смело требовать ордер на арест Галлахера и других. Это мнение, однако, не совпадало с мнением самого Фицджеральда, который справедливо опасался ярости добровольцев и населения, среди которых Макдоннелл был так популярен. Оно также не совпадало с мнением преподобного мистера Генри, пресвитерианского священника из Тарло, который в последнее время жил в доме и теперь заламывал руки в дикой тревоге из-за того, что произошло. Лошадь этого джентльмена была у двери, и он настоятельно призывал Джорджа Роберта сесть верхом и скакать, спасая свою жизнь, из страны вообще, пока мощное заступничество, которым он мог командовать, не будет сделано за него. В соответствии с этим советом, который полностью совпадал с его собственным мнением, утверждается, что он сделал несколько попыток сесть в седло; но что, будучи великолепным наездником, то ли из-за нервного возбуждения, преступного ужаса, то ли из-за строптивости животного, он не смог сесть в седло и, как следствие, был вынужден бежать обратно в дом, так как было объявлено о приближении военных. Также общепринято утверждать, что преподобный мистер Эллисон, возглавлявший солдат, отправил их в Гурт-на-фуллах, не останавливая их в Тарло, где он сам остановился».

«Даже если это обстоятельство и было правдой, Фицджеральд выиграл лишь короткую передышку, поскольку волонтеры вместе со множеством горожан яростно устремились следом; и, пока часть из них оцепила дом, остальные ворвались внутрь, чтобы обыскать и разграбить его. Брекнок и Фултон были немедленно схвачены, но после того, как волонтеры не раз обшарили каждый угол и щель, не найдя его, они начали думать, что Фицджеральд, должно быть, успел сбежать до их прибытия, как вдруг один из них, взломав платяной сундук в нижней комнате, обнаружил его среди груды постельного белья в его тайнике.

— Чего вам надо, негодяи? — сказал он, обнаружив, что его раскрыли.

— Тащить тебя, как собачью голову, к костру, — ответил другой волонтер по имени Морран, крепкий мужчина, который в то же время схватил его за грудки и силой вытащил наружу.

Третий волонтер наставил на него пистолет, чтобы свершить скорый суд, но товарищ вырвал оружие у него из рук, спросив, не достаточно ли уже совершено убийств.

— А какую милость он сам или его убийцы проявили к тем, кто во всех отношениях был лучше их?

— Ну, пусть они ответят за это на виселице, но не будем же мы убийцами; давайте отдадим его в руки закона.

Соответственно, его выволокли перед домом, где, заметив мистера Эллисона, он воскликнул:

— Эллисон, неужели вы позволите так обращаться со мной этой черни?

Ответ мистера Эллисона на это на время избавил его от дальнейших притеснений, после чего были предприняты усилия, чтобы отвлечь мародеров от тотального грабежа, который они учинили внутри. Один парень опоясался полотном почти таким же тонким, как голландское — настолько тонким, что он намотал около сотни ярдов вокруг своего тела, и это было почти незаметно. Другой, среди прочих ценностей, завладел сюртуком дуэлянта с бриллиантовыми пуговицами, а третий умудрился присвоить себе все драгоценности, оцененные в очень крупную сумму. Короче говоря, разорение и разрушение были настолько полными, что к закату в окнах не осталось ни одного целого стекла.

Остальные причастные к убийствам были быстро схвачены, за исключением Крейга, который на время скрылся, но вскоре был пойман недалеко от Дублина.

Теперь мы должны сделать паузу, чтобы, оставаясь верными своей роли точного летописца, рассказать о поступке столь же беспрецедентном, беззаконном и ужасном, как и самые ужасные деяния самого Фицджеральда. В ночь своего ареста он был один в комнате, отведенной ему в тюрьме. Это была не камера для преступников, но снаружи ее охраняли два вооруженных солдата, чтобы он не предпринял отчаянной попытки к бегству. Через несколько часов после наступления темноты Кларк, тогдашний заместитель шерифа, перевел одного из часовых в другую часть тюрьмы, где, по его словам, требовалось его присутствие. Едва они скрылись, как оставшийся солдат, Макбет (согласно его собственному рассказу), был сбит с ног, у него отобрали мушкет, дверь была выломана, и несколько человек, вооруженных пистолетами, тростями-шпагами и мушкетом часового, начали яростную и смертельную атаку на Фицджеральда, который, будучи совершенно безоружным, оказал необычайное сопротивление. В него было быстро выпущено несколько пуль, одна из которых застряла в бедре, а другая разбила кольцо на пальце одной из рук, которую он поднял, чтобы изменить направление пули.

Затем его схватил Джон Галлахер, один из нападавших, крепкий мужчина, и, пока он боролся в его хватке, его кололи клинками и штыками, один из которых сломался в мясистой части руки. У последнего, при попытке выбить два его зуба, сломался кончик, что помешало ему пройти через горло. Освободившись с большим трудом от хватки Галлахера, он подвергся нападению с использованием приклада мушкета, рукояток пистолетов и подсвечника, который схватил один из нападавших, отдав свечу мальчику, чтобы тот ее держал. От одного из ударов этим оружием он был повержен под стол и, лежа там и защищаясь с неиссякаемой силой от других смертоносных ударов, воскликнул:

— Трусливые мерзавцы, теперь можете остановиться; вы покончили со мной, что, конечно, и было вашей целью.

К этому времени свеча погасла в ходе борьбы, а тюрьма и улицы были полностью встревожены, так что нападавшие, опасаясь ранить друг друга и полагая, что их предполагаемая жертва действительно мертва, отступили из тюрьмы, оставив Фицджеральда, хотя и раненого, снова в безопасности.

Вследствие этого нападения суд над ним был отложен на два месяца, и правительство приказало привлечь нападавших к ответственности, но на суде они были оправданы. Сам Фицджеральд предстал перед судом в тот же день (8 июня 1786 года), главными свидетелями против него были его собственный человек, Эндрю Крейг, и Эндрю Галлахер, последний из которых показал, что когда он, Хипсон и Макдоннелл были заперты в доме Фицджеральда, в окне было разбито стекло, и «Днем он видел группу людей, регулярно выстроенных в количестве двадцати или тридцати человек. Он видел, как Эндрю Крейг и Джеймс Фой расставляли их. Мистер Фицджеральд и мистер Брекнок вышли на площадку у парадной двери; через разбитое стекло он слышал, как они разговаривали; некоторое время они говорили по-французски, а затем по-английски, но он не мог разобрать, что именно они говорили, однако имена его самого, Макдоннелла и Хипсона упоминались по отдельности. В то время он не слышал ничего, кроме их имен. Мистер Фицджеральд подозвал Джеймса Фоя и Эндрю Крейга, которые расставляли караул, и приказал им отойти немного выше, примерно на десять или двенадцать ярдов от дома. Был еще какой-то разговор, которого он не слышал. Как только караул был расставлен, мистер Фицджеральд отдал им — Фою и Крейгу — приказ: «Если увидите какую-либо попытку спасения или намек на нее, обязательно застрелите заключенных и позаботьтесь о них».

Когда эти приказы были отданы, мистер Фицджеральд сказал мистеру Брекноку:

— Ха! Теперь мы скоро от них избавимся.

Мистер Брекнок ответил: «О, тогда нам действительно станет легче».

После того как караул был расставлен, мистер Фицджеральд подозвал обратно Эндрю Крейга, и когда Крейг подошел к нему на десять ярдов, он, мистер Фицджеральд, сказал:

— Эндрю, обязательно убей их. Не дай ни одному из этих негодяев сбежать.

Эндрю ответил: «О, не извольте беспокоиться, ваша честь».

На суде у него были злейшие враги как в лице судьи Йелвертона, так и обвинителя Фицгиббона. Он также не мог рассчитывать на поддержку верховного шерифа Дениса Брауна, поэтому исход дела был предрешен, и присяжные вынесли обвинительный вердикт как ему, так и Брекноку, а судья приговорил их к немедленной казни. Фицджеральд просил об отсрочке, чтобы уладить свои мирские дела; в этом ему было отказано, и в шесть часов вечера он отправился навстречу своей судьбе. Брекнок уже был казнен. Фицджеральд страшился сцены на эшафоте и пути туда по большой дороге в телеге, и попросил в качестве последней милости у шерифа позволить ему идти пешком по проселочной дороге. Просьба была удовлетворена, и он отправился к месту казни в сопровождении палача, который был в большой маске. Он шел очень быстро, одетый в рваный сюртук охотничьего клуба Каслтауна, грязный фланелевый жилет и кальсоны, и то и другое без пуговиц, коричневые шерстяные или пряденые чулки, пару грубых башмаков без пряжек и старую круглую шляпу, перевязанную бечевкой.

Когда он спрыгнул с лестницы, веревка порвалась, хотя он был человеком худощавого телосложения и легкого веса, и ему пришлось ждать, пока принесут другую, более прочную. После сорока минут висения его тело было снято и оплакано при свете нескольких свечей в сарае в Тарло; на следующее утро его похоронили в семейной усыпальнице, расположенной в разрушенной часовне рядом с круглой башней, но его останки были потревожены несколько лет спустя при погребении его брата в той же гробнице. Ему было тридцать восемь лет.

Его дочь получила от него в наследство 10 000 фунтов стерлингов, и она была очень кроткой и интересной девушкой. Она в основном жила со своим дядей в Каслтауне и долгое время не знала о судьбе своего отца. Но случилось так, что однажды, будучи одна в библиотеке и просматривая верхние полки, она наткнулась на экземпляр материалов своего суда. Она прочитала их и с тех пор никогда не поднимала головы и не улыбалась — она не могла вынести своего положения дочери преступника, постепенно угасла и умерла в раннем возрасте.

АМАЗОНКИ ВОСЕМНАДЦАТОГО ВЕКА.

Склонность к дракам не ограничивается мужским полом, как всем хорошо известно, и никому не известно лучше, чем полиции, но в эти последние и, по-видимому, вырождающиеся времена усилия слабого пола в этом направлении ограничиваются светскими проявлениями, поскольку, насколько известно, ни одна женщина не служит в войсках Ее Величества ни на суше, ни на море. Действительно, при нынешнем медицинском осмотре это было бы невозможно; так было бы и в старые времена, только тогда все, что попадало в сети, шло в дело. У Его или Ее Величества, как бы то ни было, никогда не хватало людей, и «пушечное мясо» всегда было приемлемо, а его качество никогда не подвергалось тщательной проверке. Невероятно, если бы это не было правдой, что эти женщины, чьи истории я собираюсь рассказать, не были разоблачены — они были ранены, их пороли, и все же не было никаких подозрений относительно их пола.

Мы получаем подробности жизни первой из амазонок того века из книги в сто восемьдесят одну страницу, опубликованной (второе издание) в 1744 году под названием «Британская героиня: или сокращенное жизнеописание и приключения миссис Кристиан Дэвис, обычно называемой Матушкой Росс». Она родилась в Дублине в 1667 году нашей эры и была дочерью солодовника и пивовара по фамилии Кавана, который занимал небольшую ферму примерно в двух милях от Дублина. Здесь мисс Кристиан жила со своей матерью, и, хотя ее образованием не пренебрегали, ибо она научилась читать и шить, прелести физической активности были более привлекательны, и она получала больше удовольствия от работы цепом или следования за плугом, чем от сидячих занятий. Она была настоящей сорванцом, скакала на лошадях без седла и уздечки, носилась повсюду, преодолевая живые изгороди и канавы, когда они попадались ей на пути.

После отречения Якова II ее отец продал все свое зерно на корню и т. д., и на вырученные деньги, а также на те, что были у него при себе, собрал кавалерийский эскадрон и присоединился к армии короля. Он был ранен в битве при Охриме и вскоре после этого умер от лихорадки. Его жена очень благоразумно выхлопотала для него помилование, но как только он умер, правительство конфисковало все его имущество; тем не менее, мать и дочь как-то умудрялись выживать.

Она выросла в цветущую и бойкую девушку, когда ей выпало несчастье встретить своего кузена, преподобного Томаса Хауэлла, члена Дублинского университета, который сначала соблазнил, а затем бросил ее. Ее горе из-за этого отразилось на здоровье, и мать отправила ее для смены обстановки в Дублин, чтобы она пожила у тетки, которая держала трактир. С ней она прожила четыре года, когда тетка умерла и оставила ей все, что имела, включая бизнес. Впоследствии она вышла замуж за слугу своей тетки, некоего Ричарда Уэлча, и прожила с ним очень счастливо четыре года, когда однажды ее муж ушел с пятьюдесятью фунтами в кармане, чтобы расплатиться с пивоваром, и больше не вернулся.

Почти двенадцать месяцев она не получала от него никаких известий, но однажды пришло письмо, в котором он сообщал ей, что встретил друга, выпил с ним лишнего, поднялся на борт корабля и выпил еще; а когда он оправился от последствий попойки, то обнаружил, что зачислен рекрутом в армию Его Величества, отплывающую в Хелвоетслёйс. Получение этого письма совершенно расстроило его жену, но лишь на короткое время, после чего она приняла необычное решение поступить на военную службу в качестве рекрута, чтобы ее отправили во Фландрию, где она, возможно, могла бы встретиться с мужем. Она сдала свой дом, оставила мебель на попечение соседей, отправила одного ребенка к матери, а другого отдала кормилице. Затем она коротко остригла волосы, надела костюм мужа, шляпу и парик и пристегнула меч с серебряным эфесом. В то время существовал закон, согласно которому вывоз из королевства суммы, превышающей пять фунтов, считался преступлением, но она обошла его, зашив пятьдесят гиней в пояс своих бриджей.

Затем она завербовалась в пехотный полк под именем Кристофера Уэлча и вскоре была отправлена с другими рекрутами в Голландию. Она вместе с остальными прошла некое подобие строевой подготовки, но много времени на муштру тогда тратить было нельзя, и их отправили в действующую армию и распределили по разным полкам. Почти сразу после зачисления она была ранена мушкетной пулей в ногу в битве при Ландене и была вынуждена покинуть поле боя. Эта рана приковала ее к постели на два месяца, а когда она вернулась в полк, им приказали отправиться на зимние квартиры. Здесь она, как и другие британские солдаты, помогала голландцам ремонтировать дамбы.

В следующей кампании ей не повезло попасть в плен к французам, и ее отправили в Сен-Жермен-ан-Ле, где Мария Моденская, жена Якова II, уделяла особое внимание нуждам английских пленных, приказав отделить их от голландцев и выдавая каждому человеку по пять фартингов на табак, фунт хлеба и пинту вина ежедневно. Она пробыла в заключении девять дней, когда произошел обмен пленными, и она была освобождена.

Войска снова отправились на зимние квартиры, и миссис Уэлч должна была подражать галантности своих товарищей. Она начала пылко ухаживать за дочерью богатого бюргера и преуспела настолько, что девушка была готова выйти за нее замуж. Но случилось так, что сержант того же полка любил ту же девушку, но с намерениями, далекими от благородных, и однажды он попытался добиться ее согласия силой. Девушка сопротивлялась, и в потасовке с нее сорвали почти всю одежду. Когда миссис Уэлч услышала об этом деле, она «набросилась» на этого сержанта, и результатом стала дуэль на мечах. Миссис Уэлч получила два ранения в правую руку, но она чуть не убила сержанта, а впоследствии, опасаясь его мести, когда он поправится, перевелась в драгунский полк (лорда Джона Хейса) и присутствовала при взятии Намюра.

Когда войска снова отправились на зимние квартиры, с ней приключилось любопытное происшествие, которое доказывает, насколько мужской была ее внешность. Она отвергла ухаживания одной женщины, которая настолько разозлилась, что поклялась отомстить, и, соответственно, когда у нее родился ребенок, она заявила, что его отец — кавалерист Кристофер Уэлч. Это, конечно, можно было легко опровергнуть, но тогда прощай надежды на встречу с мужем; поэтому, после зрелого размышления, она признала отцовство ребенка, который, впрочем, недолго беспокоил ее, так как умер через месяц.

После Рисвикского мира в 1697 году армия была частично расформирована, и миссис Уэлч вернулась домой в Дублин. Она нашла свою мать, детей и друзей в добром здравии, но, обнаружив, что ее не узнают из-за одежды и тягот военной службы, она не стала открываться, а в 1701 году снова завербовалась в свой старый драгунский полк, когда началась Война за наследство. Она прошла кампании 1702 и 1703 годов и участвовала во многих сражениях, получив ранение в бедро при Донаверте, и, хотя ее осматривали три хирурга, ее пол не был обнаружен. Она никогда не забывала о своих поисках, но все ее расспросы о муже были тщетны. И все же она неожиданно наткнулась на него после битвы при Гохштедте в 1704 году, когда он ласкал и заигрывал с голландской маркитанткой. Через некоторое время она открылась ему. Увидев то, что увидела, она не захотела возвращаться к мужу как жена, а выдавала себя за давно потерянного брата, и они часто встречались.

В битве при Рамильи в 1705 году осколок снаряда ударил ее в затылок и проломил череп, после чего ей сделали трепанацию, и именно тогда, в бессознательном состоянии, ее пол был обнаружен, и муж вышел вперед и заявил на нее права как на свою жену. Ей продолжали платить жалованье до выздоровления, после чего офицеры полка, которые, естественно, были заинтересованы в этой весьма романтической истории, собрали для нее новый гардероб, и она была снова обвенчана со своим мужем с большой торжественностью, и многие были ее ценные свадебные подарки. Она не могла бездельничать, поэтому стала маркитанткой, и по снисходительности офицеров ей разрешили поставить палатку впереди, в то время как всех остальных отправили в тыл, но она была фактически лишена женственности суровыми условиями лагеря, хотя среди шума и суматохи кампании у нее родился ребенок.

Ее муж был убит в битве при Мальплаке в 1709 году, и тогда эта суровая женщина не могла не показать, что обладает некоторыми более мягкими чувствами своего пола. Ее горе было непреодолимым. Она откусила большой кусок от своей руки, рвала на себе волосы, а затем бросилась на труп в экстазе страсти, и, будь под рукой какое-нибудь оружие, она, несомненно, покончила бы с собой. Своими руками она вырыла ему могилу и своими руками разгребла бы землю, чтобы еще раз взглянуть на лицо мужа, если бы ее не остановили. Она отказывалась от еды; она совершенно заболела от горя, и все же, спустя одиннадцать недель после смерти мужа, она вышла замуж за гренадера по имени Хью Джонс! Ее вторая супружеская жизнь была недолгой — ее муж был смертельно ранен при осаде Сент-Венанта.

После смерти мужа она зарабатывала на жизнь готовкой для офицеров и прошла всю кампанию до 1712 года, когда обратилась к герцогу Ормонду за пропуском в Англию — который он не только дал ей, но и выделил достаточно денег, чтобы покрыть ее расходы в пути. По прибытии в Англию она обратилась к герцогу Мальборо, чтобы узнать, не сможет ли он обеспечить ей какое-то содержание; но он не был у власти, и, как бы ни было велико его желание помочь ей, у него не было средств. Затем она попыталась обратиться к герцогу Аргайлу, который посоветовал ей составить прошение на имя королевы и отнести его герцогу Гамильтону, а он сам поддержит его.

Она так и сделала и отнесла его герцогу, который, убедившись, что она не самозванка, посоветовал ей составить новое прошение и представить его королеве. Итак, на следующий день она оделась во все лучшее и отправилась ко двору, терпеливо ожидая у подножия большой лестницы, и когда королева Анна, поддерживаемая герцогом Аргайлом, спустилась вниз, она опустилась на одно колено и представила свое прошение королеве, которая приняла его с улыбкой и велела ей встать и быть бодрой, ибо она позаботится о ней; и, заметив, что она беременна, добавила: «Если у вас родится мальчик, я дам ему офицерский патент, как только он родится». Ее Величество также приказала выдать ей пятьдесят фунтов, чтобы покрыть расходы на роды. Она некоторое время жила в Лондоне, получая существенную помощь от офицеров, которым была известна; и именно в это время, в субботу утром, 15 ноября 1712 года, она проходила через Гайд-парк и была очевидцем исторической дуэли между лордом Мохуном и герцогом Гамильтоном.

На нее нашло естественное желание увидеть свою мать и детей, и она написала ей, что будет в Дублине к определенной дате. Старушка, несмотря на то, что ей было за сто лет, проделала весь десятимильный путь до Дублина, чтобы увидеть эту дочь, которую она так давно считала погибшей; и встреча была очень трогательной. Когда она стала расспрашивать о своих детях, то обнаружила, что один умер в возрасте восемнадцати лет, а другой находился в работном доме, куда его очень быстро поместила кормилица, на попечении которой он был оставлен. Она отправилась искать мебель и товары, которые отдала на хранение соседям; но нашелся только один человек, который согласился дать о них хоть какой-то отчет. Какой-то мужчина завладел ее домом, находившимся в собственности, и отказался его освободить; а поскольку она потеряла документы на право собственности, она не могла принудить его, к тому же у нее не было денег на ведение судебного процесса.

Эти несчастья не обескуражили ее; она всегда привыкла заниматься снабжением. Поэтому она взяла трактир, наполнила его товарами, пекла пироги и в целом дела шли очень хорошо, когда ей вдруг понадобилось выйти замуж за солдата по имени Дэвис, чью отставку она выкупила, но впоследствии он завербовался в Гвардию.

Королева Анна, помимо своего дара в пятьдесят фунтов, назначила миссис Дэвис шиллинг в день пожизненно, который Харли, граф Оксфорд, по какой-то причине урезал до пяти пенсов, с чем она была вынуждена смириться до смены министерства. Затем она обратилась к мистеру Крэггсу и добилась восстановления своей первоначальной пенсии.

Ее бизнес шел не очень хорошо, но она нашла много друзей среди офицеров армии, которые знали ее. Она еще раз выкупила отставку своего мужа и устроила его в Челси-госпиталь в звании сержанта. Она также была принята в это учреждение; и там она умерла 7 июля 1739 года и была похоронена на кладбище при Челси-госпитале с воинскими почестями.

Дед Ханны Снелл поступил в армию в правление Вильгельма III в качестве волонтера и благодаря личной храбрости заслужил офицерский чин лейтенанта в звании капитана. Он был ранен при Бленхейме и смертельно ранен при Мальплаке. Ее брат также был солдатом и погиб при Фонтенуа; так что можно сказать, что она происходила из воинственного рода. Ее отец был чулочником и красильщиком, и она родилась в Вустере в день Святого Георгия, 23 апреля 1723 года.

Согласно ее современной биографии, «Ханна, когда ей было едва десять лет, имела семена героизма, как бы заложенные в ее натуре, и она часто заявляла своим товарищам, что будет солдатом, если выживет; и, как предварительное свидетельство истины, она сформировала роту юных солдат среди своих товарищей по играм, главным командиром которой она была, во главе которой она часто появлялась и привыкла маршировать по всему городу Вустеру. Этот отряд юных волонтеров вызывал восхищение во всем городе, и их называли юной «ротой Амазонки Снелл»; и этот воинственный дух рос вместе с ней, пока не провел ее через многие сцены и превратности, с которыми она сталкивалась почти пять лет».

Ее отец и мать умерли, и в 1740 году она переехала в Лондон, куда прибыла на Рождество, и поселилась у одной из своих сестер, которая вышла замуж за плотника по имени Грей и жила в Уоппинге. Два года спустя, 6 января 1743 года, она вышла замуж во Флите за моряка-немца или голландца по имени Джеймс Самс; но он был никчемным парнем, и как только узнал, что она беременна от него, потратив все ее деньги, бросил ее. Впоследствии она услышала о его смерти; он был в Генуе и в ссоре убил генуэзца. За это он был приговорен к смерти, зашит в мешок с грудой камней и утоплен в море. Ее ребенок прожил после рождения всего семь месяцев, и она осталась свободной женщиной.

До этого времени ее история не представляет ничего особо интересного; но, подобно «Длинной Мэг из Вестминстера», она была мегерой, больше мужчиной, чем женщиной, и, надеясь когда-нибудь встретить мужа, она надела мужскую одежду и отправилась на поиски. Вскоре она наткнулась на вербовочную партию в Ковентри, куда пришла пешком и где обнаружила, что ее средства истощены. Немного выпивки, принятие шиллинга, визит к мировому судье — вот и все скромные прелюдии к ее военной карьере, и 27 ноября 1743 года она стала рядовой в армии короля Георга II. Гинея и пять шиллингов, ее небольшие «вербовочные деньги», должны были разделить судьбу всех подобных сумм, уйдя на угощение товарищей. Времени на муштру было мало, и после примерно трех недель подготовки ее отправили в Карлайл для присоединения к своему полку. В те дни не было железнодорожных билетов, поэтому утомительный марш на север занял двадцать два дня.

Она недолго пробыла в Карлайле, прежде чем ее сержант по фамилии Дэвис попросил ее о помощи в интриге, которую он пытался завести с молодой женщиной из этого города; но вместо того, чтобы помочь ему, она предупредила девушку о его намерениях и совершенно завоевала ее сердце. Ревность Дэвиса была возбуждена, и чтобы наказать Джемми Грея (имя, под которым Ханна Снелл завербовалась), он донес на нее за какое-то неисполнение обязанностей, и, поскольку командиры тогда были скорее суровы, чем снисходительны в своих наказаниях, она была приговорена к шестистам ударам плетью, пятьсот из которых она получила, и приняла бы все, если бы не вмешательство некоторых офицеров. Кажется удивительным, что ее пол, когда она была привязана и частично раздета, не был обнаружен, и в романе это было бы слабым местом; но, как факт, никто не подозревал, что она женщина, и когда ее спина зажила, она вернулась к своим обязанностям. Порка была достаточно обычным делом в те дни.