«Элизабет Монтегю, королева синих чулок. Том 1»

«Герцогиня Дорсет [114] получила прекрасные подарки, отправляясь с принцессой Гессенской. Принц преподнес ей золотой чайник, чайник для кипятка и лампу, а леди Кэролайн Сэквилл [115] — набор дрезденского фарфора и бриллиантовый солитер. Герцогиня также получила набор дрезденских чайных чашек и сервиз дрезденского фарфора, а король подарил ей золотую табакерку с банковским билетом на тысячу фунтов внутри».

[112] Принцесса Мария, дочь Георга II.

[113] Фридрих, ландграф Гессен-Кассельский.

[114] Жена 1-го герцога Дорсета, урожденная Элизабет Кольер.

[115] Дочь герцогини Дорсет, впоследствии графиня Дорчестер.

В письме к Саре Робинсон от 11 августа упоминается —

«маскарад в Клифдене, на день рождения принцессы Августы [116]; «История Альфреда», написанная Томсоном [117] и Малле [118], мистер Гренвиль хвалит ее и говорит, что она будет опубликована. Признаюсь, я не могу придать этому большого значения, ибо скорее полагаю, что он хвалит ее как патриот, а не как судья. Я никогда не знала ничего из Томсона, что казалось бы написанным или могло быть прочитано без большого труда мозга... Лорд и леди Оксфорд должны приехать сюда в следующий понедельник (Булстрод) и остаться на месяц. Лорд Дапплин написал копию стихов о моем погружении в ванну, которые мы хотели приписать Сэндису [119] к его великому изумлению. Он говорит, что не знает, кто их написал, но думает, что совершенно уверен, что не он».

[116] Дочь Георга II, родилась в 1737 г.

[117] Джеймс Томсон, родился в 1700 г., умер в 1748 г.; поэт, написал «Времена года» и т. д.

[118] Дэвид Малле, шотландский поэт, покровительствуемый Поупом; умер в 1765 г.

[119] Известный женский врач.

MONKEY ISLAND

25 августа Элизабет пишет отцу —

«Герцог и герцогиня были так любезны, что отвезли меня посмотреть Виндзорский замок на прошлой неделе. Это такое восхитительное место и такой прекрасный дворец, я удивлена, что Его Величество не проводит там свое лето, я бы подумала, что это так же хорошо, как ехать в Ганновер. В тот же день, когда мы были в Виндзоре, мы поехали посмотреть маленький остров [120], окруженный Темзой, который герцог Мальборо [121] купил и украсил за 8000 фунтов стерлингов. На нем слишком большое нагромождение зданий, самое лучшее из которых, я думаю, чем-то напоминает Храм Януса. У него больше прав построить его войне, чем славе, ибо он получил комиссию, но известность, я полагаю, — это то, чего он никогда не добьется. Несколько дней назад он послал за восемьюдесятью рабочими, чтобы улучшить место, в котором он никогда не собирается жить после смерти старой герцогини. Его дед то спасал народ, то экономил грош, но такого воина и экономиста, как этот джентльмен, он никогда не спасет».

«Леди Андовер [122] сказала мне в письме, которое я получила от нее с прошлой почтой, что миссис Ботам стала очень серьезной, большой мастерицей по рукоделию и отличной хозяйкой; если это так, мистер Ботам проповедует домочадцам так же хорошо, как и своим прихожанам».

[120] Обезьяний остров.

[121] Чарльз, 3-й герцог.

[122] Вторая дочь Хениджа, графа Эйлсфорда, жена Уильяма, лорда Андовера.

LYDIA BOTHAM —

COUNTESS OF OXFORD

Это первое упоминание Лидии Ботам, кузины Элизабет Робинсон; она и ее более прославленная сестра Элизабет, или Элиза Ламли, впоследствии жена преподобного Лоренса Стерна, «Шандианской» памяти, были детьми преподобного Роберта Ламли из семьи Ламли-Касл, ректора Бедейла, Йоркшир, с 1721 по 1732 год; и Лидии, дочери Энтони Лайта [123], и вдовы в 1709 году своего первого мужа, Томаса Кирка из Кокриджа, недалеко от Лидса (знаменитого виртуоза), она вышла замуж впоследствии за преподобного Роберта Ламли [124]; для таблицы, разъясняющей эту родословную, читатель должен обратиться к концу вводной части этой работы. Говорят, что Ламли воспитывались в стиле, но средств у них осталось мало. Оба родителя скончались; Лидия недавно вышла замуж за преподобного Джона Ботама, ректора Йоксалла, Стаффордшир. Элизабет Ламли, ее сестра, проживала одна в «Маленьком Элис-лейн», в тени Йоркского собора. В письме на фолио-листе к своей сестре Саре Элизабет объясняет, что из-за того, что графиня Оксфорд была в Булстроде, у нее было больше времени для себя, так как графиня и она проводили попеременные утра с герцогиней. Графиня была добра к Элизабет, но она была редкой поклонницей этикета. Когда она была с герцогиней, она действительно хотела видеть все ее письма, что было естественно раздражающим для замужней женщины; она также ожидала, что они будут составлены в самой формальной манере, как адресованные герцогской особе! Следовательно, когда Элизабет была вдали от герцогини, а леди Оксфорд была с ней, письма часто писались под прикрытием двум дамам-гардеробщицам герцогини, чтобы позволить себе меньше формальностей; также, как можно прочитать в «Мемуарах миссис Делани» в письмах от герцогини, прозвища часто устанавливались между кругом друзей, известные только им самим на случай, если их вскроют. Этот отрывок в письме укажет на формальность круга, когда в него входила леди Оксфорд —

«Пока наши нынешние гости здесь, мы так перегружены церемониями, что не можем передвигаться, и так как я не принадлежу (спасибо смирению моего положения) к кабинет-совету графини, у меня есть утро для себя. Чтобы использовать их для своего назидания, я запаслась большим количеством итальянского, который не могу читать с герцогиней, так как она его сильно забыла. Я отложила «Аркадию» [125] до приезда миссис Пендарвес, которая любит ее, и герцогиня и я договорились, что она будет читать ее нам... Прошу вас прислать мне рецепт йоркского творога, а также блинов, называемых «лист бумаги»».

[123] Из Дарема; его бабушка, жена Гилберта Кирка, была одной из сонаследниц Фрэнсиса Лейтона из Роудона.

[124] Как указано на предыдущих страницах, ее мать, миссис Лайт, повторно вышла замуж за Томаса Робинсона, отца Мэтью Робинсона.

[125] «Аркадия», написанная сэром Филипом Сидни.

21 августа в письме к миссис Доннеллан в Спа встречается отрывок —

«Наша подруга Пенни испытывает большую тревогу из-за перемены, которую собирается совершить ее сестра. Я не удивлена ее страхам; я верю, что и опыт, и наблюдение научили ее, что состояние, в которое она собирается войти, в целом менее счастливо, чем то, которое она оставила. У «Пип» хорошие перспективы, ибо говорят, что джентльмен [126] обладает здравым смыслом, добродушием и большой трезвостью; это очень хорошие вещи, и действительно, какой запас добродетелей и качеств должен быть заложен, чтобы продержаться в путешествии жизни, где так много лежит через суровые пути невзгод, всего едва хватит, чтобы продлить любовь и терпение до конца».

[126] Джон Д’Юэс из Уэллсборна, графство Уорик.

Дамой, которая должна была выйти замуж, была Энн Гранвиль, чьим прозвищем было «Пип»; она собиралась выйти замуж за мистера Джона Д’Юэса. «Пен» было прозвищем миссис Пендарвес, впоследствии миссис Делани, и те, кто читал ее мемуары, помнят, насколько несчастным был ее первый опыт супружеской жизни. В этом письме много упоминается о фартуке, который Элизабет шьет для герцогини; она просит прислать узоры цветов от карандаша ее отца и мистера Хейтли, друга-художника. Вышитые фартуки были тогда в моде, но только для полутуалета; прекрасной герцогине Куинсберри [127], пришедшей ко двору в фартуке примерно в это время, было запрещено присутствовать. Фартуки были всех цветов, а также белые, и герцогиня, опасаясь, что светлая основа скоро испачкается, велела Элизабет шить свой на черной основе. Сара Робинсон в то же время шила сестре один.

[127] Кэтрин Хайд, герцогиня Куинсберри. «Китти, прекрасная и юная» Прайора; жена 3-го герцога.

EARL OF OXFORD

Следующий отрывок показателен для того времени —

«Лорд Оксфорд иногда крепко выпивает с капелланом, но лежит ли глубоко совесть церковника или чарка за Церковь и Короля согласуется с ортодоксальным желудком, я не знаю, но он кажется менее сбитым с толку бутылкой кларета, чем своим текстом, и показывает дно ее тоже, чего он не может сделать с другим».

Мистер Френд написал письмо, в котором подшучивает над Элизабет за то, что она не выбирает одного из своих многочисленных поклонников, на что она отвечает —

«Я недавно изучала свои собственные слабости и обнаружила, что была бы очень глупой женой и чрезвычайно глупой матерью, и поэтому решила, насколько это совместимо с уважением к разуму и совету, никогда не беспокоить ни одного мужчину и не портить детей. Я уже люблю слишком многих людей в этом мире, чтобы наслаждаться полным спокойствием, и я не хочу иметь больше струн, чтобы дергать свое сердце; оно очень нежное, и пустяк ранит его. Я была в последнее время немного не в духе из-за моей несравненной герцогини; она была нездорова, но благодаря кровопусканию и заботе ей намного лучше, хотела бы я сказать, что она здорова».

ADMIRAL VERNON

Упоминание об адмирале Верноне [128] сделано в письме от 12 сентября мистеру Френду после победы при Портобелло, который был взят им в 1739 году; он бомбардировал Картахену —

«Надеюсь, славный Вернон совершит какой-нибудь великий подвиг самостоятельно. Все дамы в Саффолке уступают место миссис Вернон, даже те, кто самого высокого ранга. Я хотела бы, чтобы адмирал стал пэром, когда вернется, барон Что-то и виконт Портобелло звучали бы очень хорошо».

[128] Адмирал Вернон, родился в 1684 г., умер в 1757 г.

CHARLEMAGNE

Миссис Доннеллан вернулась из Спа в начале сентября в компании миссис Энн Питт, сестры мистера Уильяма Питта, впоследствии лорда Чатема. Части ее письма я копирую —

«Мы совершили очень приятное путешествие вместе и обнаружили, что можно путешествовать с комфортом без этой властной особы — мужчины! Я упоминала, что была в Ахене, который находится в плохом дне пути от Спа. Я ездила с миссис Хор, и мы решили поехать в то время, когда Карл Великий совершает свою процессию вокруг города, что является ежегодной церемонией, самой торжественной и нелепой, которую я видела. Он построил город и сделал его имперским городом, и эта процессия в память о нем. Он представлен фигурой из папье-маше высотой 12 футов (ибо они хотят, чтобы он был великаном), на голове у него очень красивый завитый и пудреный парик с полным дном, на нем императорская корона; ниже у него желтый дамасский халат, который скрывает тех, кто его несет. Он ходит вокруг города в сопровождении всех орденов в их различных одеждах (что является красивым зрелищем), — магистратуры и гостии, которую несут под балдахином. Они остановились перед Ратушей, где мы были, и отслужили мессу у алтаря, воздвигнутого специально для этого, затем они поклонились гостии, и Карл Великий наклонился и выпучил глаза, которые тянутся за проволоки, и так церемония закончилась. Мы высадились в Диле в воскресенье вечером, в шторм с громом, молнией и ветром, промокшие до нитки. Я купила несколько ожерелий из Спа. У меня есть синее для вас и зеленое для герцогини».

«Мои родные полностью заняты обустройством своего [129] дома на Бонд-стрит, в который они планируют въехать на Михайлов день. У меня в нем есть веселая гардеробная, которую я посвящаю нескольким друзьям, никто другой не войдет в нее, и она, к счастью, вмещает только несколько мест; я приберегу одно для вас».

[129] Ее мать, тогда достопочтенная миссис Филип Персиваль, и ее второй муж.

THE REV. DR. YOUNG

23 сентября, в письме Элизабет к сестре, мы впервые слышим о докторе Юнге, авторе «Ночных мыслей». В это время эта знаменитая поэма еще не была написана, но различные другие стихи, сатиры и трагедии сделали его знаменитым. Эдвард Юнг, доктор права, родился в 1684 году, получил образование в Винчестере, Новом колледже и Корпус-Кристи, Оксфорд; в 1730 году стал ректором Уэлина, Хартфордшир; в 1731 году женился на леди Бетти Ли, вдове полковника Ли и дочери графа Личфилда. Герцог Уортон был его литературным покровителем.

«Доктор Юнг скоро приедет. Мы ждем его приезда, ибо я слышала, что он приятный человек, и, действительно, его личный характер превосходен. Он передает мне комплименты, когда пишет герцогине, и говорит, что прекрасно знаком со мной, и все это видение поэта, ибо я никогда в жизни его не видела, но он так добр, что хвалит меня и все мои работы во всех местах».

В следующем письме (8 октября) она говорит —

«Моя дорогая Салли,

«Сыновья Аполлона часто посещают это место; мелодичный Грин [130] ушел, но поэтичный доктор Юнг с нами. Я очень развлечена им, он очень разумный человек, обладает живым воображением и выдает очень милые вещи в своем разговоре, хотя он сатиризировал худших из нашего пола, он чрезвычайно чтит лучших из них и, кажется, восхищается теми, кто действует и мыслит разумно. Я думаю, он написал сатиру против того состава странности, жеманства и глупости, который называют «миловидная женщина», — если кто-то хочет принять этот характер, ему нужно только извратить свой смысл, исказить лица, вывихнуть конечности, измельчить фразы и шепелявить слова, и дело сделано, гримасы, банальные фразы, напускная вежливость, принужденная веселость и имитация добродушия завершают характер... Что предложения, системы и определения должны уступить место криббеджу, но две герцогини требуют моего присутствия! Герцогиня Кентская [131] приехала сюда вчера; она очень разумная вежливая женщина, и ей нужен кто-то, чтобы играть в криббедж, так что, моя дорогая, дорогая сестра, прощай!»

“E. R.”

[130] Доктор Грин, знаменитый музыкант.

[131] Вторая жена Генри (Грея), 1-го герцога Кентского, урожденная София Бентинк, двоюродная бабушка герцога Портлендского, упоминаемого на этих страницах.

THE DUCHESS OF KENT

В письме к миссис Робинсон —

«Герцогиня Кентская очень приятна, обладает здравым смыслом и вежливостью, и те, кто знает ее хорошо, говорят о многих ее ценных качествах. Я считаю свою герцогиню эрцгерцогиней, перед которой все меньшие звезды склоняют свои померкшие головы; что касается доктора Юнга, то он очень разумный человек и интересный собеседник, он предлагает новые темы для разговора, а в деревне нет ничего более необходимого, чем искусство заставлять одних и тех же людей обсуждать новые темы, не меняя состава общества. Герцогиня и доктор Юнг собираются покинуть нас завтра... Доктор Сэндис дал Деб ртуть, которая очень ей помогла, и, по-видимому, у нее были глисты».

«Деб» была горничной Элизабет. Фармакопея в то время была столь необычной, что время от времени я буду упоминать средства, использовавшиеся при различных недомоганиях; удивительно, как еще больше людей не погибло от некоторых из этих снадобий.

1 ноября Элизабет пишет Саре, сообщая, что читает «Декамерон» Боккаччо. Герцогиня также освежала свои знания итальянского языка. Они читали вслух проповеди доктора Сэмюэля Кларка, и она пишет —

«Хэй [132] — наш чтец, поскольку он сам не может читать; мистер Ашар — переводчик произношения, так что при чтении вслух его английский можно принять за французский; что же касается герцога, то он охотится трижды в неделю и занят делами, так что наш больной рад женщине-чтецу».

[132] Достопочтенный Джон Хэй, сын 7-го графа Кинноулла, родственник герцогини, в то время тяжело больной.

Мистер Ашар, француз, упомянутый ранее, был наставником герцога, а теперь стал его секретарем.

Судя по письмам, он был очень высокого роста; его часто называли «брат Бонавентура», а поскольку настроение его было переменчивым, то иногда «месье дю Пуавр» (господин Перец), а в другие моменты — «месье дю Мьель» (господин Мед)!

DR. GREY

В следующем письме отцу она благодарит его за эскиз фартука для герцогини, который привел ее в восторг, и —

«если бы работа была столь же изящна, как рисунок, это был бы самый совершенный фартук для самой совершенной герцогини. Лорд Оксфорд и Джордж Вертью [133] прибыли сюда вчера вечером после странствий, которые вряд ли смог бы описать лучший географ; они бродили по церковным кладбищам и читали историю человечества на надгробиях. Доктор Грей [134] занят трудом, о появлении которого на публике вы бы не догадались. Полагаю, это не разбор таинств, не опровержение доктрины пресуществления, не объяснение катехизиса, а вещь, для которой его серьезные познания кажутся не очень подходящими. Он пишет о „Гудибрасе“!»

[133] Джордж Вертью, выдающийся гравер, археолог и автор; родился в 1684 году, умер в 1756 году.

[134] Преподобный доктор Закари Грей, писатель, умер в 1766 году.

ГЛАВА III. В ЛОНДОНЕ, КЕНТЕ И БУЛСТРОДЕ, 1741–42. НАЧАЛО ПЕРЕПИСКИ С МИССИС ДЕЛАНИ.

Последнее письмо 1740 года написано мистеру Френду 29 декабря —

«В следующее воскресенье я покидаю мирные рощи и гостеприимный кров Булстрода ради шумного, беспокойного города; мои книги и серьезные размышления будут отложены в сторону ради зеркала и щипцов для завивки, и с тех пор я больше не Пасторелла, а намереваюсь быть такой же праздной, тщеславной и дерзкой, как и все остальные; если вы приедете в город, вы с миссис Френд найдете меня, однако, настолько похожей на саму себя, что я останусь вашим искренним другом».

1741

THE DUCHESS OF QUEENSBERRY

5 февраля Элизабет пишет сестре —

«Дорогая мадам Салли,

Вчера вечером я была у леди Норт [135], чтобы увидеть все прекрасные наряды, сшитые ко дню рождения. Леди Скарборо [136] была богато одета, герцогиня Бедфорд [137] выглядела довольно изысканно, на миссис Спенсер был белый бархат, что является самой уродливой вещью на свете, но герцогиня Куинсберри [138] была такой, какой следует являться при дворах, на празднествах и высоких торжествах, где большинство может лишь удивляться мастерству; ее наряд был вышит по белому атласу; листья винограда, вьюнки и бутоны роз, затененные как в природе; но сама она была настолько выше шедевра искусства, что на ее наряд едва можно было смотреть; делая скидку на ее возраст, я никогда не видела столь прекрасного создания. У мисс Питт [139] была прекрасная отделка, и она выглядела очень мило, но что касается роз, то они не цветут в январе, ибо она бледна, как призрак. У леди Мэри Тафтон [140] был красивый вышитый костюм. Мужчины были одеты совсем не изысканно. Наряд мистера Литтелтона [141] был уродлив, согласно наставлениям Полония: „Богатый, но не кричащий, изысканный, но не вычурный“. Я не видела никаких новых мод, что касается ношения корсетов, думаю, все как обычно. Не знаю, что станет с вашей тонкой талией, ибо существует модный фасон, который очень странен. Полагаю, в Лондоне они выглядят так же, как в Риме после похищения сабинянок».

“I am, my dearest, your most affectionate

“E. Robinson.”

[135] Вторая жена 7-го барона Норта, впоследствии 1-го графа Гилфорда.

[136] Жена 3-го графа Скарборо.

[137] Вторая жена 4-го герцога.

[138] Жена 3-го герцога, «Китти вечно прекрасная».

[139] Сестра лорда Чатема, Мэри или Анна.

[140] Дочь 7-го графа Танета.

[141] Джордж, 1-й лорд Литтелтон, впоследствии ее близкий друг.

25 февраля Сара пишет —

«Я была бы обязана вам, если бы в следующем письме вы сообщили мне, какого размера фижмы носят умеренные люди, которые не слишком расточительны и не жаждут китового уса; потому что я намереваюсь написать своему мастеру по фижмам, чтобы он приготовил их для меня к моему приезду в город, и я не хочу оставлять размер на его усмотрение. Надеюсь, наши фижмы не будут увеличиваться намного больше, ибо мы уже почти так же неразумны, как царица Дидона [142], и окружаем себя китовым усом не намного меньше, чем она своей бычьей шкурой».

[142] Царица Тира Дидона купила у африканцев столько земли, сколько могла покрыть бычья шкура, и, разрезав ее на полоски, окружила большую территорию.

Уильям Френд, доктор богословия, декан Кентерберийский.

согласно Акту Парламента. Т. Уорлидж дел. и ск.

HAIRDRESSING

Свет на прически того периода проливает следующее письмо к Саре: —

«Дорогая сестра,

Я гуляла сегодня утром в парке и вернулась как раз вовремя, чтобы одеться, так что пока Деб возится и возится, пока мои волосы не станут такими чистыми и такими пышными, я пишу вам строчку к великому огорчению миссис Минсинг, которая боится, что из-за этого я буду хуже всех одета. Я не удивляюсь, что „Эбигейл“, которую держат только как служительницу туалета, считает одевание великой заботой жизни, но я очень удивляюсь, что другие люди придают этому такое значение. Некоторые женщины, стараясь быть как можно красивее, не становятся такими очаровательными, какими могли бы быть. Я никогда не считала прическу приятно уложенной, если в ней не было ни одного выбившегося волоска; такая пунктуальность может подобать горничной, но не красавице, однако всем подобает быть одетыми к обеду, чего не случится, если я не закончу. Сегодня вечером я иду на „Penseroso and Allegro“. Музыка „Penseroso“, говорят, лучше, но „с тобой, Веселье, я выбираю жить“. Прощай».

Можно, право, пожалеть несчастную горничную, пока «Непоседа» пишет, сидя с прической! Однажды после визита в Булстрод герцогиня сказала, что нашла подставку для зеркала, оставленную Элизабет, не прислать ли ее? И ответ был таков, что подставка использовалась ею, чтобы опираться подбородком, пока горничная делала ей прическу. На создание нелепо высокой прически того времени, должно быть, уходило много времени.

“THE PEAS”

Я не могу найти ни одного письма до 10 апреля, когда преподобный Уильям Френд пишет из Бата, где они с женой остановились, чтобы узнать, что стало с его кузинами. Домашним прозвищем Сары Робинсон [143] было «Горошина», так как говорили, что она похожа на Элизабет, как одна горошина на другую.

«Бат, 10 апреля 1741 г.

Поскольку прошло уже почти два месяца с тех пор, как я получил какие-либо известия от кого-либо из моих корреспондентов, я должен вложить письмо для Горошины-старшей, чтобы узнать, находится ли она все еще у герцогини, которой я адресую конверт, или с остальными Горошинами в их собственном стручке в Кенте.

Я ожидал в начале марта услышать, что вы покинули ее светлость, чтобы снова соединить сердца и руки с горячо любимой Горошиной. Но леди Беркшир, которую я видел несколько дней назад, говорит мне, что герцогиня в очень плохом состоянии здоровья, что, полагаю, сделает вас обеих очень не желающими расставаться друг с другом. Поэтому я скорее предположил, что произошло какое-то разочарование и что болезнь вашего друга могла занять ваше время и мысли слишком сильно, чтобы позволить нам услышать, что с вами стало, ибо если бы обе сестры были вместе в городе, конечно, обе не пожалели бы нам удовольствия услышать, что вы здоровы и счастливы... Даже я, окруженный шумными политиками с одной стороны и игроками в нарды с другой, все еще могу выкроить время, чтобы написать строчку моему дорогому другу, и спросить только, как она поживает и где она, и заверить ее, что я и моя Горошина —

“Her and Her Peas,

“Most truly affectionate

friends and humble servants,

“W. and G. F.”[144]

[143] Сара родилась 21 сентября 1723 года, так что была на три года моложе Элизабет.

[144] Уильям и его жена Грейс.

HAYTON FARM

Причина необычного молчания была такова — Сара внезапно заболела оспой, болезнью, которой Элизабет особенно боялась. Миссис Робинсон быстро отправила ее на ферму Хейтон, семейную собственность, сданную в аренду фермеру по фамилии Смит.

8 апреля было написано письмо герцогине —

«Я не могу упустить возможность, которая только что представилась мне, чтобы отправить письмо на почту, хотя я беспокоила Вашу Светлость только вчера. Моя сестра чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно, и обнаружила свою болезнь, которой она совершенно довольна, и шлет мне очень веселые сообщения по этому поводу: они семидневного типа, так что в воскресенье наступит перелом, а в понедельник, когда все закончится, я обрету душевный покой. Боюсь, эта суматоха и усталость не пойдут на пользу моей маме; и если ужасная хандра и обитает в уединенном уголке у камина, то, конечно, она посетит моего папу, теперь, когда она наверняка застанет его дома и одного. Что касается меня, то я в положении бедного Давида: мои друзья и родственники стоят вдали; и когда я вернусь домой, я не знаю. Чтобы болезнь не распространилась, мой папа отослал полдюжины слуг, которые ею не болели, и говорит, что надеется вернуть меня очень скоро; но я действительно надеюсь убедить его попробовать, как воздух Маунт-Морриса подходит его слугам, прежде чем я вернусь. Я живу здесь очень легко, у меня есть книги и все необходимое и комфорт, хотя и нет пышности и удовольствий жизни. Семья — вежливые и разумные люди. Что касается хозяина дома, то он, действительно, до мельчайших деталей, тот самый скудный персонаж Спенсера по имени Забота: его главное достоинство в поведении — молчание. Я вижу его только за обедом и ужином, и тогда он ест свой пудинг и держит язык за зубами. Полагаю, его познания сводятся к тому, что четыре пенни составляют гроут, и чем скорее этот гроут станет шестипенсовиком, тем лучше, по его мнению. Чтобы дать Вашей Светлости представление о людях, составляющих эту драму: они значительно выше фермеров, владеют, насколько я знаю, со времен Завоевателя землей с доходом более 400 фунтов в год, у них хороший старый дом, опрятно обставленный, но в нем нет ничего современного».

«Я сейчас сижу в старом кресле с обивкой из малинового бархата, которое, как я полагаю, старший брат того, что показывают в Вестминстерском аббатстве как кресло Эдуарда Исповедника. В комнате стоят длинные столы, у которых больше ножек, чем у гусеницы, которую вы заточили в Булстроде. Зачем нужно столько ног, чтобы стоять на месте, я не могу представить, когда я могу ерзать на двух. Есть хороший комод в форме собора и зеркало, в котором, возможно, прихорашивались Розамунда или Джейн Шор. Не забыть и часы, которые действительно были прислужниками времени; они пробили благословенные минуты Реформации, Реставрации, Отречения, Революции и Воцарения, и по своему отношению ко времени, кажется, имеют некоторое отношение к Вечности. Они похожи на своего старого хозяина, годятся только для того, чтобы указывать час для труда; ...они зовут слугу запрягать волов, готовить плуг, будят доярку доить и сбивать масло, дочери слышат в них отцовский голос, упрекающий за растрату часов, и встают, послушные их раннему зову; даже меня они управляют, отправляют спать в десять и заставляют вставать, о варварство! в восемь... Мать семейства, почтенная матрона с серьезными манерами, которая была хорошо образована и движется в форме античных церемоний, но на самом деле разумная женщина! Дочери — хорошие хозяйки, и мне нравятся некоторые качества в них, которые я понимаю лучше, чем их экономность. Я только хочу, чтобы они могли спать в своих постелях по утрам и просыпаться в кресле по вечерам!» ...

LIFE AT A FARM —

A COUNTRY SQUIRE

Следующее письмо миссис Доннеллан, которую Элизабет упрекает за молчание, датировано 10 апреля. В нем она говорит —

«К этому времени вы, должно быть, были проинформированы герцогиней или миссис Пендарвес о моем бедственном положении, а также о моем бегстве из родительского особняка в соседний дом. В настоящее время я очень счастлива, так как моя сестра вне опасности, и я радуюсь мысли, что у нее будет на одного врага жизни и здоровья меньше. Столько о состоянии моего духа; положение моей особы не столь веселое и радостное. Мои лучшие друзья среди живых — колония грачей, которые поселились в роще у моего окна. Они будят меня рано утром... Я еще не раскрыла форму их правления, но полагаю, что она демократическая... Если я останусь здесь надолго, я стану хорошим натуралистом. Я применила себя к выхаживанию цыплят и формировала манеры молодого теленка, но нахожу его очень тупым учеником. Я намереваюсь собрать немного первоцветов для миссис Персеваль [145], как только они появятся; пожалуйста, дайте мне знать, следует ли их готовить каким-то особым образом...»

«Здесь есть несколько сквайров, которые могли бы стать отличными Полифемами; один из них пил здесь чай вчера и осыпал меня комплиментами со всей силой сельской галантности, но из-за какого-то изъяна в лести или льстеце, я не стала лучше относиться ни к нему, ни к себе из-за всех тех прекрасных вещей, что он наговорил. После того как он ушел, я лишь облегчила свою хандру смехом по этому поводу, когда матрона семейства сказала мне, что он был бы хорошей партией для женщины с двадцатью тысячами фунтов, и действительно, если бы можно было одолжить свою симпатию под залог земли, я думаю, можно было бы очень хорошо устроить ее на него. Смеяться над бедным человеком — варварство. Он большой друг семьи, у которой я живу, и боюсь, будет приходить часто; и несмотря на его почтенные поместья, безусловное право собственности и древний особняк, как великий, так и хороший, я не смогу уделить серьезного внимания его беседе».

«Хочу, чтобы вы могли видеть мое жилище, оно весьма преподобное и почтенное; лестница, ведущая в мою комнату, увешана погребальными гербами моих дедушек, бабушек, тетушек и дядей, так что мне кажется, будто я вхожу в семейный склеп, чтобы спать с моими отцами. Это утешение, без сомнения, думать, что предки имели христианское погребение, но какая польза от этих безвкусных гербов? Конечно, никакая страсть ума, никакое положение человеческого существа не обходится без тщеславия, если скорбящий может украсить его пышностью, а бездыханный труп может быть облачен в него».

«...адресуйте мне: мистеру Смиту, Хейтон, близ Хайта».

[145] Мать миссис Доннеллан.

HANDEL

9 апреля герцогиня Портлендская родила дочь Фрэнсис, которая умерла в 1743 году. Миссис Доннеллан пишет 11 апреля, чтобы дать хороший отчет о здоровье герцогини, и в этом письме она говорит —

«Я жажду услышать от вас, я хочу знать, кто у вас есть, чтобы развлекать и поддерживать дух, который должно давать вам благополучие вашей сестры. Надеюсь, мистер Робинсон [146], ваш брат, в изгнании с вами, ибо вам понадобится такой компаньон, чтобы подсластить долгое отсутствие от всех ваших других друзей. Я искренне желаю, чтобы вы были в любом месте, куда я могла бы приехать к вам... Единственное зрелище, которое у нас было с тех пор, как вы покинули нас, было для Генделя, в его последний вечер, там были все модные люди».

[146] Мэтью, ее старший брат.

DR. CONYERS MIDDLETON

Миссис Доннеллан снова пишет 15 апреля —

«Мне чрезвычайно нравится ваше положение, но я хотела бы для вас одного разумного компаньона, ибо не думаю, что вы были созданы для телят или домашней птицы, или больших скотов в облике сельских сквайров. Что стало с Паном? Он имел обыкновение находить хорошенькую женщину в ее уединении, но так как он иногда бывал немного опасен, я думаю, я предпочла бы рекомендовать вас обществу лесных нимф. Я часто хотела познакомиться с ними, мне кажется, они очень невинны и свободны от тщеславия и жеманства, немного невежественны, и действительно, в модах и развлечениях Лондона, таких как одежда, карты, старый фарфор, лаковые изделия, ракушки и т. д., но у них могут быть понятия о дружбе и чести, и таких устаревших вещах».

«Я прочитала не дальше консульства Цицерона [147]. Из того, что я читала об Аттике у других авторов, в частности у аббата Сен-Реаля [148], который дал его характеристику и перевел письма Цицерона к нему, у меня не было столь высокого мнения о нем, как, я нахожу, доктор Миддлтон дал вам. Вчера у Пен я встретила епископа Оксфордского [149], миссис Секер и мисс Талбот [150], и они, казалось, думали, что доктор Миддлтон был не столько историком, сколько панегиристом Цицерона, действительно, одно наблюдение я уже сделала сама, я считаю его слишком похожим на современного юриста, который защищает все дела, хорошие или плохие, которые приносят ему выгоду, что для них было деньгами; но когда я прочитаю все, я снова прочитаю Сен-Реаля, и тогда я скажу вам больше о своих мыслях. Я жажду, чтобы вы прочитали Горация, и думаю, он был бы особенно уместен в вашем нынешнем уединении, он, кажется, умеет развлекать себя в такой обстановке лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо встречала, в то же время будучи восторгом самого вежливого двора [151], который когда-либо был. Я действительно думаю, что у вас много гения различать добро от зла и не поддаваться ложным блескам мира, и хочу знать, находите ли вы это соответствие».

«Я говорила вам в своем последнем письме, что хотела бы провести некоторое время с вами в вашем изгнании. Я настолько искренна в этом, что если бы вы были в месте, где не считают зазорным брать плату за мой ночлег и стол, я бы приехала к вам на две недели, прежде чем вы отправитесь домой...»

«Моя мать передает вам свои комплименты и большую благодарность за то, что помните о первоцветах. Способ их сохранения таков: просто вытянуть их из чашечки и дать высохнуть в северном окне, а когда они высохнут, положить их в бумажный пакет».

«Я была сегодня утром в соборе Святого Павла, чтобы послушать Te Deum Генделя».

[147] «Жизнь Цицерона» доктора Коньерса Миддлтона.

[148] К. В. де Сен-Реаль, способный французский писатель; умер в 1692 году.

[149] Томас Секер, родился в 1693 году, умер в 1768 году; стал архиепископом Кентерберийским в 1758 году.

[150] Жила с Секерами; дочь Эдварда, второго сына доктора У. Талбота, доктора богословия, из Дарема.

[151] Двор императора Августа.

PENURIOUS LIVING

Первоцветы, о которых просила миссис Персеваль, несомненно, предназначались для приготовления того восхитительного, но ныне редко встречающегося вина из первоцветов. Мало кто знает, что бокал кларета с вином из первоцветов перед сном — это невинное и обычно успешное снотворное.

Миссис Доннеллан.

«Хейтон, 20 апреля 1741 г.

«Дорогая мадам,

Вчера я имела удовольствие получить ваше письмо, оно сделало меня очень счастливой. Если бы мои друзья на расстоянии не поддерживали мои чувства в бодрствовании, я бы погрузилась в состояние бесчувственности, разделенная, как я есть, со всеми, кого люблю... Что мне Цицерон или я Цицерону? как сказал бы Гамлет; и что касается меня самой, хотя эта маленькая, незначительная личность очень дорога мне, все же я не привыкла делать ее своим единственным объектом любви и восторга...»

«Мне нужен именно такой компаньон, как вы, и как счастлива сделала бы меня ваша добрая уступчивость этому желанию, если бы добрые старые люди здесь могли разместить вас; но они так боятся незнакомцев, что я знаю, невозможно убедить их в этом. Они не очень изысканные люди; у них есть небольшое поместье, и они помогают ему небольшим фермерством: очень заняты и осторожны, и осторожность старика выродилась в скупость, так что он ест в страхе перед расточительством и разгулом, спит в страхе перед ворами, отказывает себе во всем из страха нуждаться в чем-либо, богатство не дает ему изобилия, приумножение — радости, процветание — покоя: у него проклятие скупости — желать имущества своих соседей, в то время как он не смеет прикоснуться к своему собственному: Гарпия Скупость гонит его от его собственной еды, сумма его мудрости и его приобретений будет заключаться в том, чтобы, живя бедно, умереть богатым...»

«Причина, по которой вы желаете, чтобы я прочитала Горация, делает мне великую честь... По вашей рекомендации я читала его раньше, но, полагаясь на то, что он есть у моего брата, я не взяла его с собой, и обнаружила, что у него его нет. Я попрошу своих братьев [152] привезти его с собой на следующие каникулы... Что касается некоторых наших сквайров, они не читают ничего, кроме приходского права и книг по сельскому хозяйству, или, возможно, для своего особого развлечения, „Эмблемы Кварлса“, „Путь паломника“, „Басни Эзопа“, а чтобы снабдить их немного остроумием, „Шутки Джо Миллера“» [153].

[152] Мэтью и Моррис были в Кембридже.

[153] Джо Миллер, родился в 1684 году, умер в 1738 году; комедиант. Его «Книга шуток» была опубликована в 1739 году.

THE REV. LAURENCE STERNE

Мэтью Робинсон уехал в Бат пить воды, и 19 апреля он пишет Элизабет из «Колиби» на Холл-стрит, Бат —

«Дорогая сестра,

Порядок нашей почты в Бате очень странный, почта приходит три раза в неделю, дважды из которых вы можете ответить на свои письма в тот же день, когда их получили, но в третий раз — только через три дня. В прошлый четверг мне принесли два письма от вас вместе, в которых вы сообщили мне, что моя сестра миновала пик... Надеюсь, следующая почта скажет мне, что Салли вне всякой опасности».

«Гарри Годдард здесь и сообщает мне, что наша кузина Бетти Ламли вышла замуж за священника [154], который когда-то предавался разврату, который обладает около 100 фунтов в год в виде бенефиция и имеет хорошие перспективы на большее. Какие надежды наша родственница может иметь на то, чтобы укротить чувства легкомысленного и непостоянного человека, я не знаю, но полагаю, она возьмется за это не с помощью красоты, а с помощью силы плоти. В остальном я не вижу изъянов в этом браке; ни одна женщина не должна отваживаться на состояние старой девы без осознания неисчерпаемого запаса доброты».

Письмо подписано «М. Р. М.» для Мэтью Робинсона Морриса; поскольку по завещанию его дяди Морриса Дрейка Морриса Мэтью должен был унаследовать поместье своей матери [155] Маунт-Моррис, Кент, иногда называемое Монкс-Хортон и т. д., оставленное ей ее братом, он принял имя Моррис на несколько лет, но вернулся к своей семейной фамилии Робинсон, прежде чем стать 2-м бароном Рокби в 1794 году.

[154] Преподобный Лоренс Стерн, женился на Элизабет Ламли 30 марта 1741 года в Йоркском соборе по лицензии, выданной тогдашним деканом.

[155] Миссис М. Робинсон, его мать, унаследовала Ковени, Кембриджшир, от своего отца, а кентскую собственность — как наследница своей матери Сары, дочери и наследницы Томаса Морриса.

MRS. STERNE

По поводу брака Стерна, в записке Саре от Элизабет мы видим далее —

«Дорогая мадам Салли,

Я рада слышать, что вы здоровы и что ваши глаза блестят, но, пожалуйста, не используйте их слишком рано, ибо у вас будет повод пожалеть об этом. Я никогда не видела более комичного письма, чем у моей милой кузины [156], с ее сердцем и головой, полными супружества, скажите, приходят ли супружеские мысли к вам после выздоровления? ибо она, кажется, считает это симптомом».

Затем, после многих предостережений сестре относительно ее здоровья и благодарности за то, что она вне опасности, она добавляет —

«Мэтт упоминает брак миссис Стерн, о котором он получил известие от Гарри Годдарда, который находится в Бате. У мистера Стерна приход в сто фунтов в год с хорошей перспективой на лучшее место. Он был большим повесой, но, будучи посвященным в сан и женатым, залакировал свой характер. Я не понимаю, что моя кузина имеет в виду под их маленькими желаниями, если бы она сказала маленькие желудки, это было бы некоторым подспорьем для их экономности, но когда у людей не хватает на предметы первой необходимости, какая польза от того, что они могут обойтись без излишеств и пышности? Имеет ли она в виду, что не будет держать карету с шестеркой лошадей и четырех лакеев? Какое удивительное занятие она сделала из ухаживания, что оно не оставило ей ни досуга, ни желания думать о чем-то другом. Желаю им хорошо жить вместе».

[156] Элизабет Ламли была очень больна как раз перед помолвкой с Лоренсом Стерном: см. его биографию работы Трейлла.

“TRISTRAM”

В это время Стерн был викарием Саттон-он-зе-Форест [157], примерно в восьми милях от Йорка, и его дядя, Джейкоб Стерн, дал ему пребенду в Йоркском соборе примерно в то же время. Два года он ухаживал за Элизабет Ламли. Она была очень влюблена в него, но из-за нехватки средств с обеих сторон считала брак неблагоразумным. Однако у нее была отчаянная болезнь, и она сообщила Стерну, что сделала его своим наследником. Его благодарность за это и привязанность вернули ее к жизни и супружеству. За подробностями этого я должна отослать читателя к различным жизнеописаниям «Тристрама», как позже стали называть его в семье Робинсонов.

[157] Его прадед, Ричард Стерн, был архиепископом Йоркским и другом Лода.

Из Хейтона Элизабет пишет мистеру Френду в Бат, чтобы отругать его за то, что он не пишет ей и ее сестре. В нем она говорит —

«Моя сестра снова здорова, и я снова обретаю душевный покой. Полагаю, вы догадаетесь, что я испытывала великую и ужасную тревогу, когда была вынуждена оставить ее с ужасной болезнью, чьи ужасы получили большое дополнение от моих особых страхов перед ней и нежности к ней. Недостаток сна поначалу немного повредил моему здоровью, у меня была легкая лихорадка с недомоганием в течение недели, что, я полагаю, было в основном вызвано этим. Я не упоминала об этом брату, боясь, что это заставит его беспокоиться, но теперь я совершенно здорова и, благодаря размышлению о счастливой судьбе моей сестры, счастлива тоже, хотя велика перемена, которую вы увидите, от Лондона и возлежания на бархатном диване герцогини до смиренного сидения на трехногой табуретке [158] в деревне».

[158] Трехногий табурет.

CURE FOR LOVE

В конце письма одного из ее поклонников она говорит —

«Наш друг Б—— [159] прибавляет в подбородке и страданиях, он пришел позавтракать с моим папой однажды утром и жаловался на хандру, от которой мой добрый родитель посоветовал ему принимать асафетиду, рецепт был восхитителен, он с таким же успехом мог отправить его к лудильщику, чтобы тот заделал дыру в его сердце. О! жестокая судьба, которая не создала лекарства от любви, подумал мой друг и горько вздохнул: право, я не могла удержаться от смеха над драгоценным бальзамом, который мой папа собирался приложить к ране. Это погубило бы счастливого любовника со мной».

[159] Мистер Брокман из Бичборо.

Письмо от герцога Портлендского.

«Уайтхолл, 25 апреля 1741 г.

«Мадам,

Поскольку те легкомысленные письма, которыми я вас беспокою, считаются одолжениями, которые вы принимаете, я уверен, что никакое оправдание не может быть сделано за любое пренебрежение к вам, и это заставило бы меня, нет, это заставляет меня желать, чтобы почта уходила каждый день, чтобы я мог иметь возможность оказывать свои одолжения, такие как они есть, вам: я не уверен, не играет ли тщеславие, наряду с желанием, которое я имею делать все, что в моих силах, чтобы угодить вам, роль в этом желании насчет почты, ибо действительно у меня есть причина гордиться тем, что леди с таким количеством совершенств, как мисс Робинсон (я не могу назвать их по отдельности, ибо никогда бы не закончил), может придавать какое-то значение моим бедным незначительным письмам, хотя ваше одобрение их могло бы раздуть чье угодно тщеславие, все же у меня достаточно смирения, чтобы думать, что я обязан всеми одолжениями, которые вы изволите оказывать мне, предмету, о котором я пишу; это предмет, о котором вы не устанете слышать больше, чем я писать: тогда я уверен, ваш следующий вопрос будет: „Прошу вас, милорд, к предмету“: ну что ж, в соответствии с вашими приказами я должен сообщить вам, что герцогиня чувствует себя так хорошо, как только может, и ребенок тоже. Моя жена просит меня сказать вам, что ваше письмо чрезвычайно оживило ее, что она ждала его с большим нетерпением и что она надеется часто слышать от вас. Она, как и я, радуется выздоровлению вашей сестры и передает ей наши комплименты. Вы можете сказать все, что есть доброго, себе от моей жены, и хотя я уверен, что у вас очень хороший дар поворачивать вещи так, как вам нравится, вы вряд ли превзойдете ее чувства по отношению к вам. То, что вы избавились от лихорадки, доставило нам великую радость, ибо мы начали беспокоиться о Непоседе; никто не может видеть ее без восхищения, и когда слышишь, как она открывает губы, лишаешься дара речи; если бы продолжать со всем, когда получаешь письмо от вас, пальцы онемели бы и не смогли бы ответить, если бы не желание получать больше писем, заставляет пальцы писать, чтобы побудить вас ответить. Читая ваше письмо, я не могу не сообщить вам, что были бы великие раздоры, чтобы быть Шантиклером, чтобы быть настоящим обладателем такой Дамы Партлетт, как вы, будь то любимого маленького бентамского вида или взъерошенного фризского вида; я бы подумал, что первый больше подходит вам из-за его благородства, редкости и чистоты, всех качеств, которые, хотя я и не Шантиклер, я могу воспеть от вашего имени. Нет, я сделаю это. Мне пора заканчивать свое письмо к вам, хотя я и не заканчиваю свое письмо таким помпезным „покорный слуга“, как вы, я надеюсь, вы полностью убеждены, что я не меньше,

“Madam,

“Your most obedient, humble servant,

“Portland.”

Томас Хадсон. Пинкс. Эмери Уокер. Ф. Ск.

Уильям, второй герцог Портлендский

Письмо заканчивается длинным постскриптумом; герцог положил письмо в карман, чтобы отдать его носильщику самому, не желая, как он говорит, доверять его «мистеру Пуффу», и забыл о нем на несколько дней. Несмотря на то, что все письма были запечатаны, их постоянно вскрывали, можно было сделать искусные надрезы под печатями и закрепить их снова, не портя оттиск сверху, и многие письма терялись полностью.

MATTHEW ROBINSON —

A BROTHER’S ADMIRATION

27 апреля появляется очень братское письмо от Мэтью из Бата. Оно слишком длинное, чтобы поместить его здесь полностью, но столь прекрасны его слова к сестре, показывающие его любовь и восхищение ею, что я привожу несколько отрывков. Он только что получил ее письмо, которое порадовало его, и говорит —

«Мне было бы стыдно после столь долгой дружбы с вами не знать о каком-либо из ваших талантов, однако я уверяю вас, есть некоторые из них, которыми после столь долгого знакомства я не перестал восхищаться. Никогда не бывает без великого восторга, что я вижу в той, кого я так ценю, что хотя в компании можно было бы поклясться, что ваши способности и дух созданы специально для смеха и веселого круга веселья, все же учеба и размышление, созерцание путей человеческих или дел Природы, и, следовательно, наслаждение собой, и покой и счастье, цель всего доброго, никогда не покидают ваш досуг и уединение. У вас никогда не было большей причины для такого склада ума или лучшего испытания вашего характера в этом отношении, чем в последнее время, когда вы были изгнаны от своих друзей и почти одиноки, таким образом, каким вы никогда не были раньше и, вероятно, никогда не будете снова: вы были предоставлены пище и развлечению ваших собственных мыслей; и хотя было бы неуместно сейчас упоминать мое общее мнение о ваших письмах, я не помню, чтобы я когда-либо видел ваши мысли, запечатленные на куске бумаги с большей силой проницательности, чем в письме, которое я получил от вас сегодня... За вычетом племени ваших любовников, у вас не может быть более сердечного друга вашей особе или более уверенного поклонника ваших достоинств и достижений».

Конечно, немногие братья когда-либо воздавали более изящную дань похвалы сестре! Мэтью родился в 1713 году и, следовательно, был на семь лет старше Элизабет.

THE SMALLPOX

9 мая, в письме к мистеру Френду, мы узнаем, что две сестры снова встретились —

«У меня была радость видеть мою дорогую Горошину вчера; я не могу выразить счастье такой встречи, но достаточно сказать, что оно более чем вознаградило муки расставания. Поистине, как поэтически сказано: „Сердце никогда не может знать восторга, если никогда не чувствовало боли“. Мое желание снова быть подбодренной этим любимым голосом заставило меня желать встречи гораздо раньше, чем я иначе, в моем постыдном страхе перед болезнью, пожелала бы. Мы разговаривали около часа на открытом воздухе, на расстоянии около двух ярдов: она держала шляпу так близко, что я не могла видеть ее лица, но как только от болезни не останется ничего, кроме красноты, я увижу ее. Я сейчас в пределах видимости нашего дома на ферме прямо у подножия ворот. У меня очень хорошая комната, теплая и удобная. Она такая низкая, что льстит моей гордости, позволяя мне приблизиться к потолку. Моя мама прислала мебель для комнаты из Маунт-Морриса, как только моей сестре стало лучше, чтобы я могла подойти так близко, чтобы привыкнуть к семье, и так вернуться к ней на досуге без всяких опасений».

Упрекая мистера Френда за молчание в этом письме, он пишет 19 мая в ответ, чтобы оправдаться своими приходскими обязанностями, и забавно говорит в защиту —

«Я вынужден в деревне каждую неделю составлять проповедь, дома или за границей, как бы я ни был занят, она должна быть сделана и проглочена в следующее воскресенье, хотя я полагаю, что она лежит тяжелым куском на желудках одеяльщиков [160], что, если они могут переварить, это часто больше, чем я сам могу сделать... Вчера вечером прибыл экспресс от адмирала Вернона; Картахена не была фактически взята, но капитан, который привозит новости, полагает, что она могла быть взята примерно через 12 часов после того, как он покинул ее. Все испанские корабли и галеоны, которые были в гавани, были сожжены, большинство укреплений разрушено, достаточно, чтобы обнаружить, что в городе была великая путаница. Ни один наш корабль не пострадал, когда он отплыл. Но всегда есть черный флаг, который сопровождает поезд Победы; великая радость действительно преодолевает всякую личную заботу; но те, у кого есть друзья или родственники в огне, не могут радоваться, пока не услышат, кто спасся. Те, кого мы потеряли 1 апреля, — это лорд Обри Боклер [161], которому оторвало обе ноги, и он вскоре умер, полковнику Дугласу из морской пехоты оторвало голову, лейтенант Сэндфорд из полка Вентворта был застрелен в своей палатке перед городом, полковник Уотсон из артиллерии был убит выстрелом в бедро, капитан Мур был убит, лейтенант Турвин только что взял знамена у своего мертвого прапорщика и был убит с ними в руках („Вот вам и честь“, говорит сэр Дж. Фальстаф), 197 рядовых убиты и ранены. Я был рад обнаружить, что мой брат не упомянут в списке».

[160] Напомним, мистер Френд был ректором Уитни, центра производства одеял.

[161] Сын 1-го герцога Сент-Олбанса и внук Карла II.

ST. LAZARE —

A SOUTH SEA LAWSUIT

Увы! в этом он был преждевременен, его зять Генри Робинсон умер от ран, полученных при атаке на Сен-Лазар, близ Картахены. 12 мая миссис Доннеллан пишет из Лондона —

«Мы ссоримся из-за выборов и доказываем, что правое — это неправое, а неправое — правое, просто как мы думаем, это будет для какой-то маленькой личной выгоды, без малейшего уважения к истине, справедливости или какому-либо понятию о благе страны. Вестминстерские выборы были закончены самым пристрастным образом в пятницу в пользу придворных кандидатов, и лорд Сандон [162] был чуть не разорван толпой в отместку: это было предметом многих разговоров, и вчера вечером я случайно сказала священнику (который, как я думала, по своему сану обязан был присоединиться ко мне), что я думаю, что нечестность, которая преобладает на выборах, ужасна и развращает частную честность во всех слоях людей, когда мой пастор к моему удивлению начал аргументировать, что взяточничество у короля и его министров — это не нечестность, а политика, и что мы не можем существовать без него, и продолжал доказывать, что мы должны приспосабливаться к временам, и если мой сосед дает взятку, я должен делать то же самое, чтобы быть на равных с ним, иначе мы будем погублены. Признаюсь, эта доктрина шокирует меня...»

«Ваш друг [163] сказала мне вчера, что они немного обеспокоены судебным процессом, который касается 28-го числа. Полагаю, вы слышали об этом. Это старое дело Южного моря отца [164], и очень значительное. Я действительно обеспокоена этим и буду жаждать увидеть их вне такой ужасной ситуации».

[162] Уильям Клейтон, барон Сандон.

[163] Герцогиня Портлендская.

[164] Уильям Генри, 1-й герцог Портлендский.

Леди Мэри Уортли Монтегю

с миниатюры, находящейся у миссис Клименсон

Эмери Уокер Ф. Ск.

В этот период у Элизабет развилась очень болезненная слабость глаз, которая повторялась с интервалами в течение всей остальной жизни. Она приписывала это чтению так много по ночам во время своего отсутствия из дома, пока ее сестра была больна. Герцогиня пишет, умоляя ее не работать и не читать, и она отвечает: «Я следую совету Вашей Светлости, я совсем не работаю и читаю глазами моей сестры». Она начала обедать в Маунт-Моррисе, но ей не разрешали подниматься наверх из страха заражения, поэтому она все еще спала на ферме. Мистер Френд в своем последнем письме сказал: «Дайте нам знать все о вас; когда вы отплываете, т. е. когда вы будете укомплектованы экипажем и кто будет вашим капитаном, ибо эти вещи, конечно, должны быть решены сейчас». На что она отвечает —

«Я пока не собираюсь сниматься с якоря; океан судьбы неспокоен, суденышко фортуны легко, попутный ветер ненадежен, но кормчий должен быть уравновешенным, твердым и довольным, терпеливым в бурю, умеренным и осторожным в ясную погоду, легко приспосабливающимся к переменам ветра и смене времен. Угадайте, легко ли найти такие качества? И смогу ли я без такого проводника избежать пучины несчастий, лая зависти, козней сирен и лицемерия Протея? Поэтому я жду на берегу, едва глядя в сторону этой земли обетованной, так мало я нахожу тех, с кем рискнула бы отправиться в плавание. Я написала бы вам письмо подлиннее, если бы у меня был франк, но, заботясь о ваших шести пенсах, хотя и не считаясь с вашим досугом, я воздерживаюсь от этого. Я снова в Маунт-Моррис».

“LIFE OF CICERO”

Герцогиня, начав читать «Жизнь Цицерона» доктора Коньерса Миддлтона, Элизабет рекомендует брошюру под названием «Заметки о Цицероне», написанную мистером Литтлтоном, но без указания его имени на обложке. Она пишет: «Доктор Миддлтон в своем предисловии слегка хвалит ее; это в такой же степени критика, в какой труд доктора является панегириком деятельности Туллия: это очень маленькая книга, но, на мой взгляд, написанная с большим воодушевлением и изяществом».

[165] Джордж, впоследствии лорд Литтлтон.

Следующее письмо от герцогини Портлендской датировано началом июня, но без указания числа:—

«Понедельник, утро.

«Моя дражайшая Фиджет,

«Вы будете очень удивлены, получив от меня столь печальное письмо после той странной мешанины, что была в прошлом послании, но вчера утром мне сказали, что доктор не питает надежд относительно моего папеньки; некоторое время назад он повредил ногу, сержант Диккенс занимался ею и заявил доктору Миду [166], что не будет продолжать лечение, если не пригласят другого хирурга, после чего послали за Скиптоном, и я боюсь даже представить, каков будет результат их сегодняшнего консилиума; к тому же у него желтуха и водянка. В пятницу вечером он был на ногах, в субботу вечером чувствовал себя довольно хорошо, а вчера утром ему стало настолько хуже, что он не может пошевелиться. Доктор был поражен, увидев такие перемены за несколько часов. О! моя дорогая Фиджет, невозможно тешить себя надеждами, только Бог знает, что для нас лучше, поэтому я понимаю, что должна быть довольна тем, что Ему угодно ниспослать нам, но я не могу совладать со своей природной слабостью. Я не могу больше писать, мое сердце и глаза переполнены».

[166] Знаменитый врач, медицинский писатель и антикварий.

DEATH OF THE EARL OF OXFORD

Здесь миссис Доннеллан добавляет: «У меня есть лишь печальная минута, чтобы сообщить моей дорогой Фиджет, что лорд Оксфорд [167] сегодня скончался».

[167] Он скончался на Довер-стрит 16 июня 1741 года.

Следующее письмо от герцогини датировано 25 июня—

«Моя дражайшая Фиджет,

«Я обязана вам тысячей благодарностей за ваши добрые письма, и если бы слова были единственным, чем я могла бы отплатить, я бы вечно оставалась банкротом, но моя привязанность горяча, и моя преданность продлится столько же, сколько моя жизнь....