«Элизабет Монтегю, королева синих чулок. Том 1»

«Он был в сознании почти до самого конца и не выказал ни малейшего сожаления о том, что покидает этот беспокойный мир, кроме того момента, когда прощался со мной, и это была слишком волнующая сцена, чтобы я могла сейчас о ней рассказывать»...

В конце она просит Элизабет не писать ей, так как ее глаза были в очень плохом состоянии, а вместо этого попросить Сару, и во всей своей беде не забывает прислать две бутылки аркебузада в комнаты Мэтью Робинсона, которые ему были нужны, по цене 4 шиллинга 6 пенсов за бутылку.

Эдвард, 2-й граф Оксфорд, был сыном Роберта, 1-го графа, от его первого брака с Элизабет Фоули, сестрой Томаса, 1-го лорда Фоули; он продолжал собирать Харлианские рукописи [168], начатые его отцом, которые сейчас находятся в Британском музее, а также бесчисленное множество книг, картин, медалей и т. д.; и проявлял большой интерес ко всем археологическим исследованиям, как и его графиня.

[168] Леди Оксфорд продала Харлианскую коллекцию рукописей в 1753 году Британскому музею.

Элизабет написала, чтобы от всего сердца выразить соболезнования герцогине в связи с ее тяжелой утратой, но умоляла ее, ради герцога и ее дорогих маленьких детей, постараться перенести этот тяжкий удар, ибо отец и дочь были нежно привязаны друг к другу.

A ONE-HORSE CHAISE

Универсальное средство — кровопускание (ибо можно судить лишь по тому, как врачи прибегали к нему в каждом случае) — было испробовано Элизабет ради ее глаз, и она говорит: «моим глазам стало хуже от кровопускания». В то время она едва избежала опасности: ее брат Мэтью вез ее для поправки здоровья вдоль морского берега по высокому валу, насыпанному для защиты от наводнений, лошадь понесла, но, к счастью, их слуга-верховой смог остановить ее, прежде чем она сорвалась с какой-либо стороны вала. Характерно для того времени, что она называет одноконную коляску «самой нелепой вещью на свете!»

Миссис Доннеллан была больна, и ей прописали Танбридж-Уэллс, чтобы пить воды. Была надежда, что там окажется доктор Юнг. «Полагаю, вы обнаружите, что его мысли мало связаны с этим местом; он развлечет вас беседой, гораздо более возвышенной, чем та, что обычно встречается там, где говорят лишь о воде, хлебе, масле и сплетнях».

5 июля герцогиня пишет, что они выиграли дело в суде. Она также выражает свою радость, услышав, что Мэтью Робинсон намерен сделать вариоляцию той осенью. Элизабет сказала, что если ее глаза и общее состояние здоровья улучшатся, она тоже сделает прививку. Ей только что дали «мудрые сыны Эскулапа дьявольский болюс, который едва не убил меня. Я упала в обморок примерно через три часа после того, как проглотила этот примечательный состав, и более часа находилась в такой агонии, что если бы не ждала вашего письма, то непременно отправилась бы на Елисейские поля».

Письмо миссис Ботам из Элфорда, где ее муж был викарием, как и в Йоксалле, Стаффордшир, упоминает наследство, оставленное ей и ее сестре, миссис Лоренс Стерн—

«Мой муж на Севере; его поездка туда случилась очень кстати, ибо пожилая женщина, чьего имени я даже не знаю, недавно скончалась, не оставив завещания, и мы с сестрой являемся законными наследницами ее недвижимого имущества, которое состоит из нескольких домов в Лидсе, ежегодной стоимостью около 60 фунтов стерлингов. Было бы хорошо для нас, если бы мы могли доказать право на ее движимое имущество, которое составляет более 5000 фунтов стерлингов, но на это у меня нет надежд».

A WINDSOR HATTER

Герцог и герцогиня были сейчас в Буллстроде и очень хотели, чтобы Элизабет приехала к ним. Герцогиня приводит забавный рассказ о похоронах шляпника—

«Шляпник из Виндзора оставил 100 фунтов человеку при условии, что тот похоронит его согласно его желанию под тутовым деревом в его собственном саду на глубине 10 футов. Присутствующие должны выпить 12 бутылок вина над его могилой, при этом во время всей церемонии должны играть валторны, и это было исполнено вчера, к большому возмущению мистера Гросмита [169], который говорит, что тот не был христианином....

«Чтобы скелетировать листья [170], положите их в воду и меняйте воду каждый день, но вы должны следить, чтобы лист не был поражен болезнью».

[169] Священник.

[170] Сделать скелет из листьев.

Миссис Доннеллан пишет 1 сентября, что вернулась из Танбридж-Уэллса после шестинедельного визита; она останавливалась у своей замужней сестры, миссис Клейтон, и ее мужа, Роберта Клейтона, епископа Киллалы, а впоследствии Клохера. Епископ очень благородно отдал отцовское состояние своей жены ее сестре, Анне Доннеллан. Доктор Юнг был в Танбридже, и миссис Доннеллан сообщает—

«Я много беседовала с доктором Юнгом, но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить меня. Мы затронули много тем, и я думаю, что его манера беседы очень мне по вкусу. Он проникает в человеческую природу, и как его мысли, так и выражения новы».

THE SCOTTS OF SCOTT’S HALL

Она также упоминает, что леди Танет в сопровождении миссис Скотт была в Танбридже. Миссис Скотт [171] из Скоттс-Холла, Кент, была подругой Робинсонов. У нее была большая семья, семь сыновей и семь дочерей; одна была фрейлиной принцессы Оранской и вышла замуж за месье Сомеза, члена свиты. Ее сестра Кэролайн, или «Кэлли Скотт» (ее домашнее имя), была закадычной подругой Сары Робинсон и в конце концов вышла замуж за мистера Беста. Другая, Сесилия, которая умерла незамужней, была другом семьи Робинсонов на всю жизнь. Элизабет пишет миссис Доннеллан 13 сентября, и в длинном письме она говорит—

[171] Скотты из Скоттс-Холла были одной из самых древних кентских семей, изначально происходившие от Баллиолов из Шотландии.

«Время для вариоляции моего брата приближается, и хотя я очень хорошего мнения об этом методе борьбы с оспой, я не могу обрести полное спокойствие духа, пока все не закончится. Я хотела бы убедить его сделать это, пока я в деревне, но он не хочет выполнить мою просьбу; ибо мой папенька, я полагаю, не отпустит меня в Буллстрод вовсе, если я не уеду до того, как все закончится; и мой брат поэтому ждет моего отъезда, чтобы меня не сослали на шесть недель или два месяца, что, как он полагает, было бы тоскливо для меня в эти длинные вечера, так как у меня не будет рядом друзей, и я не в состоянии развлекаться книгами теперь, когда у меня больные глаза».

Герцогиня ждала отъезда леди Оксфорд из Буллстрода. Леди Оксфорд часто упоминается герцогиней как «Спикер» — то же самое имя, как уже упоминалось, было дано миссис Робинсон ее детьми. Поскольку здоровье Элизабет было таким слабым, родители пожелали, чтобы она проконсультировалась с доктором Мидом, и в начале октября она отправилась в Лондон со своим братом Томом, где несколько дней гостила у миссис Доннеллан на Бонд-стрит, а 13 октября присоединилась к своим любимым друзьям в Буллстроде, причем герцогиня прислала свою карету в Лондон, чтобы забрать ее.

Мэтью должен был сделать прививку, как только карета вернется в Маунт-Моррис после того, как отвезет Элизабет в город, так как до появления оспы он должен был ежедневно совершать в ней прогулки; но прививка не подействовала, и нежные опасения Элизабет за брата развеялись.

MARRIAGE OF LORD SANDWICH

Следующее интересное письмо датировано 20 октября, оно адресовано ее матери—

«Я приношу вам много благодарностей за ваши указания относительно фартука, которым я буду тщательно следовать; что касается серебряной нити, я не одобряю ее использование, так как все великие художники работают для бессмертия, и моя сестра обнаружит, что немного времени потускнит ее работу, если в ней есть примесь серебра.... Я чту лорда Сэндвича [172] за его мудрое и великодушное презрение к деньгам в вопросе, в котором есть вещи более важные; он обладает отличной репутацией, есть много благоразумия в том, чтобы уметь отделить свое личное счастье от того, что считается таковым в мнении мира: если лорд Сэндвич получает большее удовольствие от беседы с прекрасной женщиной, чем от созерцания коллекции медалей и картин, он прав, предпочитая мисс Долли Фейн с 5000 фунтов мисс Спинкс с 50 000 фунтов.... У него хорошее состояние, достаточное для подобающего положения дворянина.... Мисс Фейн — счастливая женщина, имеющая любовника столь великого, столь великодушного и столь доброго. Любовь имеет законное право на браки мужчин, но не женщин; ибо мужчины возвышают своих жен до своего ранга, женщины же опускаются до своих мужей, если выбирают ниже себя. Я думаю, все наши соседи в настроении жениться. Жаль, что некоторые из них не поженились двадцать два года назад, у нас было бы сейчас галантное молодое соседство».

[172] Джон, 4-й граф Сэндвич, чье прозвище позже было «Джемми Твитчер», только что обручился с Дороти, дочерью Чарльза, 1-го виконта Фейна.

Доктор Мид прописал Элизабет лекарства для глаз и от опухшей губы, которая ее очень раздражала. Что бы мы подумали о волдыре, поставленном на спину, чтобы уменьшить опухшую губу в наши дни? И все же это было предписано! Пиша Саре, она говорит—

«Мне лучше, чем было, но так как мой рот еще не полностью пришел в норму, у меня на спине новый волдырь, пусть он сгибается под таким грузом бедствий.... Я послала за своей купальной одеждой и в воскресенье вечером окунусь. Я думаю, это приятное средство. Я должна посидеть четверть часа в ванне, а затем лечь в постель и лежать в тепле; это нужно повторять три раза в неделю».

DUCAL BATHS!

Следующее письмо к матери проливает любопытный свет на личную чистоплотность того времени и отсутствие ванн в герцогском доме—

«6 ноября 1741 года.

«Мадам,

«Я писала бы вам гораздо чаще, если бы могла, но, право, я так занята погоней за здоровьем, что у меня мало времени для других занятий. Моя губа не совсем прошла, хотя мне ставили волдыри дважды, один раз пускали кровь и пять раз давали лекарства, я жила на курице и белом мясе и не пила ничего, кроме воды; однако сейчас мне значительно лучше, чем было, и на лице почти нет прыщей, и нет жалоб на глаза или нос, только эта отвратительная губа все еще несколько больше, чем была раньше. Я намерена продолжать ставить волдыри, пока она не заживет, ибо мистер Кларк подсказал мне способ делать это так, что я не сильно страдаю. Я испытала большое разочарование по поводу теплой ванны, которую мне советовали попробовать, ибо купальные бадьи настолько неисправны, что мы до сих пор не смогли сделать так, чтобы они удерживали воду, но я надеюсь, на следующей неделе они послужат своей цели»...

В конце письма сказано: «Мэри приносит мне весть, что моя купальная бадья [173] готова к использованию; так что завтра я пойду купаться. Пожалуйста, поищите мой купальный костюм, до тех пор мне придется идти в сорочке и нижней юбке!» Очевидно, из этого следует, что не считалось приличным входить в ванну, даже в спальне, au naturel!

[173] До того, как вошли в употребление жестяные ванны, я помню, как мой отец купался в деревянной бадье, которая напоминала тачку без колес и ножек, но с двумя ручками на каждом конце. Требовалось две служанки, чтобы опорожнить ее.

THE NEW LADY’S-MAID —

A MICROSCOPE

Еще один свет на домашнюю прислугу того времени проливается в следующем письме к Саре. По какой-то причине у Элизабет появилась новая горничная, и из этого и других писем следует, что в этом качестве служили лица высшего класса. Многие дочери священников были рады стать горничными или экономками в те дни—

«Мне очень нравится моя горничная; она очень скромная, рассудительная, быстрая и прилежная, и хотя ее отец и мать выше среднего уровня, она никогда не осмеливалась намекнуть, что она особа из высшего общества, чем французы обычно хвастаются. Миссис Хог [174] (француженка герцогини) говорит мне, что мистер Дюфур был красильщиком в алый цвет, когда-то стоившим пять или шесть тысяч фунтов, а миссис Дюфур имела около 1600 фунтов в качестве приданого, но из-за мошенничества партнера по их торговому делу они разорились. Я думаю, Мэри работает довольно быстро, хорошо стирает и очень ловкая, и она говорит по-французски гораздо лучше, чем Дюлак.

«Я читаю письма доктора Свифта и мистера Поупа. Они мне очень нравятся, и я нахожу большие признаки дружбы, доброты и привязанности между этими людьми, которых мир склонен считать слишком мудрыми, чтобы быть честными, и слишком остроумными, чтобы быть привязчивыми, но порок — дитя глупости, а не мудрости; а что касается бесчувственности сердца, как и головы, она принадлежит глупцам. Письма лорда Болингброка очень выделяются в этом сборнике. Мы читаем новое издание [175] письма доктора Миддлтона из Рима, но еще не дошли до постскриптума к Уорбертону [176]; ответ католику полон, и я не сомневаюсь, что протестант будет так же счастливо заставлен замолчать. Истина отстоит свои позиции против любой оппозиции.

«Мы ждем мистера [177] и миссис Уэст, и тогда дом будет полон. Мы надеемся на приезд доктора Юнга; он сейчас в Веллинге, сеет духовное в своем приходе, надеюсь, к приумножению благодати.

«Солнце не хочет светить для нашего микроскопа [178], что является большим огорчением для любознательных. Вчера вечером при свече я увидела бахрому на листе, которая отлично подошла бы для вашего фартука, и смею сказать, вы настолько искусно владеете имитацией природы, что могли бы вышить точно так же, если бы у вас были материалы».

[174] Французская горничная маленьких дочерей герцогини.

[175] «Письма об использовании и изучении истории».

[176] Уильям Уорбертон, доктор богословия, епископ Глостера, друг Поупа; способный полемист; родился в 1698 году, умер в 1779 году.

[177] Гилберт Т. Уэст, доктор права, родился в 1706 году, умер в 1756 году; поэт и писатель; перевел «Пиндара».

[178] Микроскоп мистера Ашара.

В следующем письме к Саре она говорит—

«Музы, прекрасные дамы и мистер Литтлтон [179], светский джентльмен, развлекут вас в мое отсутствие d’esprit: стихи были написаны у лорда Уэстморленда. Я думаю, стихи хороши; либо я очень пристрастна к автору, либо мистер Литтлтон всегда имеет нечто изящное и приятное во всех своих стихах, каким бы пустяковым ни был предмет.... Нужны ли миру странные люди, или нам нужны странные кузены, чтобы Стерны множились и размножались? Никакая глупость никогда не исчезает, глупцы так утверждают потомство!»

[179] Джордж, впоследствии лорд Литтлтон.

Поскольку первый ребенок Стернов, первая Лидия, родилась только в 1745 году, должно быть, произошло разочарование; но хотя письмо не датировано, оно относится к 1741 году, так как упоминается вариоляция Мэтью Робинсона, которая только что произошла.

“CIBBER’S LIFE”

«Мы читаем «Жизнь Сиббера» [180]. Был ли когда-нибудь такой изысканный хлыщ!»

[180] «Апология жизни» Сиббера, опубликованная в этом году; он умер только в 1757 году, но опубликовал свою «Апологию» в 1740 году.

Письмо от 11 ноября содержит—

«Вчера вечером, в день рождения благородного адмирала Вернона, мы пили за его здоровье в полдень и отпраздновали это балом вечером. В его честь танцевали «Ган Флит», и все праздновали с огромной радостью, и с блестящей раздачей крон скрипачу, который не был сыном Орфея, но, тем не менее, он делал такую разницу между «око за око» и менуэтом, что можно было понять, что он имел в виду. Мадемуазель Дюфур [181] имела честь стоять вместо цветочного горшка или кресла; она танцевала, как дочь Иродиады».

[181] Ее французская служанка; см. выше.

Миссис Доннеллан, которая была больна, но выздоравливала, адресовано это описание доктора Юнга [182]—

«Мы потеряли наших богословов, чье общество мы оплакиваем; есть большое удовольствие в беседе с людьми такого склада, как доктор Юнг и доктор Кларк [183]; для первого нет ничего умозрительного, ни в Terra Firma Разума, ни в провидческой провинции фантазии, куда бы он не вел воображение. В своей беседе он исследует все, почти ничего не решая, но оставляя суждение свободным. Другой глубоко погружается в предмет и редко оставляет заключение аргумента незаконченным; мне кажется, он обладает очень точным суждением и очень внимательным наблюдением всего, что попадает в поле его зрения, и таким образом, с помощью счастливой памяти, он накопил большой запас знаний и опыта».

[182] Доктор Юнг потерял жену в этом году, 1741.

[183] Доктор У. Кларк, умер в 1771 году; богослов и писатель.

MECHANICAL CHAIR

Миссис Доннеллан упоминает 15 ноября о механическом кресле, которое у нее будет для упражнений—

«Художник должен принести мне домой машину [184] для галопа и рыси сегодня; если бы я могла заставить его сделать мне ту, которая могла бы перемещать меня с места на место, с каким удовольствием я бы села в свою колесницу, чтобы нанести вам визит.... Лондон сейчас так же полон, как бывал в январе. Пьесы очень посещаемы, как ради того, чтобы увидеть танец Барбарини, так и ради новой актрисы из Ирландии, ее имя Воффингтон [185]... она превосходна в мужских ролях и будет играть «Сэра Гарри Уайлдэйра» в следующий понедельник по приказу Короля, и весь мир идет. Мы, бедные ирландцы, держим ответ за нее; мы слышим во многих компаниях: «У нее много ирландской наглости». Я хотела, чтобы это называли сценической наглостью».

«У Генделя [186] на следующей неделе новая опера, которая, по словам тех, кто слышал репетицию, очень хороша. Скажите Пен, что «Песня льва» в ней есть....

«Я слышала, что герцог Портлендский должен получить Синюю подвязку, чему я чрезвычайно рада, так как считаю, что это уместно и правильно».

[184] Названо «Кресло Мерлина», по имени изобретателя, для механических упражнений.

[185] Маргарет Воффингтон, родилась в 1718 году, умерла в 1760 году; знаменитая актриса и подруга Гаррика.

[186] Имеет ли она в виду «Мессию», которую он поставил в этом году, но которую поначалу не оценили?

На это письмо Элизабет отвечает—

«Дата вашего письма из Лондона — самое сильное искушение для меня пожелать оказаться там, которое вы могли бы мне предложить: что касается пьес и Beau monde, я едва ли ношу достаточно тщеславия в деревне, чтобы желать снова оказаться в—

“‘The dull farce, the empty show

Of Powder, pocket glass and Beau.’

«Я знаю, ваш город — Королевство Карт, и к Правлению Матадоров я нелояльна; здесь я наслаждаюсь всеми удовольствиями дружбы и удовлетворением спокойствия....

«Надеюсь, вы получите большую пользу от вашей машины; если вы назначите время для полета вашего воображения, я оседлаю лошадку маркиза Личфилдского и встречусь с вами. Воображение дает Пегасу крылья, и он часто летает в неизведанную страну фантазии».

MRS. WOFFINGTON

Миссис Доннеллан пишет снова 1 декабря, что она и ее сестра, миссис Клейтон, были на двух пьесах за одну неделю—

«Одной из наших пьес было увидеть, как миссис Воффингтон исполняет роль «Сэра Гарри Уайлдэйра» [187], и, право, я никогда не видела ничего сделанного с большим оживлением и духом; но в то же время она выглядела слишком молодо, слишком красиво, и ее голос казался более подходящим для оперы, чем для пьесы; так что мы видим, когда вещи вне природы, хотя они могут иметь много красот, в целом они не будут радовать, и борода и глубокий голос так же подходят, чтобы сделать мужчину приятным, как мягкий голос и гладкое лицо — женщине».

[187] Из пьесы «Постоянная пара».

THE DUCHESS OF MARLBOROUGH

Следующее интересное письмо от 12 декабря, к миссис Робинсон, от Элизабет—

«Мадам,

«Давно я не имела удовольствия писать вам, ибо хотя у меня есть большое желание сделать это, у меня мало досуга. Я сейчас обрушиваюсь на вас с большим количеством новостей из города нашего Великого Короля. Парламент весь в огне, у Двора было большинство всего в семь голосов. Идет большая борьба между Джайлсом, Эрлом и доктором Ли, кто будет в комитетах. Город в большой тревоге, что они собираются потерять шестьсот тысяч фунтов из Ливорно, который, как ожидается, будет взят, а порт потерян для наших купцов.

«Теперь, что касается частных дел, сообщается, что вдовствующая герцогиня Мальборо [188] умерла, что она скончалась прошлой ночью, и никто не плачет по ней сегодня. Экстравагантность расточит те сокровища, которые накопила ее алчность.... Я не уверена, что это сообщение верно, хотя частные письма и публичные газеты утверждают, что дух гордости, алчности и амбиций покинул ее так же тихо, как обычное дыхание из ноздрей....»

[188] Сара Дженнингс, родилась в 1660 году, умерла в 1744 году.

Герцогиня тогда не умерла, как будет видно из следующего письма к тому же лицу. Это была та болезнь, когда доктор сказал ей, что если она не будет ставить волдыри, она умрет, на что она закричала: «Я не буду ставить волдыри, и я не умру!» И она не умерла, ибо прожила до 1744 года!

«19 декабря 1741 года.

«Мадам,

«Я полагаю, войны за границей и смуты дома сделают публичные газеты стоящими чтения. Доктор Ли выиграл свои выборы четырьмя голосами, Двор обеспокоен этим. Король [189] отложил даже свой обед (действие такой же важности, как любое, совершенное в правление некоторых монархов), пока это дело между доктором Ли и Эрлом не было решено. Выборы в Вестминстере теперь будут проведены против Двора. Считается, что лорд Персиваль, несомненно, будет избран на новых выборах. Друзья сэра Р—— [190] сетуют, что теперь он не сможет провести ни одной петиции, кроме тех, где право на его стороне, что также рассматривается ими как досадная вещь для Королевства в целом.

«Герцогиня Мальборо еще не умерла, но в большой опасности; у нее рожа в ужасной степени, и она не хочет никаких советов, кроме тех, что дает ей ее аптекарь. Мистеру Спенсеру [191] она завещала в своем завещании 30 000 фунтов в год, в дополнение к тому, что у него уже есть. Герцогиню Манчестерскую [192] она вычеркнула. Как распорядились остальным ее огромным состоянием, люди не знают.

«Мы потеряли двух наших богословов сегодня, доктора Юнга и декана Эксетера, людей очень разного гения, но обоих приятных компаньонов».

[189] Георг II.

[190] Сэр Роберт Уолпол, премьер-министр, родился в 1676 году, умер в 1745 году.

[191] Ее внук.

[192] Ее старшая внучка.

CZARINA ELIZABETH

Следующее письмо к Саре, 22 декабря, и в нем—

«Не знаю, слышали ли вы о Революциях в России, что принцесса Элиза [193] стала Царицей; Царь, его Мать, Мюних и Ласси заключены в тюрьму, и все силой Франции и махинациями генерала Кита [194]. Это плохие новости для бедной Англии. Члены Парламента от сельской партии ушли к своим очагам жарить каштаны, в то время как Двор снова берет верх. Дело Принца должно быть представлено в Палату очень скоро: стыдно, что у него [195] нет содержания».

[193] Елизавета Петровна, родилась в 1709 году, умерла в 1761 году; дочь Петра Великого.

[194] Фельдмаршал Кит, родился в 1696 году, умер в 1758 году.

[195] Фредерик, Принц Уэльский, родился в 1707 году, умер в 1751 году.

THE REV. JOHN BOTHAM

Два письма от 26 и 31 декабря к Саре завершают год. В первом она упоминает, что переезд из Буллстрода в Лондон должен был состояться 3 января, и она должна была вернуться в Маунт-Моррис 5-го. Проезжая через Лондон, она должна была навестить миссис Котс [196], которая была закадычной подругой ее и Сары. Небольшой абзац встречается о миссис Ботам, сестре миссис Стерн—

«Миссис Ботам в Элфорде с леди Андовер, чему я рада, ибо у бедной Лидии есть вкус к беседе выше посредственного понимания ее мужа. У него очень хороший церковный гул, и он усыпляет весь приход отличной воскресной проповедью».

[196] Жена доктора Котса из Уимблдона, сестра Генри, виконта Ирвина, родилась в 1691 году, умерла в 1761 году.

«31 декабря 1741 года.

«Моя дорогая Сестра,

«Этот день не начался с благоприятного появления письма от вас; я рада, что это не первый день Нового года, ибо я могла бы стать суеверной по этому поводу. Надеюсь, вы придержали свое письмо на день специально, чтобы поприветствовать наступающий год. Желаю, чтобы нам всегда выпадало на долю, чтобы следующий приносил нам то, чего не хватало последнему. Но увы! время крадет у нас самые драгоценные удовольствия. Наша жизнь подобна прошедшему представлению, оставляет лишь след, который делает воспоминания и размышления суровыми, метка остается навсегда там, где веселая вереница удовольствий пронеслась быстро, и наблюдение гораздо дольше недовольно, чем когда-либо было восхищено. Я неохотно расстаюсь со старым годом, как со старым знакомым, не то чтобы я питала к нему благодарность, которую питают к Благодетелю, или привязанность, которую питают к другу. Я, боюсь, ни лучше, ни богаче, чем он нашел меня, но мы жили легко вместе, и не зная, буду ли я иметь знакомство многих лет, я могла бы пожелать остановить этот. У меня есть одно обязательство перед ним, которое я высоко ценю, что он обеспечил вас от опасности оспы. Этот год также позволил нам провести много счастливых месяцев вместе. Надеюсь, все, что впереди для меня, задумано так же, иначе они придут нежеланными и уйдут неоплаканными.... Через неделю я буду с вами и доброй семьей в Хортоне, рассказывая «Зимнюю сказку» у камина! О, если бы мы все встретились тогда, кто когда-то украшал этот камин, даже добрая девятка [197], и поблагодарили моего Отца и Мать за всю жизнь, которую они нам дали, и с тех пор поддерживали! Надеюсь, стадо в безопасности, и наша встреча отложена на некоторые из золотых дней судьбы».

Томас Робинсон, второй брат, в этом году выпустил свою знаменитую юридическую книгу под названием «Общее право Кента, или обычаи Гавел-Кинда, с приложением о Боро-Инглиш», по сей день хорошо цитируемую книгу. В 1822 году было опубликовано третье издание, а в 1858 году — еще одно, пересмотренное Дж. Д. Норвудом. Томас был из Линкольнс-Инн, был принят 14 апреля 1730 года. «Национальная биография» утверждает, что он никогда не был допущен к адвокатуре, что должно быть ошибкой, так как в рукописях часто упоминается, что он вел дела в Кентербери и других местах.

[197] Девять Робинсонов, братья и сестры.

1742

NEW YEAR’S DAY

Этот год открывается письмом к миссис Доннеллан, часть которого я копирую—

«Буллстрод, 1 января 1742 года.

«Дорогая миссис Доннеллан,

«Хотя нет дня в году, когда человек не желает всякого счастья своим друзьям, это особый день, в который сердце выходит с особыми обетами и пожеланиями благополучия тем, кого оно любит. Это рождение нового года, чей вход мы хотели бы приветствовать и надеяться на благоприятный; и эта особая отметка времени не бесполезна: она учит нас считать наши дни, что мудрый человек считал стимулом к их хорошему проведению; и, действительно, если бы мы подумали, насколько удовольствие и польза нашей жизни зависят от экономии нашего времени, мы не тратили бы его так, как мы это делаем, в праздном раскаянии, или размышлении о прошлом, или тщетном бесполезном внимании к будущему. В юности мы откладываем быть благоразумными до старости и смотрим вперед на обещание мудрости как на удел последних лет: когда мы стары, мы не стремимся улучшить и едва ли занимаем себя; оглядываясь назад на нашу юность как на день нашего усердия, и гордимся ленью, говоря, что отдыхаем как после завершения наших начинаний; но мы должны просить о нашей ежедневной заслуге, как о нашем ежедневном хлебе. Ум, не более чем тело, не может поддерживаться пищей, принятой вчера, или обещанной на завтра. Каждый день должен рассматриваться как отдельный период, какая-то добродетель должна быть проявлена, какое-то знание улучшено, и ценность счастья хорошо понята, какое-то удовольствие включено в него; какой-то долг перед собой или другими должен быть нарушен, если что-то из этого пренебрегается....

«Я прошу вас оставить утро понедельника для меня, и я проведу его все с вами; во вторник я отправляюсь в Маунт-Моррис, а в воскресенье вечером Пен [198] просит вас быть у нее дома. Надеюсь вернуться к вам в начале марта на срок от двух до трех месяцев. Наше счастливое общество как раз распадается, но я буду думать о нем с благодарностью, а не с сожалением, и поблагодарю Судьбу за радостные часы, которые она мне одолжила....

«Этот год не обещает мне столько удовольствия, сколько последний дал мне здесь, но самые прекрасные дары судьбы часто приходят неожиданно».

[198] Миссис Пендарвес.

LORD GEORGE BENTINCK

Это предложение было, если бы она знала, пророческим, ибо именно этот год должен был обеспечить ее отличным и любящим мужем, важным положением и обильным состоянием. В письме к Саре в этот период Элизабет упоминает, что лорд Джордж Бентинк (дядя герцога) был болен, и средства, принятые для его выздоровления!—

«Лорд Джордж намного лучше, чем был, и доктора Мид и Сэндис не определили, подагра ли это. Надеюсь, нет; ему пустили сорок унций крови за эту неделю, и говорят, он выглядит таким же цветущим, как всегда!»

NORTHFLEET FAIR

Элизабет теперь покинула герцогиню, присоединившись к своей сестре, которая была в городе со своей подругой, миссис Котс, и пишет своей любимой герцогине из Ситтингборна, их места остановки по пути домой. В этом письме она говорит—

«Когда я прибыла в Нортфлит, где мы обедали, каждая Филлис и Коридон были на ярмарке в городе, и чтобы войти в настроение места, я прогулялась по нему. В одной палатке нимфы и пастушки покупали подвязки, с любовными девизами, некоторые только с покорной просьбой: «Когда увидишь это, помни обо мне»; другие с поэтическим и более фамильярным «Будь верна мне, как я тебе». Под другой палаткой, для удовольствия смелых британских юношей, был адмирал Вернон из пряника; действительно, он появлялся там во многих формах, и викарий прихода унес его домой в медной пробке для табака. Я была немного обеспокоена, видя его лежащим в пассивном прянике, на прилавке с испанскими орехами; но политики нашего века удивительны в примирении интересов наций. Уверяю вас, там было много компании; много сердец я видела обменянными на подарки из вишневой ленты; и один Саймон, более отполированный, чем остальные, преподнес своей девице веер, с намерением, полагаю, не дать «прохлады несравненной Даме»».

О политике и оппозиции сэру Роберту Уолполу мы теперь получаем представление из письма миссис Доннеллан от 14 января к Элизабет—

«Безусловно, считается, что Король послал предложение о примирении и искуситель золото Принцу [199] через епископа Оксфордского [200], чей ответ был, что пока сэр Роберт, который, как он опасался, вызвал негодование Его Величества против него, находится при Дворе, он не может там появиться, но что если его уберут, он прилетит без всяких других условий, кроме как иметь счастье броситься к ногам Его Величества».

[199] Фредерик, Принц Уэльский, тогда в очень плохих отношениях со своим отцом.

[200] Томас Секер, родился в 1693 году, умер в 1768 году; впоследствии Архиепископ Кентерберийский.

SIR ROBERT WALPOLE

Герцогиня, написав 23 января, говорит: «Сэр Роберт провел вопрос тремя голосами».

В том же письме она говорит: «Я только что пришла со Двора, где видела вашего несравненного кузена, целующего руки за управление Барбадосом; теперь он точно едет, я окажу ему свои любезности в надежде получить немного ракушек!» Это был сэр Томас Робинсон [201], который, почти разорив себя своими улучшениями в Рокби и своими огромными и частыми развлечениями, подал заявление на губернаторство по экономическим причинам и оставался губернатором до 1747 года.

[201] «Длинный» сэр Томас Робинсон, как его называли, чтобы отличить от другого баронета с тем же именем. См. примечание в конце книги о нем.

4 февраля герцогиня пишет в плохом настроении «Фиджет»; герцог был болен подагрой, и у ее маленькой девочки, леди Фанни, был судорожный припадок, от которого «ей ставили волдыри и пускали кровь в течение 12 часов»: радикальное лечение для несчастного младенца не старше года! В этом письме мы читаем—

«Король послал сэру Роберту весть, что у него больше нет для него приказов и что он должен уйти в отставку, но что он сделал его графом Орфордом. Другие сообщают, что после проигрыша выборов в Бейнтоне, Ролте и сэре Эдмунде Томасе он пошел к Королю и сказал ему, что течение настолько сильно против него, что он больше не может быть ему полезен, но что он войдет в Палату лордов. Лорд Уилмингтон [202] будет действовать как первый лорд Казначейства, пока дела не будут улажены. Говорят, герцог Ричмонд [203] ушел, что сэр Уильям Юнг и Уиннингтон должны быть уволены, Гарри Пелхэм должен быть Канцлером Казначейства, и готовится патент для мисс Уолпол [204] занять место дочери лорда Орфорда».

[202] Граф Уилмингтон, умер в 1743 году.

[203] Чарльз, 2-й герцог.

[204] Мисс Скеррит, внебрачная дочь сэра Роберта.

Эмери Уокер Ph. Sc.

Сэр Томас Робинсон (1-й барон Рокби)

LORD ORFORD

9 февраля миссис Пендарвес пишет следующее:—

«Кларджес-стрит, 9 февраля 1742 года.

«Моя дорогая мисс Робинсон подумает, что я очень медлительна в выполнении ее приказов, но нелегкая ситуация, в которой я оказалась, окруженная больными друзьями [205] и слугами, должна послужить мне оправданием.

«Бернет [206], надеюсь, в безопасности на вашем столе и к этому времени доставил вам некоторое развлечение.

«Что касается бахромы, она должна была быть отправлена вам раньше, если бы я могла ее найти, но она была погребена под таким разнообразием хлама, что это было похоже на копание в шахте, чтобы найти ее. Не позволяйте этим задержкам обескуражить вас от использования меня снова, ибо никто не может получать больше удовольствия от того, чтобы быть вашим покорным слугой, чем я. Это утверждение смелой истины, и оно вызвало бы на меня множество вызовов, если бы я опубликовала его. Я не побоялась бы принять бой, где мое дело было столь хорошим. Наши письма пересеклись в дороге. Ваше наблюдение об уединении очень справедливо, и все ваши мысли показывают хорошее использование, которое вы делаете из Уединения; но я желаю ради себя вытащить вас из него. Я не настолько неразумна, чтобы ожидать часто слышать от вас. Я не могу справедливо предъявить это требование, но если бы вы были в городе, я бы постаралась иметь много вашей компании; дайте знать, когда я могу надеяться увидеть вас. В настоящее время я не могу дать вам очень привлекательной причины для приезда; что касается развлечений места, все стороны не в духе; все что-то предполагают; никто ничего не знает, кроме того, что сэр Р(оберт) У(олпол) целовал руки вчера как лорд Орфорд, и его дочь как леди Мэри, что он ушел в отставку вчера и едет в Хоутон через несколько дней. Его верная служба своему Королю хорошо вознаграждена. Меня прервали два ваших фаворита, лорд Корнбери и миссис Доннеллан, и чтобы рекомендовать их еще сильнее вашему расположению, они предотвратили получение вами скучного длинного письма. Я посылаю бахрому в приложении; если я буду ждать, пока мой дух станет более бодрым, вы можете нуждаться в своем фартуке и подумать, что я совсем пренебрегла вашими приказами. Я пойду на любой риск, чем дам вам справедливую причину жаловаться на меня, и я с большой искренностью,

“My dear Fidget,

“Yours most faithfully,

“M. P.

«P.S. Моя сестра передает вам свои наилучшие пожелания, а я — вам и всему вашему семейству».

[205] Миссис Д’Юэс, ее сестра, и сэр Джон Стэнли, ее дядя, болели.

[206] «История Реформации» епископа Бернета.

THE DUCHESS OF NORFOLK’S MASQUERADE

11 февраля герцогиня пишет:

«Сегодня произошли великие перемены: мистер Сэндис приложился к руке как канцлер казначейства, лорд Картерет [207] должен стать государственным секретарем, лорд Харрингтон [208] — председателем Тайного совета, мистер Палтни [209] и лорд Уинчелси [210] завтра отправляются ко двору; всеми делами будут заправлять по совету Палтни и Пелхэма. Лорд Кобэм [211] препятствовал приезду принца ко двору, но есть надежда, что его удастся переубедить. В следующую среду у герцогини Норфолкской будет маскарад, так что я в величайшей спешке готовлюсь. Я буду в образе “Ночи”».

[207] Впоследствии граф Гренвиль, родился в 1690 г., умер в 1763 г.

[208] Уильям, 1-й граф, родился в 1690 г., умер в 1756 г.

[209] Впоследствии граф Бат, родился в 1684 г., умер 8 июля 1764 г.

[210] Дэниел, 8-й граф, родился в 1689 г., умер в 1769 г.

[211] Сэр Ричард Темпл, стал бароном Кобэмом, родился в 1669 г., умер в 1749 г.

В тот же день миссис Доннеллан пишет:

«Маскарад герцогини Норфолкской [212] занимает светское общество сейчас не меньше, чем придворные должности — честолюбцев. У герцогини, леди Андовер и Пен есть билеты, бедняжка Дэш [213] боится, что ей не достанется. Герцогиня будет представлять “Ночь”, и вы знаете, у нее есть звезды, чтобы украсить этот образ и сделать его ярким, как день. Леди Андовер и Пен будут одеты по гравюрам Холлара. Я попросила их сделать этот дом местом встречи и попрошу о том же всех своих знакомых, что даст мне все, чего я жду от маскарада».

[212] Жена 9-го герцога, урожденная Мэри Блаунт.

[213] «Делия» Дэшвуд.

Еще один взгляд на маскарад открывается в письме «Кэлли» Скотт двум сестрам Робинсон:

«Принцесса Уэльская [214] была в самом изысканном наряде, какой только можно было видеть; на ней было огромное количество драгоценностей, и она была в платье королевы Елизаветы: наряд герцогини Портлендской был весьма странным и милым, верхняя часть ее костюма была “ночь”, а нижняя — “лунный свет”».

[214] Августа Саксен-Готская, жена Фредерика, принца Уэльского.

SIR HANS SLOANE

Герцогиня пишет в начале февраля:

«Моя дражайшая Фиджет,

Хотя мне предстоит удовольствие вскоре увидеться с вами, я не могу не беседовать с вами так часто, как только могу. Я только что вернулась от сэра Ганса Слоуна [215], где видела много вещей более странных, чем он сам, хотя ни одна из них не была столь же противоречивой: впрочем, не буду браниться, ибо он подарил мне кое-что из своего хлама для пополнения моей коллекции, и пока я не найду что-то получше, они останутся там...»

«Вышли “Мемуары” герцогини Мальборо [216]. Мне не терпится их прочесть; говорят, она дала моему деду характеристику, вполне достойную ее самой, чтобы показать потомкам, насколько они были разными во всех обстоятельствах жизни. Если она составила свою характеристику в противовес его, то она представила его в таком свете, в каком его добродетель не нуждалась. Выходят “Последние четыре года королевы Анны” Свифта [217]. Не слышала, чтобы они были уже напечатаны».

[215] Выдающийся врач и натуралист, родился в 1660 г., умер в 1753 г.; в то время жил в Бушингтон-хаусе, Челси.

[216] Ее «Отчет о своем поведении». Мистер Н. Хук помогал ей писать его в этом году.

[217] Были напечатаны только в 1758 г.

HOUSE OF LORDS

Элизабет отправилась в Лондон и в феврале пишет это интересное письмо своему отцу в Кент:

«Сэр,

Я подумала, что вам будет интересно узнать о могущественных и важных разбирательствах в обеих палатах вчера, поэтому я посылаю вам вопрос, который обсуждался в обеих палатах с немалым жаром. Он был внесен в Палату лордов лордом Картеретом [218], который говорил два часа при открытии. Лорд Карлайл и лорд Уэстморленд говорили с большим жаром, а лорд Карлайл [219] был весьма язвителен. Лорд Галифакс [220] поддержал лорда Картерета. Лорд Талбот в ответ на предложение герцога Мальборо (чтобы было проголосовано, что попытка наложить любое наказание и т. д. и т. п. является незаконной) сказал, что он не будет утверждать, что все лица, выступавшие в пользу сэра Роберта, были заинтересованы, но что они казались таковыми, и, будучи призванным к порядку, он с жаром сказал, что привык говорить правду и верит (под самой священной клятвой), что они таковыми являются, и что он готов дать удовлетворение любому, кто этого потребует. Все умеренные люди голосовали с большинством в обеих палатах. Лорд Корнбери и мистер Харли выступали в пользу сэра Р.: последний сказал, что, хотя сэр Р. преследовал его родственника [221] без доказательств и стал причиной его заключения, а тем самым и сокращения его жизни, он не может, поскольку расходился с ним во всех его мерах, копировать его в этом, и поэтому удалился вместе со своим братом и многими другими, кто имел большие претензии к члену парламента. Мистер Скиппер не хотел голосовать против великого человека, ибо, по-видимому, не было никаких доказательств или улик обвинений. Думаю, большинство было 290 против 190 в Палате общин. Многие из сельских интересов вообще не голосовали; они не расходились до трех часов. Палата лордов — в час ночи. Мистер Сэндис [222] открыл заседание очень хорошо, а мистер “Сти”-Фокс [223] выступал на другой стороне чрезвычайно хорошо. Возможно, со следующей почтой я смогу дать вам дальнейший отчет об этом деле, но это все, что я пока слышала, ибо члены парламента сегодня наполовину спят».

“I am, Sir,

“Your most dutiful, etc.”

[218] Джон, 2-й барон Картерет, впоследствии граф Гренвиль.

[219] 7-й граф Карлайл.

[220] 5-й граф Галифакс.

[221] Намек на импичмент и тюремное заключение Роберта Харли, 1-го графа Оксфорда.

[222] Впоследствии 1-й лорд Сэндис из Омберсли.

[223] Отец 1-го барона Холланда.

THE HOUSE’S ADDRESS

На другой стороне этого письма на фолио, другим почерком, написан Вопрос:

«В Палате было внесено предложение представить Его Величеству смиренное обращение, покорнейше советуя и умоляя Его Величество, чтобы он был милостиво соизволил отстранить достопочтенного сэра Роберта Уолпола, рыцаря благороднейшего ордена Подвязки, первого комиссара казначейства Его Величества и канцлера казначейства, и одного из достопочтенных членов Тайного совета Его Величества, от присутствия и советов Его Величества навсегда».

«И после долгих дебатов по этому поводу был поставлен вопрос,

«Был поставлен вопрос, следует ли представить такое обращение Его Величеству.

«Решено было отрицательно. Согласных 47, по доверенности 12: 59. Несогласных 89, по доверенности 19: 108.

«Затем было также предложено, что попытка наложить любое наказание на любое лицо, не предоставив ему возможности защищаться или без доказательств любого преступления или проступка, совершенного им, противоречит естественному правосудию, фундаментальным законам этого королевства и древнему установленному обычаю парламента, и является грубым нарушением свобод подданных. После дальнейших дебатов, когда был поставлен предварительный вопрос, должен ли этот вопрос быть поставлен сейчас?

«Решено было утвердительно.

«Затем был поставлен основной вопрос, и он был решен утвердительно. Согласных 81, несогласных 54».

THE OPERA —

GARRICK

Элизабет в письме преподобному Уильяму Френду дает нам представление об опере того периода:

«Я была в опере в субботу вечером, там был весь свет. Я очень хорошо развлеклась между оперой и публикой, или, вернее, должна сказать, зрителями, ибо они пришли смотреть, а не слушать. Я слышала, что Слон был самой лучшей вещью в опере, но это было опровергнуто, и сожжение Храма было предпочтено ему. Чтобы приспособить все к абсурдности города, танцы сделаны более нелепыми и гротескными, чем когда-либо. Я думала, если бы двор Августа мог видеть светскую часть нашей нации, восхищающуюся деревянным Слоном с двумя лампами вместо глаз, и бедные Сципион и Асдрубал могли бы воскреснуть, чтобы увидеть себя покрытыми серебряными блестками и дрожащими от итальянской арии, какое честное негодование и презрение они бы испытали к нам...»

«Моя сестра Пи за границей; я снова прикована к дому из-за легкой лихорадки. Я подумала, что, поскольку это лондонская лихорадка, она может быть светской, поэтому я взяла ее с собой на Ридотто, ко двору и в оперу, но она стала такой упрямой и упорной, что я надела белый чепец и двойной платок и держала ее у огня три дня, и стало лучше; право, надеюсь, она прошла. В субботу я намерена пойти в Гудманс-Филдс, чтобы увидеть, как Гаррик [224] играет Ричарда III: чтобы я могла простудиться из уважения к здравому смыслу, я достаточно пожертвовала глупости, простужаясь на великих кукольных представлениях в городе».

* * * * *

«Должна сказать вам, что сегодня утром пришло известие, что Ансон [225] захватил три корабля, груженных серебром, и направляется в Чагре, а оттуда в Панаму; Вернон и Вентворт должны идти с ним, а Трелони будет сопровождать их, чтобы примирить их решения».

[224] Дэвид Гаррик, родился в 1716 г., умер в 1779 г. Впервые появился на сцене в 1741 г.

[225] Адмирал лорд Ансон, родился в 1697 г., умер в 1762 г. Выдающийся военно-морской командующий.

В этот период Моррис Робинсон потерял своего любимого друга по колледжу, некоего мистера Картера, подающего большие надежды юношу, из-за оспы. Моррис ухаживал за ним до самой смерти и был почти безутешен от этой потери.

ГЛАВА IV. ПОМОЛВКА И РАННЯЯ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ.

Я делала лишь немногие намеки на любовные триумфы Элизабет, но поскольку приближается время, когда она должна была сделать свой окончательный выбор, я должна теперь упомянуть о них. Был некий «мистер Б.», насколько я могу судить, мистер Брокман из Бичборо, прекрасного поместья недалеко от Маунт-Моррис, который был безнадежно влюблен в нее некоторое время; на него часто ссылаются в семейных письмах. В одном из писем к Саре в этот период Элизабет говорит:

«Бедный мистер Б. действительно принимает свои несчастья так близко к сердцу, что буквально умирает, право, я слышу, что он очень болен, о чем я сожалею, но у меня нет бальзама для его сердца, если он умрет, я велю похоронить его в Вестминстерском аббатстве рядом с женщиной, которая умерла от укола пальца, ибо это столь же необычно, и у него будет фигура, томно лежащая в воске, с надписью “Мисс Робинсон, fecit” над головой; честное слово, я сочувствую его мукам и жалею его, но, будучи сострадательной, я также холодна, как Милосердие. Он изливает свою душу в сетованиях своим друзьям, и “все, кроме нимфы, которая должна исправить его обиду, внимают его страсти и одобряют его песню”, ибо так велит рифма. Я рада, что у него такой запас плоти, чтобы худеть. Уоллер говорит, что...»

“‘Sleep from careful Lovers flies

To bathe himself in Sacharissa’s eyes.’”

LOVERS

Некий капитан, имя неизвестно, также заманил преподобного Уильяма Френда в кофейню, чтобы два часа кряду говорить о совершенствах мисс Элизабет Робинсон. Об этом Элизабет пишет мистеру Френду:

«Мне очень жаль, если этот бедный человек действительно так несчастен, как вы думаете; если его положение беспокойно, я уверена, оно отчаянно; жалоба, надеюсь, скорее язык, чем страдание — состояние влюбленных. Говоря откровенно, вы, мужчины, обращаетесь с нами довольно странно: вы обожаете гордость, льстите тщеславию, потакаете дурному нраву и подчиняетесь тирании, которая вас оскорбляет; затем пренебрегаете любовью, презираете привязанность и порабощаете послушание, которые сделали бы вас счастливыми: когда хмурые любовницы — все грозные богини, когда покорные жены — презренные смертные. Есть две превосходные строки, которые сделали меня навсегда глухой к голосу заклинателя, как бы сладко он ни очаровывал...»

“‘The humblest Lover when he lowest lies,

Submits to conquer, and but kneels to rise.’

«Лесть всегда была лестницей к власти, и я ненавидела ее обратные эффекты — поклонение до рабства, в то время как она притворялась, что обожает до обожествления. Если я когда-нибудь доверю свое счастье в руки какого-либо человека, это должен быть тот, чьему снисхождению я могу доверять, ибо лести я не могу верить. Я уверена, что у меня есть недостатки, и убеждена, что муж найдет их, но желаю, чтобы он мог простить их; но тщеславие склонно искать поклонника, а не друга, не учитывая, что страсть любви может, но эффект уважения никогда не может выродиться в неприязнь. Я не имею в виду исключить Любовь, но я имею в виду защититься от нежности, которая возникает из личных преимуществ... Я знала многих мужчин, которые видели все кардинальные добродетели в хорошем цвете лица и каждое украшение характера в паре прекрасных глаз, и они женились на этих совершенствах, которые, возможно, могли сиять и цвести двенадцать месяцев, а потом увы! оказывалось, что эти прекрасные характеры были написаны только белилами и румянами».

«Долгое и близкое знакомство — лучший залог будущего согласия. Я подкрепила этот аргумент для себя примером вас и миссис Френд. Надеюсь, в своей длинной и утомительной диссертации я не сказала ничего неуважительного о Любви. Что касается вашего особого побуждения к ней, я не могу сказать, была ли это красота или хорошие качества, будучи соединенными в ней в степени совершенства, не имеющей себе равных».

Пожелав отвергнутому любовнику «Богатства и союза, чтобы помочь его похвальному честолюбию», она заключает: «Я желаю тех же преимуществ для себя, с человеком устоявшегося состояния и характера, настолько устоявшегося, что один акт щедрости не должен повредить его состоянию, а один акт неблагоразумия не должен повредить его характеру».

SIR GEORGE LYTTELTON

Кто был этот конкретный человек, сейчас неизвестно, но то, что Элизабет была в центре внимания всех глаз благодаря своему остроумию, красоте и живости, показывают письма ее братьев этого периода, которые постоянно упоминают ее толпу поклонников. Мистер Литтлтон, ныне сэр Джордж Литтлтон, единственный холостой мужчина, о котором она когда-либо упоминала с неизменным восхищением, женился в этом году, 15 июня, на Люси, дочери Хью Фортескью, эсквайра, из Филли, Девоншир, — брак чистейшей привязанности с обеих сторон.

В письме в конце 1741 года она сообщает, что управляющий ее отца в Йоркшире был виновен в мелких проступках и что она должна сопровождать своих родителей в Йоркшир ранней весной, где отец обещал ей посещение Йоркских скачек вместо Кентерберийских, что тогда казалось ей плохой заменой. Находясь в Йоркшире, она либо впервые встретила, либо, что более вероятно, возобновила свое знакомство с мистером Эдвардом Монтегю, своим будущим мужем, о котором теперь нужно дать некоторые сведения.

MR. EDWARD MONTAGU

Эдвард Монтегю был сыном Чарльза Монтегю, пятого сына великого графа Сэндвича [226], лорда-верховного адмирала флота при Карле II, который выступал в качестве его доверенного лица на свадьбе с Екатериной Брагансской. Чарльз Монтегю был женат дважды. От первой жены, Элизабет Фостер, у него был один сын, Джеймс; он женился во второй раз на Саре Роджерс, дочери Джона Роджерса и его жены, урожденной Маргарет Кок. Роджерсы владели большими поместьями в Ньюкасл-апон-Тайне [227] и его окрестностях. У Чарльза Монтегю от второго брака было три сына: Эдвард, Крю и Джон, и дочь Джемайма, которая была замужем в то время, о котором я пишу, за мистером Сидни Медоусом, впоследствии сэром Сидни Медоусом. Мистер Эдвард Монтегю родился в 1691 году, следовательно, он был на двадцать девять лет старше Элизабет. В то время, когда он ухаживал за Элизабет, другой поклонник, молодой дворянин, чьего имени я не знаю, как утверждается, был влюблен в нее, но, верная своему прежнему заявлению о выборе «сформировавшегося характера», на который она могла бы равняться, она выбрала мужчину постарше. Странно, что до этого о нем не встретилось ни предложения, кроме того, что один из ее братьев подшучивает над ней по поводу «обращения мистера М—— в танцы», что, возможно, относилось к нему. Он был глубоким математиком, другом Эмерсона и других ученых людей того времени. Его характер был любезным, уравновешенным, справедливым и высочайшей честности, что видно из его писем и его политического поведения как члена парламента в то, что было коррумпированным веком. Миссис Картер [228] упоминает его «как человека здравого смысла, ученого и математика» в своих письмах. Он владел хорошим поместьем в Аллерторпе, Йоркшир, и другим недалеко от Рокби (прекрасное поместье, принадлежащее двоюродному брату Элизабет, «Длинному» сэру Томасу Робинсону), а также домом на Довер-стрит в Лондоне.

[226] За другими подробностями относительно семьи Монтегю читатель отсылается к родословной.

[227] В 1689 году мистер Роджерс купил поместье Ист-Дентон, Нортумберленд, с его угольными шахтами за 10 900 фунтов стерлингов.

[228] Элизабет Картер, родилась в 1716 г., умерла в 1806 г. Ученый греческий филолог.

MRS. DONNELLAN’S ADVICE —

SWIFT’S YAHOOS

Очевидно, письмо, вставленное здесь почерком миссис Энн Доннеллан, но не подписанное, было ответом на просьбу Элизабет о совете относительно этого ухаживания. Хотя оно длинное, я считаю его настолько идеально подходящим по своему совету любым лицам, обдумывающим брак, что привожу его полностью:

«Я не могу достаточно выразить вам, мой дорогой Друг, насколько ваше доверие ко мне обязывает меня, ибо оно показывает мне место, которое я занимаю в вашем сердце. Последняя часть вашего письма, на которую я сейчас отвечаю, — это трудность, которую я знаю, как пожалеть, поскольку испытала ее, и все же я не нахожу, что я хоть сколько-нибудь способна советовать, как ее избежать; есть золотая середина между поощрением и дурным настроением, которой, безусловно, правильно придерживаться, чтобы не подумали, что вы желаете разжечь страсть, которую не намерены удовлетворить, или быть слишком склонной думать, что вы разжгли страсть, которую нужно подавить, ибо, поскольку я считаю, что нет ничего более несправедливого, чем желать сделать другого несчастным, просто чтобы удовлетворить тщеславие от того, что тебя считают объектом восхищения, так нет ничего более смешного, чем быть слишком склонной воображать, что вы разжгли такую страсть, и я всегда предпочла бы быть последней, кто это заметил, чем первой. Я видела так много проявлений симпатии, которые не оказались неприятными ни одной, ни другой стороне, что я не склонна опасаться большого вреда от них, и я полагаю, чем дольше вы живете, тем больше вы будете моего мнения; действительно, когда мужчина поддается страсти в надежде на успех и обнаруживает разочарование, это часто, я полагаю, придавало меланхолический оборот всей его жизни: но что касается того, что я называю случайными симпатиями, они могут переходить от одного к другому с большой легкостью и ловкостью. Теперь, что я считаю самым трудным в этих делах, — это удовлетворить других в нашем поведении, ибо есть, как вы замечаете, в сердце мужчины и женщины принцип тщеславия и себялюбия, который заставляет нас неохотно уступать предпочтение в чем-либо, и мы очень склонны утешать себя мыслью, а иногда и говоря, что предпочтение отдано не из-за больших совершенств, а из-за большего поощрения, “некоторые люди выставляют себя напоказ и ухаживают так, как я не могу”, когда мы все делаем все возможное, чтобы получить это вожделенное восхищение, и раздражены, даже до такой степени, что становимся несправедливыми, когда терпим неудачу. Короче говоря, и когда я рассматриваю человеческую природу в некотором свете, я почти могу простить йеху Свифта. Но к делу. Я думаю, что поведение в этих случаях должно быть настолько непринужденным, насколько мы можем, и мы должны быть довольно уверены, что страсть растет в сердце, прежде чем мы сделаем изменение, которое может быть замечено заинтересованным лицом, а что касается сплетников, я бы постаралась убедить их, что не желаю такого завоевания, но в то же время я не позволила бы им думать, что они могут легко убедить меня, что я его совершила. Я бы беседовала как обычно на публике, но избегала бы частных разговоров, чтобы другие не подумали, что я их ищу, но это вещи, о которых, я уверена, вы можете думать лучше, чем я, и они должны практиковаться по мере того, как подходят обстоятельства. Человек здесь ничего не сказал, кроме того, что было чрезвычайно уместно, мы говорили обо всех вас, и вы и другой были похвалены с большим изяществом, а насчет третьего они сказали, что не знают их достаточно, чтобы высказать мнение».