«Элизабет Монтегю, королева синих чулок. Том 1»

«Теперь, мой дорогой Друг, слово о желании, которое естественно для большинства женщин, заводить любовников: если вы встретите человека, который, как вы думаете, был бы способен сделать вас счастливой в брачном состоянии, и они проявляют желание угодить вам и твердость в своей симпатии, дайте этому надлежащее поощрение, которое позволит приличие нашего пола, ибо это устройство в мире, к которому мы должны стремиться, и единственный способ, которым мы, женщины, можем сделать себя полезными Обществу и возвысить себя в этом мире; но что касается любовников только ради того, чтобы за ними ухаживали и ими восхищались, они не приносят никакой реальной пользы и часто оказываются большим вредом как из-за своей собственной злобы от разочарования, так и из-за их ревности к другим, и что касается дружбы какой-либо нежности между несвободными лицами разных полов, я боюсь, что такой вещи нет, поэтому не попадитесь на эту обманчивую приманку. Уважение и внимание могут быть без страсти, но нежность и доверие, и то, что мы называем дружбой между собой, при наличии возможности перерастут в желание у разных полов. Мы желаем обладать другом, знать его сердце, быть в его мыслях, это должно перерасти в страсть между полами, я думаю, невозможно, чтобы было иначе, и я могла бы выразить это более философски, но вы сделаете это за меня. Теперь простите мне это неуместное письмо, в мире нет тех, кому я писала бы так свободно, ибо я не знаю тех, кто, как я думаю, обладает здравым смыслом и добротой сердца, чтобы принять совет: единственная заслуга моего — это его искренность и привязанность, а прожитые годы дали мне много возможностей увидеть мир любви со всеми его бедами. Прощайте, сожгите это и любите меня, как я вас, искренне».

«P.S. Я больше ничего не скажу о Книгах, пока мы не встретимся, хотя я должна удивляться отсутствию проницательности у тех, кто может читать Автора, который весь — вымысел, и принимать это за чистую правду».

MRS. MONTAGU’S MARRIAGE

Как бы то ни было, мистер Монтегю и Элизабет вступили в помолвку, и в «Джентльменском журнале» за август 1742 года появилось следующее объявление: «5 августа. Эдвард Монтегю, эсквайр, член парламента от Хантингдона, — со старшей дочерью Мэтью Робинсона из Хортона в Кенте, эсквайра».

Преподобный Уильям Френд связал брачные узы.

На следующий день после своей свадьбы миссис Монтегю пишет герцогине Портлендской:

«Пятница, 6 августа 1742 г.

«Дорогая Мадам,

Я приношу Вашей Светлости тысячу благодарностей за ваше письмо; добрые пожелания друга сами по себе являются счастьем, и поверьте мне, я всегда считала себя тем ближе к счастью, что знала, что вы желаете мне его. Если ваша привязанность ко мне продлится так же долго, как моя любовь и благодарность к вам, я думаю, она останется со мной до последнего момента, который у меня будет в этом мире; никакое изменение обстоятельств или продолжительность времени не могут стереть мою благодарную память о ваших милостях ко мне; вы занимаете место в моем сердце, откуда вас нельзя изгнать, пока в нем живет хоть одна добродетель: истина, постоянство, благодарность и всякая честная привязанность охраняют вас там!»

«Мистер Монтегю просит меня передать его комплименты моему лорду Герцогу и Вашей Светлости, с большой благодарностью за милость, которую Его Светлость намеревается оказать ему визитом, который он не желает откладывать до нашего возвращения из Йоркшира, но будет рад чести видеть Герцога в понедельник, в семь часов на Довер-стрит; и я надеюсь в этот самый счастливый час иметь удовольствие видеть вас. Мы проведем этот вечер в Городе. Если вы будете дома завтра в два часа, я проведу с вами час; но, пожалуйста, пришлите мне слово на Джермин-стрит в одиннадцать, могу ли я прийти к вам, не встретив никого в Уайтхолле, кроме Герцога; всем остальным, пожалуйста, откажите в доступе в вашу гардеробную. Мистер Френд скажет Вашей Светлости, что я вела себя великодушно, и ни одной трусливой слезы, уверяю вас, я не пролила у священного Алтаря, мой ум был совсем не в веселом настроении, право. У меня большая надежда на счастье; мир, как вы говорите, хорошо отзывается о мистере Монтегю, и у меня много обязательств перед ним, которые должны вызвать мое особое уважение; но такая перемена жизни должна вызвать у меня тысячу тревожных мыслей».

«Прощайте, моя дорогая Леди Герцогиня: кем бы я ни была, я должна оставаться с благодарностью, привязанностью и верностью».

“Yours,

“Eliza Montagu.”

LADY ANDOVER

Среди многочисленных поздравлений, полученных по случаю ее свадьбы, можно упомянуть письма от леди Андовер, остановившейся в Левенсе у Беркширов, и миссис Пендарвес, которая пишет из Колвича. Следующий абзац показывает общее уважение к характеру мистера Монтегю:

«Я думаю, вы не можете быть разочарованы в выборе, который сделали; вы знаете основы счастья и сделали свой выбор соответственно, и мистеру Монтегю теперь должны многие завидовать, так как его всегда уважали: ничей характер не отвечает больше вашим достоинствам. Вы должны позволить мне побеспокоить вас моими комплиментами ему и добавить, что я желаю познакомиться с ним. Я не могу не иметь очень благоприятного мнения о человеке, которого вы предпочли всем остальным».

“DELIA”

«Делия» (мисс Дэшвуд) пишет:

«Мое сердце в простой искренности желает вам радости и долгого счастья, и, конечно, у вас есть лучшая гарантия для обоих, так как все признают, что мистер Монтегю обладает необыкновенно хорошим пониманием и такой же большой долей добродушия, оба из которых заметны в вас самой, что они, несомненно, при соединении должны произвести длительную гармонию».

HONEYMOON TOUR

Мистер Монтегю, по-видимому, был известен только по популярным слухам в кругу Булстрода до своей свадьбы, но его огромный круг родственников и друзей открыл новую перспективу восхитительных и расширенных социальных обязательств для его жены. Это первое письмо Элизабет к матери после свадьбы интересно:

«Довер-стрит, 10 августа.

«Почтенная Мадам,

Я имела удовольствие встретить ваше письмо здесь вчера вечером по моему прибытию. Герцог и герцогиня Портлендские провели вечер и ужинали с нами. Сегодня утром я осматривала дом и видела много вещей гораздо лучше, чем я заслуживаю, в которых я должна иметь долю: но что доставляет мне бесконечно больше удовольствия, чем эти милости судьбы, так это наблюдение за готовностью и радостью, с которой мистер Монтегю одаривает ими меня. Я нахожу дом очень хорошим и удобным, и надеюсь, что проведу в нем много счастливых дней. Счастливыми, я уверена, они будут для меня, если я смогу сделать их таковыми для человека, который так обязал меня. Я должна написать очень короткое письмо, ибо миссис Медоус [229], которая радует нас своим обществом за обедом, ждет меня в соседней комнате».

«Моя сестра только что вернулась по делам, которые она делала для меня, она передала бы свой долг, если бы была здесь, но между нами две пары лестниц. Надеюсь, вы благополучно добрались домой из Кентербери. Мы предполагаем уехать в четверг. Этот день мы проведем в Городе, завтра вернемся в нашу Коробку в Кентиш-Тауне, а затем в Йоркшир, где, если у вас есть какие-либо поручения, пожалуйста, позвольте мне иметь удовольствие выполнить их. Мадам Салли и я будем записывать наши путешествия по пути. Мистер Монтегю передает свои наилучшие пожелания вам, моему Отцу и моим братьям. Мой долг и любовь им, как подобает. Я буду во всем хорошем говорить так же далеко и так же много за свою сестру, как и за себя, поэтому примите тот же комплимент от нее и поверьте мне, дорогая Мадам, с благодарным чувством всей вашей и моего Отца доброты и заботы...»

“Your dutiful, affectionate and

obliged Daughter,

“Eliza Montagu.

«P.S. Я намерена написать моему Отцу со следующей почтой. Говорят, что герцог Аргайл [230] смягчается по поводу должностей, о которых несколько говорят для него, и что он едет во Фландрию. Некоторые сообщают, что его старшая дочь [231] должна стать герцогиней Гринвичской после его смерти».

[229] Сестра мистера Монтегю.

[230] 2-й герцог Аргайл и герцог Гринвичский. Военный командующий, государственный деятель и оратор; родился в 1680 г., умер в 1743 г.

[231] Кэролайн, стала баронессой Гринвич.

Из этого письма будет видно, что Сара Робинсон исполняла роль шаперона, чего требовал странный этикет тех дней, так как тогда не считалось bon ton для молодоженов быть одними в свой медовый месяц!

MR. ROBINSON

Следующее письмо от мистера Робинсона своему новому зятю показывает счастье молодоженов:

«Дорогой Сэр,

Не опасайтесь, увидев это, что в дополнение к дерзости, которую вы уже получили от моих рук, вы должны получить таковую от надоедливого корреспондента; я могу заверить вас, что это способ, которым я наименее надоедлив своим друзьям; правда дела в том, что я знаю, что никогда не простил бы себе, если бы я был в чем-либо недостаточен перед вами, даже если бы это не превышало точки церемонии. Поскольку я думаю, что никакие письма, которые приходят от вашей жены, не должны быть секретом для вас, я не могу не сказать вам, что видел одно от нее на прошлой неделе к ее Матери, и другое к ее брату Тому, настолько полное счастья ее нынешнего состояния и перспектив ее будущего, что я начинаю подозревать, что они задуманы как упрек мне за плачевное состояние, в котором она провела двадцать три года. Я не прощу ее, пока не узнаю, что она использует все свои усилия, чтобы дать вам равную долю, которую, я думаю, вы по крайней мере имеете право получить. Мы надеемся, что вы наслаждаетесь преимуществом этой прекрасной погоды в дороге и прибудете в целости и сохранности в Аллерторп до этого к удовлетворению моего доброго друга мистера Картера [232]. Наши комплименты вашей семье и ему».

“I am your most obedient Servant,

“Matt. Robinson.

«Хортон, 15 августа 1742 г.»

Это было адресовано —

“To Edward Montagu, Esqr.,

“at Allerthorpe Hall,[233]

“near Burrough Bridge,

“Yorkshire.

“Member of Parliament.”

[232] Мистер Картер был управляющим и агентом мистера Монтегю; достойнейший человек.

[233] Аллерторп, будучи близко к Бернестону, Робинсоны были хорошо знакомы с окрестностями.

DR. CONYERS MIDDLETON

Следующее письмо доктора Коньерса Миддлтона к Элизабет по поводу ее свадьбы представляет интерес:

[234] Хилдершем, недалеко от Линтона, 17 августа 1742 г.

«Мадам,

Я должен был принести свои комплименты раньше по радостному случаю вашей свадьбы, если бы знал, куда их адресовать; ибо письмо вашего брата, которое сообщило мне, пролежало несколько дней в Кембридже, прежде чем попало мне в руки. Мое поздравление, однако, хотя и запоздалое, не теряет ничего из той теплоты, с которой сопровождалось самое раннее; ибо я должен просить позволения заверить вас, что принимаю реальное участие в нынешней радости вашей семьи и чувствую своего рода отеческое [235] удовольствие от удачи той, чьи любезные качества я был свидетелем с ее нежнейших лет и которой я всегда желал и предрекал все, что есть хорошего. Я всегда ожидал от ваших исключительных достоинств и достижений, что они порекомендуют вас в надлежащее время к выгодному и почетному браку; и был уверен от вашей благоразумности, что она никогда не позволит вам принять тот, который не был бы достоин вас; так что это доставляет мне не только величайшее удовольствие на ваш счет, но и своего рода гордость на мой собственный, видеть мои ожидания так полно оправданными, а мои предсказания о вас так буквально исполненными. Поскольку все супружеское счастье основано на взаимной привязанности, лелеемой здравым смыслом, так у вас есть самая справедливая перспектива его, теперь открытая перед вами, вашим браком с джентльменом, не только фигуры и состояния, но великого знания и понимания, который ценит вас не столько за прелести вашей особы, сколько за красоты вашего ума, которые всегда будут давать вам самую верную власть над ним, так как они будут с каждым днем набирать силу, в то время как другие ежедневно теряют ее. Но я сделал бы печальный комплимент цветущей невесте, если бы намеревался исключить ее особу из внесения какой-либо части в ее супружеское счастье; это далеко от моего значения; и ваша, Мадам, я уверен, не могла не иметь своей полной доли в приобретении привязанности вашего мужа. Что я хотел бы внушить, поэтому, только это: что хотя красота имеет величайшую силу примирять привязанность, все же она не может сохранить ее без помощи ума; и каково бы ни было совершенство одного, достижения другого всегда будут более любезными; и в брачном состоянии особенно, будет найдено в конце концов, самая твердая и длительная основа домашнего комфорта. Но я использую привилегию моих лет и вместо комплиментов даю уроки той, кто не нуждается в них. Я добавлю только, поэтому, мои повторные пожелания всей радости, которую брак может дать вам и мистеру Монтегю, к чьему достойному характеру я не чужой, хотя я не имею чести быть знакомым с ним лично, и я с искренним уважением...»

“Madam,

“Your faithful friend,

and obedient servant,

“Conyers Middleton.

«P.S. Моя жена поручает мне передать ее комплименты и наилучшие пожелания всего счастья и процветания в вашем новом состоянии жизни».

[234] Хилдершем, недалеко от Кембриджа, построен доктором Миддлтоном. Поэт Грей был постоянным посетителем там.

[235] Будет помниться, первой женой доктора Миддлтона была миссис Дрейк, урожденная Моррис, бабушка Элизабет по материнской линии.

ALLERTHORPE

Здесь я делаю некоторые выдержки из второго письма миссис Монтегю к ее любимой герцогине Портлендской, датированного 21 августа 1742 года, из Аллерторпа, йоркширской резиденции мистера Монтегю —

«Во вторник я прибыла в это место, не уставшая от моего путешествия, но удовлетворенная им. До Ноттингема вы будете путешествовать очень скоро, а затем до Донкастера, поэтому будет лишь неуместным давать вам отчет о дороге или чем-либо касающемся ее. Я только скажу Вашей Светлости, я видела Ноттингемский замок [236], где есть красота и великолепие, достойные мудрости и богатства ваших предков. По мере того как мы приближались к этому месту, страна становилась более дикой, но не менее красивой; мы проезжали через некоторые реки, которые очаровали меня превыше всего... У нас в настоящее время очень хорошая погода, солнце золотит каждый объект, и уверяю вас, это единственная хорошая вещь, которая у нас здесь есть, ибо дом старый и не красивый: он очень удобный, и ситуация чрезвычайно приятная. Мы нашли лучшие персики, нектарины и абрикосы, которые я когда-либо ела: Ваша Светлость подумает, что я имею в виду репу, морковь и пастернак; но действительно и по-настоящему это абрикосы, персики и нектарины. Завтра, я полагаю, будет один из самых счастливых дней, которые я когда-либо проводила, я должна поехать забрать моих братьев из школы. Как восхитительна будет такая встреча после стольких лет разлуки».

[236] Принадлежал герцогам Ньюкаслским, предкам герцогини. Разрушен толпой во время бунтов за Реформу, 1835 г.

LITTLE BROTHERS

Это были ее три младших брата, Уильям, Джон и Чарльз, которые были пять лет в школе в Скортоне, не приезжая домой. Мистер Монтегю, стремясь удовлетворить любовь своей невесты к ее семье, позволил ей оставить их погостить, и с тех пор он был их постоянным другом и благодетелем. Далее в письме она заявляет, что им потребовалось «шесть дней с очень легкими этапами», чтобы добраться до Аллерторпа из Лондона! В следующем письме она заявляет, что ее маленькие братья, будучи «разумными, добродушными и трезвыми, самыми привязанными друг к другу из всех детей их возраста, которых я когда-либо видела: они имеют очень хорошие характеристики в школе, как в отношении их обучения, так и поведения; но квинтэссенция совершенства — мой брат Джек».

В конце этого письма она упоминает, что ее старая подруга, мисс Кэлли Скотт из Скоттс-Холла, собирается выйти замуж за мистера Беста, человека с состоянием.

THE REV. MATTHEW ROBINSON

25 августа она пишет своей кузине, миссис Френд —

«Дорогая Кузина, мне стыдно, что я не ответила раньше на ваше доброе письмо и не поблагодарила за те добрые пожелания, в исполнении которых, я надеюсь, есть самая справедливая перспектива: я думаю, мы растем в уважении, не угасая в любезности, и я надеюсь, мы всегда будем помнить мистера Френда и пятое августа с благодарностью. Я бесконечно обязана мистеру Френду за то, что не позволил связать узел руками обычного неумехи; он был очень добр, приехав в Лондон специально, но он не дал своего последнего благословения, а ускользнул, прежде чем моя сестра или кто-либо из нас спустились вниз».

«Мы прибыли в это место после путешествия в шесть дней через прекрасные страны, где богатства Урожая обещали роскошь Лендлорду, изобилие фермеру и пищу рабочему. Здесь мы расположены в прекрасной стране, и мистер Монтегю имеет удовольствие называть многие сотни фунтов в год вокруг своего дома своими собственными, без вмешательства чьей-либо собственности: я думаю, это самое красивое поместье и в лучшем порядке, которое я когда-либо видела; большие и красивые луга для верховой езды или прогулок, с красивой рекой [237], извивающейся вокруг них, по которой мы будем иногда выходить на лодках».

«В этом приходе доктор Робинсон [238], наш общий Дядя, основал школу и Богадельню, где молодых учат трудолюбию, старых — довольству: я предлагаю посетить Богадельню очень скоро. Я видела старых женщин с Баксами на рукавах в Церкви, и это доставило мне удовольствие. Геральдика [239] не всегда спускается с такой честью, как когда Милосердие ведет ее за руку. Наш дядя сделал это добро, пока был жив; это не было то душевное скупердяйство, которое спасло бы себя чужими деньгами».

«Надеюсь, вы простите меня за то, что я не написала вам раньше, но новая семья и новое место должны занимать время. Наш дом здесь довольно удобный, и это все, что можно сказать о нем. У нас есть лучший, который, я надеюсь, вы часто будете видеть в Беркшире [240]. Пожалуйста, когда у вас и мистера Френда будет свободный час, распорядитесь им, написав мне. Мистер Монтегю имеет поместье недалеко от Рокби, откуда я намерена посетить прекрасный парк сэра Томаса Робинсона [241], о котором я слышу большую похвалу».

“I am, dear Madam,

“Your most affectionate cousin,

and obedient, humble servant,

“Elizabeth Montagu.”

[237] Суэйл.

[238] Преподобный Мэтью Робинсон основал эти благотворительные учреждения в Бернестоне, Йорк, где он был викарием в течение сорока лет.

[239] Госпитальеры носят фиолетовое платье с золотым баксом на плече, герб Робинсонов.

[240] Сэндлфорд-Прайори, Беркс.

[241] Брат миссис Френд. См. примечание о Рокби в конце этой книги.

FIRST LETTER TO MR. MONTAGU

Мистер Монтегю, оставив Элизабет на несколько дней по делам в Ньюкасле, она пишет ему —

«Как очень удачливы те немногие, кто в Лице, который они любят, встречают принципы Чести и Добродетели, чтобы направлять их через Мир, но эта, моя удача, такая счастливая и такая редкая, не породит во мне ту дерзость мнения, что я заслуживаю ее, но я все еще буду смотреть на Небеса и на вас с благодарностью и постоянными признаниями».

Это достаточно указывает на счастье и взаимное доверие, царящие между молодоженами.

2 октября доктор Коньерс Миддлтон написал миссис Монтегю длинное письмо, главным образом диссертацию о браке и его обязанностях. Он намекает на свое удовольствие от того, что она имеет своих трех младших братьев с собой, называя их «enfans trouvés сестрой, неизвестной им», и он добавляет —

«Я всегда буду считать себя особенно заинтересованным в их успехе, ибо они все родились под моей крышей, которая может, однажды, возможно, получить приращение славы от этого обстоятельства. Если бы я дожил до того, чтобы увидеть кого-либо из них в Университете, было бы удовольствием для меня сделать все, что в моих силах, что могло бы быть полезно для их улучшения».

Это показывает, что миссис Робинсон привыкла останавливаться у своей матери, первой миссис Миддлтон, для своих последних частых родов, хотя Элизабет и некоторые из старших сыновей родились в Йорке. Доктор Миддлтон просит мистера и миссис Монтегю нанести ему визит в Кембридже по их возвращении в Лондон и заявляет: «Этот университет имел честь образования мистера Монтегю и претендует на некоторую долю в вашем».

PÈRE LE COURAYER —

WORKSOP

Будучи задержанной делами на севере, миссис Монтегю написала миссис Доннеллан прислать ей зимнюю мантию и муфту, и поскольку цены тех времен могут заинтересовать моих читателей, я упомяну, что синяя бархатная мантия стоила 5 фунтов, горностаевая муфта — одна гинея. В письме миссис Доннеллан отец Курайе передает свои комплименты и добрые пожелания миссис Монтегю. Поскольку он фигурирует во многих поздних письмах, я даю краткий очерк его биографии. Петр Франциск ле Курайе родился в 1681 году и был нормандским священнослужителем; хотя он был католиком, у него хватило мужества защищать постановления Английской Церкви, за что Папа сурово осудил его. Он покинул Францию ради Англии и отправился в Оксфорд, где остановился у миссис Шеневикс, знаменитой торговки игрушками. Он стал доктором права и перевел «Историю Тридентского собора» отца Павла, а также «Историю Реформации» Слейдана. Он был хорошо известен Горацию Уолполу. Он умер в 1776 году. Его прозвище было «маленький отец». В письме герцогини от 9 октября из Уэлбека, где она навещала свою мать, леди Оксфорд, она говорит —

«Матушка была так любезна, что на прошлой неделе отвезла нас в Уорсоп-Мэнор, поместье герцога Норфолкского. Проекты там благородные и величественные, они разбили огромные плантации. Садовник сказал мне, что в прошлом году высадил 300 000 лесных деревьев, не считая посева шестидесяти бушелей семян. Подъезд к дому прекрасен. Однако сам дом мне не нравится, хотя его построила Бесс из Хардвика, чью мудрость я глубоко почитаю: лучшие покои находятся на третьем этаже, недавно пристроенные служебные помещения чрезвычайно хороши, а молочная гораздо красивее той, что мы видели в Ричмонде. Слуга сказал нам, что герцогиня лично руководила строительством, сажала эти леса и начертила план того водоема площадью 120 акров. Время герцога в основном занято составлением планов ульев! Я с трудом сохранила невозмутимое выражение лица...»

[242] Уорсоп сгорел дотла в 1761 году. Упомянутый здесь герцог пристроил к нему 500 комнат.

[243] Эдвард Говард, 16-й герцог Норфолкский.

FRENCH ECONOMY

«В понедельник мы были в Кивтоне, который, безусловно, является самым прекрасным домом из всех, что я видела, и лучше всего обставленным. Парк и виды из него очень красивы».

Из Аллерторпа Монтегю нанесли визит мистеру Бакли [244] в Бишопс-Дейл, где в былые времена мистер Робинсон жил во время охотничьего сезона. Элизабет не была там пятнадцать лет. Она описывает герцогине Портлендской местность —

[244] Мистер Бакли был вторым отцом для трех маленьких братьев Робинсонов, которые проводили у него свои каникулы.

«Я три дня была в экспедиции в дикой части страны, называемой Дейлс, где творения природы не изящны, милы и миниатюрны, а грандиозны, возвышенны и величественны. Обширные горы, скалы, каскады и стремительные реки делают этот край прекрасным и удивительным. Мы отправились на ферму, изобилующую чудесами: высокий холм с нависающим лесом перед ним, а позади — большая и быстрая река с видом на огромный каскад, старый замок и церковь. Некоторые дома, попадающиеся на глаза, лишают это место чести быть абсолютно уединенным: гряда скал на другой стороне реки выглядит как руины древнего города. В коттедже, построенном в этом очаровательном месте, живет старушка, которой исполнилось сто четыре года, и за этот долгий срок жизни она не лишилась главного утешения. Она обладает крепким здоровьем, сносной силой, слух у нее идеальный, а зрение очень хорошее: она бодра, не потеряла рассудка и отвечает с чувством и живостью; волосы у нее прекрасного черного цвета: когда мы пришли к ней, она вязала и пообещала связать мне пару чулок за месяц».

«У моего отца был дом в этой части света для летних развлечений — охоты и рыбалки, так что мы со старушкой были хорошо знакомы 15 лет назад, и она, смеясь, сказала мне, что, должно быть, я не ожидала увидеть ее в живых в это время...»

«Передайте отцу Курайе [245], что моя голова по-прежнему полна химер и головокружений, как и прежде. Боюсь, он слишком любит разнообразие в жизни, чтобы быть другом брака. Самый веселый человек, которого я видела в Йоркшире, — это француз, который приехал сюда из-за религии и получил всё необходимое для жизни; у него есть небольшое поместье, и он живет с горными нимфами, Свободой и Здоровьем, в Дейлсе; он развлекается тем, что поет своим внукам, чинит одежду и варит суп: его внук ест с ним суп, а его следующий любимец, le petit chat, помогает ему доедать похлебку. Он может приготовить изысканное блюдо не только из капусты, но и из улиток, гусениц и того, что мы называем бесполезными вредителями, которые на ней живут! В Ноевом ковчеге не нашлось бы существа, которое не попало бы в его кладовую, ибо француз редко бывает настолько брезглив, чтобы называть что-либо нечистым...»

«Мистер Монтегю просит передать его почтение вашей светлости и милорду герцогу; мы говорим о вас и пьем за ваше здоровье так часто, как только можно ожидать от трезвых людей. Если бы я вышла замуж за тори-охотника на лис, он, возможно, провозгласил бы тост за вас более длинным глотком; но мы, умеренные виги, пьем за вас разумно».

“I am, my dear Lady Duchess’s

most grateful, and most affectionate,

“E. Montagu.”

[245] Он выразил опасение, что брак испортит ее философию.

WHIG PRINCIPLES

Мистер Монтегю был вигом, но, как утверждает его жена, умеренным. Его политическое поведение в качестве члена парламента от Хантингдона было безупречно честным в самый продажный век. Какое уважение его жена уже питала к его суждениям, видно из ее письма к нему в Лондон, куда он отправился на заседание парламента 16 октября, вложив свой ответ на письмо доктора Коньерса Миддлтона и попросив его, если он не одобрит его, сжечь, а она напишет другое. Следующий отрывок красноречиво говорит о смирении миссис Монтегю (хотя ее все повсеместно хвалили): —

«Письмо, адресованное доктору Миддлтону, если вы одобрите, я бы попросила вас франкировать и отправить на почту, но я была бы рада, если бы вы сначала взяли на себя труд прочитать его, ибо я с некоторым беспокойством переписываюсь с очень мудрыми людьми. Мне кажется, что ум среднего уровня испытывает массу хлопот в разговоре, пытаясь дотянуться до тех, кто выше него, и опускаясь до тех, кто ниже».

Она подписывается —

“My Dearest, your very affectionate

and faithful wife.”

Его письма к ней обычно начинаются словами «Мой дражайший ангел» или «Моя дражайшая жизнь». Его почерк весьма характерен: четкий, твердый, легко читаемый, в нем сжато много информации, и он полон самых нежных выражений.

Элизабет была теперь в интересном положении, и, поскольку доктор Сэндис запретил ей на время путешествовать, она и Сара остались в Аллерторпе. Радость мистера Монтегю при мысли о наследнике была безмерной, ее разделяли его сестра, миссис Медоуз, и все его родственники. Элизабет, хотя и была довольна перспективой, чувствовала себя очень souffrante (нездоровой) и скучала от бездеятельной жизни, однако покорилась ей с изяществом.

В этот период ее брат Роберт стал капитаном судна Ост-Индской компании, направлявшегося в Китай, к удовлетворению его семьи.

DR. MEAD

Герцогиня Портлендская пишет из Лондона и говорит —

«Я была чрезвычайно развлечена на днях, осматривая диковинки доктора Мида [246]. Они гораздо лучше, чем у сэра Ганса Слоуна. В частности, у него есть мумия, сохранившаяся гораздо лучше. У них принято золотить лица, так что все черты лица прорисованы поверх золота... Из всех вещей, за исключением картин, которые необычайно хороши, ничто не радует меня больше, чем бронзовая маска, которая представляет собой чрезвычайно тонкую работу и на которой изображены символы всех богов. Виноградная корона Вакха, железный круг Плутона, уши Пана и борода из волн Нептуна».

[246] Доктор Ричард Мид, родился в 1673 году, умер в 1754 году. Знаменитый врач и антиквар.

Мы получаем представление о французской моде того времени из этого абзаца в письме миссис Доннеллан —

«Миссис Рук, моя знакомая, только что вернулась из Парижа без кринолина и говорит мне, что, за исключением парадных выходов, его никто не носит. Их саки (платья) сделаны пропорционально узкими и короткими, открытыми спереди, с юбкой, отделанной каймой, и жесткой стеганой нижней юбкой под ними: это единственная разумная вещь, которую я слышала из Франции за долгое время, и единственная мода, которой я хотела бы следовать».

THE MUFF —

THE HANOVER TROOPS

Было бы невозможно включить в эту работу все письма между мистером Монтегю и его женой, но следующее будет приведено целиком, чтобы показать его стиль: —

«Ноябрь, 1742 г.

«Моя дражайшая жизнь,

«Вчера, как только оно попало мне в руки, я [247] отправил твое письмо моей сестре. Я не видел ее, но уверен, что она считает себя очень обязанной, как и все, кому выпало счастье переписываться с тобой, чьи письма не только радуют своим остроумием и живостью, но и полны искренности и дружбы, добродетели и доброты, которые ты выставляешь в столь истинном и привлекательном свете, что если те, кто их читает, не становятся мудрее и лучше, то это не твоя вина».

«Я радуюсь хорошим известиям о твоем здоровье, о том, что ты страдаешь все меньше и меньше с каждым днем. Я хотел бы, чтобы я мог предотвратить твои страдания вовсе. Благоразумная забота, которую ты проявляешь, обязывает меня в высшей степени, и я надеюсь, что с помощью твоего счастливого и веселого расположения духа, это убережет тебя от любых несчастий. Хотя я очень жажду увидеть тебя, я не хочу, чтобы ты подвергалась какому-либо риску, и буду довольствоваться ожиданием до наших каникул, когда, надеюсь, ни плохие дороги, ни плохая погода не помешают мне приехать к тебе: до тех пор я желаю, чтобы ты проводила время как можно приятнее, и я рад, что миссис Йорк и миссис Клейтон собираются нанести тебе визит».

«Я навестил миссис Доннеллан сегодня утром, вчера ей было неудобно, а раньше я не мог. Я оплатил ей счет, который посылаю во вложении, и еще гинею за твою муфту, так что из шести гиней я буду должен тебе пять шиллингов. Она выразила свою признательность и просила передать тебе привет, а также тебе и мисс Салли».

«Твой отец уехал из города в прошлую пятницу. Вечер накануне я провел с ним, доктором Одли и тремя твоими братьями [248], которые были здоровы. Полагаю, скоро ты получишь инструкции относительно своих детей [249] в Скортоне. Ты поступаешь правильно, позволяя им попрощаться с теми, кому они так многим обязаны, и когда они приедут из Бертона, если они проведут остаток времени с тобой, в этом не будет никакого вреда, и это не помешает их обучению, так как они предназначены для другой школы».

«Мой добрый друг из Тикстона [250] прислал мне письмо своего брата, а я сегодня днем получил еще одно из Адмиралтейства, которое пришлю тебе через почту или две, чтобы ты могла сообщить его родственникам. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь ему, и после того, как наведу справки о том, как это сделать, напишу его отцу».

«В прошлый четверг было внесено предложение о создании секретного комитета, а на следующий день — о законопроекте о должностях, оба из которых прошли, как и ожидалось; первое было отклонено большинством в 66 голосов, второе — большинством в 25! Дебаты были очень жаркими, и канцлера казначейства [251] ужасно пропесочили, но всё без толку, ибо после того, что случилось, он и подобные ему, действовавшие столь вероломно, непременно пойдут на всё. В понедельник мы ожидаем рассмотрения вопроса о 16 000 ганноверских войск [252], который должен быть вынесен на обсуждение и принят, — вещь худшая, чем всё, что когда-либо предпринималось во времена сэра Р(оберта) У(олпола)».

«Надеюсь, это письмо застанет дорогую мисс Салли выздоравливающей, прошу передать ей мои наилучшие пожелания, и поверь мне,

«С нежнейшим уважением».

“My Dearest’s most obliged and

affectionate Husband,

“Edw. Montagu.”

[247] Мистер Монтегю, подобно герцогу Портлендскому, годами использовал «j» вместо «I» (я), по-видимому, старый обычай.

[248] Мэтью, Томас и Моррис.

[249] Ее три младших брата: Джон, Уильям и Чарльз.

[250] Молодой мистер Эдвард Картер, сын главного агента мистера Монтегю. Он ходатайствовал за своего брата, мистера Уильяма Картера, чтобы тот получил роту морской пехоты, будучи на этой службе благодаря влиянию мистера Монтегю.

[251] Мистер Сэндис.

[252] Эти люди должны были получать британское жалованье.

ORATORIOS

Миссис Монтегю пишет герцогине Портлендской —

«Я сейчас в высшей степени довольна: мои младшие братья отправятся в Вестминстер, как только закончатся каникулы, и что еще больше радует меня в этом, так это то, что отъезд Джеки — заслуга заступничества мистера Монтегю перед моим отцом, который не планировал его отправку в Вестминстер до следующего года: наш младший [253], я полагаю, отправится с нашим новым капитаном...»

«Я чувствую себя довольно хорошо, но мне не нравится сидеть неподвижно, как кошка в углу, всю зиму, выжидая, что может оказаться мышью, хотя я и не гора. Я не могу похвастаться количеством людей, украшающих наш очаг, мы с сестрой — главные фигуры; кроме того, есть круглый стол, квадратная ширма, несколько книг и корзинка для рукоделия с нюхательной солью, когда мораль становится затхлой или какая-нибудь максима пахнет слишком сильно, как это иногда бывает в древних книгах».

«Сегодня я получила письмо от мистера Монтегю, в котором он льстит мне надеждой увидеть его на Рождество».

[253] Чарльз должен сопровождать своего брата Роберта.

В письме миссис Пендарвес от 9 декабря с Кларджес-стрит, где она жила, она сообщает миссис Монтегю: «У Генделя будет шесть ораторий в Великий пост. Оперы скучны, пьесы в одной части хорошо сыграны, десять — жалкие, но Гаррик великолепен».

HER HUSBAND’S CHARACTER

Примерно в это время Элизабет пишет длинное письмо преподобному Уильяму Френду, своему кузену, части которого я привожу. Она говорит —

«Последняя и лучшая добрая услуга, которую вы мне оказали, я верю, будет требовать моей благодарности до самого последнего дня моей жизни... Я знаю, вам будет приятно услышать, что с тех пор, как вы сделали меня женой, у меня каждый день было больше причин благодарить вас за эту перемену. Я имею честь и счастье быть гостьей сердца, наделенного лучшими и величайшими добродетелями: честностью, порядочностью и всеобщей доброжелательностью, с самой привлекательной привязанностью к каждому, кто особенно принадлежит ему. Никакого желания власти, кроме как творить добро, никакого ее использования, кроме как делать счастливыми. Я не могу быть настолько несправедливо неуверенной, чтобы сомневаться в продолжительности моего счастья, когда вижу, как автор его дарует довольство всем своим подопечным, и если бы он когда-нибудь перестал обращаться со мной с большей заботой, щедростью и привязанностью, чем я того заслуживаю, я была бы первым человеком, с которым он когда-либо обращался подобным образом. С тех пор как я вышла замуж, я никогда не слышала от него ни одного недоброго слова в чей-либо адрес, и не получала ни одного супружеского нахмуривания. Его щедрая привязанность, проявляющаяся в любви ко всем моим друзьям и желании найти любую возможность для моего общения с ними, очень любезна ко мне. Мы часто тешили себя надеждами часто видеть вас в Довер-стрит этой зимой; но увы, я узница в Аллерторпе, и худшая из узниц, заключенная в тюрьму немощами и плохим здоровьем».

«Мистер Монтегю отправился в парламент десять дней назад, к моему огорчению, но с моего одобрения. Я хотела, чтобы он поехал, и наполовину желала, чтобы он остался! Я знала, что его праведная звезда будет управлять его судьбой, поэтому я помогла ему надеть сапоги чести и отпустила его без ропота. Он оставил мне мою сестру, а где она, там будет и счастье... Нас не беспокоили никакие посетители с тех пор, как мистер М. уехал, и если бы вы могли видеть, насколько невежественны, насколько неловки, насколько абсурдны и насколько грубы большинство людей в этой стране, вы бы сочли это за удачу...»

«Я очень счастлива в одном: пьянство не проникает в наши стены; у нас не было ни одного человека, расстроенного спиртным с тех пор, как мы приехали, хотя у большинства бедных дам в их столовых было больше свиней, чем когда-либо было в их свинарниках...»

«Я полагаю, вы уже видели переводы Послания доктора Миддлтона к этому времени; прошу, скажите мне, что вы о них думаете».

“NIGHT THOUGHTS”

Герцогиня Портлендская 4 декабря пишет с большим раздражением о том, что некоторые из ее писем были потеряны. Она очень беспокоилась о здоровье своей матери, которая сильно страдала от судорог в желудке. Она просит Элизабет написать «видимое» [254] письмо, чтобы подбодрить леди Оксфорд, и добавляет: «Я радуюсь, что вам лучше. Надеюсь, вы перестали бегать и падать с лестницы. Вы читали «Ночные мысли»? Если да, то прошу вас, выскажите мне свое мнение о них».

[254] Часто личные письма вкладывались в конверты для миссис Элстоб, ученой дамы и писательницы, которая была тогда гувернанткой детей Портлендов. Леди Оксфорд была тогда в Булстроуде.

Доктор Юнг потерял свою любимую жену, пасынка и падчерицу годом ранее. Падчерица умерла от чахотки, вызванной горем из-за потери матери. Ее отчим возил ее за границу ради здоровья. Она умерла в Монпелье, и ей было отказано в христианском погребении фанатичными французами тех дней. Бедный доктор при помощи своего слуги вырыл ей могилу в поле, не получив ни от кого помощи. Может ли кто-нибудь удивляться мраку, пронизывающему поэму?

Пока герцогиня пишет миссис Монтегю, последняя пишет 5 декабря —

«Мадам, после того как я погрузилась в тупость от общества странного вида животного, называемого деревенским щеголем и остроумцем, насколько я непригодна для беседы с герцогиней Портлендской!»

A ROUÉ OF THE PERIOD

Затем она приступает к рисованию этого любопытного портрета деревенского щеголя —

«который не может достичь совершенства обезьяны, даже искусства подражания... Если бы вы видели, с каким трудом это животное пыталось имитировать ужимки щеголя, бойкость остроумца, пока он не стал отвратительным на вид и ужасным на слух, вы бы пожалели его! Он ходит как черепаха и болтает как сорока: благодаря снисходительности доброй матери и преимуществу деревенского воспитания, он сначала был клоуном, затем его отправили в Иннс-оф-Корт, где он впервые облачился в красный жилет и бархатные бриджи; затем в тщеславие. Этот легкомысленный спутник привел его в театр, где он демонстративно кокетничал с продавщицами апельсинов, которые вылечили его от bel-air (модной манеры) нюхать табак, укоротив его ноздри, став даже в его собственных глазах не очень привлекательной фигурой; он подумал, что Вакх, не критик в лицах, окажется в конце концов лучшим другом, чем Купидон: соответственно, он попал в компанию весельчаков, пока нехватка денег и нехватка вкуса не привели этого блудного сына, если не есть, то пить со свиньями. Он посещал тюрьмы не как утешитель, а как товарищ преступников; пожимал руки золотарю и ходил путями мусорщика; столь своеобразно его смирение, никто не вызывал его презрения. Наконец, потеряв деньги, подорвав здоровье и потеряв весь здравый смысл, данный природой, он вернулся в деревню, где все юноши низшего ранга, восхищаясь его опытом, подражая его качествам и копируя его манеры, выросли, некоторые пригодными для тюрьмы, другие для ссылки... Несмотря на все эти пороки и самые тошнотворные последствия их, все люди обращаются с ним вежливо!»

Мистер Монтегю пишет своей жене 9 декабря [255], и в нем он говорит —

«Завтра дело о ганноверских войсках [256] будет рассмотрено и принято, что является худшим из того, что когда-либо поступало в Палату, о чем я дам вам отчет в своем следующем письме и пришлю вам несколько брошюр, стоящих вашего прочтения об этом и о нынешнем положении дел».

Пиша снова из своего дома на Довер-стрит, Лондон, 20 декабря, он говорит —

«Во вторник мы встретились в Вестминстере, где Его Величество открыл сессию самой милостивой речью с трона, которую, я надеюсь, вы получили, так как адреса обеих Палат будут отправлены этой почтой. Вы легко поймете, к чему была направлена речь, и что адресами и лорды, и общины самым почтительным образом согласились принять 16 000 ганноверских войск на наше жалованье. Это было открыто признано лордом Картеретом [257] в Верхней палате и теми, кто внес предложение в Нижней. После дебатов, которые длились до времени между 10 и 11 часами вечера, наш адрес был принят большинством в 109 голосов, числа были 150 и 259. Этим ударом Англия стала провинцией Ганновера, бремя военной части ее управления уже переложено на нас (ибо кто скажет, когда мы избавимся от этого бремени?) или как скоро мы почувствуем дополнительную часть того же самого? Прежнее министерство никогда не пыталось сделать ничего подобного, и это показывает, что новое не остановится ни перед чем, чтобы рекомендовать себя королю, Дьявол у Мильтона, «одним прыжком перемахнул все границы»... Число тех, кто истинно любит свою страну, всегда было и всегда будет небольшим, и Святые еще никогда не правили Землей, и я верю, никогда не будут, но истинный патриотизм от этого не перестает быть добродетелью, и его приверженцы не должны оставлять своих усилий или падать духом, что бы ни случилось».

[255] Помните, что это дата по «старому стилю».

[256] Это было предложение оплачивать ганноверские войска английскими деньгами для помощи в войне.

[257] Впоследствии лорд Гранвиль, родился в 1690 году, умер в 1763 году. Государственный секретарь.

Трудно поверить, что деревенский аптекарь пустил кровь миссис Монтегю от головной боли в ее деликатном положении; но он сделал это, и поскольку тогда свирепствовала лихорадка, она подчинилась, хотя и сказала, что слышала, «что он выпустил жизнь из вен одиннадцати человек», так как эта болезнь не выносила «кровопускания»!

A BOLUS!

Мистер Туикросс, который был влюблен в Сару Робинсон, страдал от боли в горле, и она, соответственно, сама приготовила для него болюс по рецепту одной знакомой старой девы, размер которого встревожил миссис Монтегю. К счастью, его горло стало лучше, и он не использовал его, к облегчению миссис Монтегю, которая говорит —

«Если бы он проглотил его, я бы подумала, что в нем был любовный порошок, ибо он наговорил ей тысячу милых вещей с видом большой нежности, и действительно, если бы он принял болюс, я верю, никто не мог бы быть ближе к смерти ради дамы. Рецепт был дан ей древней девой, которая, сказав в своей печали, что все мужчины лжецы, подумала, что лучший способ вылечить их от порока лжи — это задушить их».

A WHITSTABLE HOY

Некоторые детали относительно перевозки товаров приведены в письме мистера Робинсона-старшего мистеру Монтегю 12 декабря, где говорится: «Дорогой сэр, я отправил в субботу на уитстаблском хое [258] «Тэлбот» две пары вальдшнепов и фазана, которые, надеюсь, вы получили».

[258] Каботажное судно.

В письме к мистеру Монтегю от 17 декабря его жена просит его,

«прошу, прикажите Гриффиту прислать мне «Жалобу, или Мысли о времени, смерти и дружбе» [259]... Меня просил один друг прочитать ее...»

«Наши мальчики [260] должны быть посажены на йоркский дилижанс через неделю, это будет их первый выход в мир, я желаю, чтобы щедрая леди Фортуна взяла их в свои руки. Джеки очень доволен, что вы умоляли его отца отправить его в Вестминстер. Они передают свое почтение».

[259] Преподобного Джеймса Херви, родился в 1714 году, умер в 1758 году.

[260] Ее три маленьких брата.

THE LORD CHANCELLOR

Мистер Монтегю все еще был задержан в Лондоне не только своими парламентскими обязанностями, но и судебным процессом в Канцлерском суде. Он пишет 21 декабря, сетуя на долгую разлуку «с пылким объектом своих желаний», но радуясь мысли, что доктор скоро даст ей разрешение присоединиться к нему в Лондоне. Этот отрывок проливает свет на судебные процессы того времени —

«Наше ходатайство, как мы ожидали, должно было быть заслушано сегодня, но лорд-канцлер, у которого, я думаю, гораздо больше дел, чем у любого одного человека, с которыми он может справиться как следует, имел так много ходатайств, что считается невозможным, чтобы оно было рассмотрено раньше завтрашнего дня, и может не состояться до начала следующего семестра. Часть времени его светлости сегодня занята его присутствием у короля, который приходит в Палату лордов, чтобы принять некоторые денежные законопроекты, во всем своем королевском величии и блеске. Вещи такого рода добавляют много хлопот, расходов и задержек в законе, особенно в Канцлерском суде. Если нас не заслушают завтра до полудня, я буду лишен помощи вашего брата [261], который был так добр, что приехал почтой из Кентербери в прошлое воскресенье специально для этого, и должен снова отправиться в то же место в полдень завтра... Сегодня Палата общин должна быть распущена до праздников, и говорят, что сессия закончится к началу марта. Оппозиция велась с большим духом и будет продолжаться после Рождества, как объявлено. Они намерены заставить новое министерство пробираться через еще большую грязь, хотя они уже прошли через многое. Они нажили себе больше врагов за короткое время пребывания у власти, чем лорд Орфорд за свое долгое правление, ибо они разоряют свою страну быстрее, чем он когда-либо, и эта позорная сделка с ганноверскими войсками, считается, была тем, на что он никогда бы не пошел. Несколько наших молодых членов значительно отличились своей оппозицией и показали, что нет недостатка в способностях и потенциале тех, кто так вероломно покинул их и дело свободы. Но никто не сделал это так выдающимся образом, как мистер Пит [262], который, по мнению многих, как и моему, является более великим человеком, чем те, с кем я когда-либо сидел, и если он сохранит свою честность, он будет передан потомству в самых прославленных характерах. Он по крайней мере равен, если не превосходит мистера Мюррея [263], который был введен в Палату специально для того, чтобы соперничать с ним, и который сделал это в первый же день своего вступления, сказав всё, что могло выдержать дело, таким хорошим образом, что никого не обидел, что заставляет меня верить, что он не будет служить министерству в рабской, грязной манере, как это делают другие генеральные прокуроры и солиситоры, но с большим достоинством для себя, если не с большей выгодой для их дела...»

«Надеюсь, вы вместе с этим получите размышления мистера Херви. Если «Характеристики» лорда Шефтсбери среди моих книг, Уэр привезет их вниз...»

«С большим удовольствием сообщаю вам, что леди Сэндвич [264] в субботу утром в 4 часа благополучно разрешилась от бремени сыном» [265].

[261] Томас Робинсон.

[262] Уильям Питт, 1-й граф Чатем, родился в 1708 году, умер в 1778 году; «великий простолюдин».

[263] Уильям Мюррей, 1-й граф Мэнсфилд, родился в 1705 году, умер в 1793 году.

[264] Жена 4-го графа Сэндвича, кузина мистера Монтегю.

[265] Джон, впоследствии 5-й граф Сэндвич.

В письме герцогине Портлендской 28 декабря, чтобы пожелать ей счастливого нового года, миссис Монтегю сообщает ей, что получила разрешение от доктора Сэндиса отправиться в сторону Лондона через две недели. Она говорит —

«Я буду двигаться так же медленно, как толстый труп в катафалке. Ваша светлость спрашивает меня, перестала ли я бегать и падать с лестницы; что касается первого, мои суетливые движения сильно испорчены, иногда я отпускала бездумный прыжок, который пронзал сердце старого управляющего мистера Монтегю, который так же честен, как «Трасти» в пьесе «Скорбь à la Mode». Мне говорят, что он никогда не слышал прыжка, который не отозвался бы стоном. Я так следила за своими передвижениями, что не спускалась по лестнице иначе как постепенно».

Следующий отрывок из письма миссис Доннеллан миссис Монтегю показывает цену, заплаченную за вышивку цветов, которая была очень популярна в это время на платьях. Она говорит —

«Я говорила с Дженни Клегг о вашем саке. Она всегда работает в соответствии с ценой, самая легкая отделка до самого низа натуральными цветами, говорит она, будет стоить 8 фунтов, а самая красивая — 12 фунтов, и между ними пропорционально. Я дала ей 4 гинеи за свой фартук, и она всегда берет три с половиной или четыре за отделку и обтачку ночного платья».

«Ночное платье» было тем, что мы назвали бы вечерним платьем сейчас.

A COOK

В письме к миссис Доннеллан проливается свет на того вечно важного функционера — повара. Поскольку этот человек требовался, миссис Доннеллан упомянула повара, который был у леди Селины Батерст. Миссис Монтегю пишет —

«Что касается того, что повар — ирландка, я думаю, это не может быть возражением для меня, кто предпочитает леди [266] из этой страны почти любой из нашей собственной; то, что она хорошая католичка, не так важно, но я думаю, будет неправильно брать ее, если леди Селина Батерст не скажет, что она хороший повар, ибо будь у нее все кардинальские добродетели, и не умей она делать фрикасе (sic) и хороший суп (sic), я не знала бы, что с ней делать. Я бы давала 15 фунтов в год очень хорошему повару, но если она не выше того, чтобы совершенствоваться, и я могла бы заставить ее пойти на королевскую кухню или в любую известную таверну, чтобы научиться кулинарии, я бы дала гинею или две за ее обучение, и я слышала, что в местах, которые я упоминаю, они берут человека на таких условиях. Полагаю, она будет готовить мясо в постные дни? Мне нравится характеристика этой женщины, при условии, что она переболела оспой, так как я не хотела бы иметь в доме никого, кто мог бы подвергнуть меня риску».

[266] Миссис Доннеллан была ирландкой.

Трое братьев Робинсонов были отвезены молодым мистером Эдвардом Картером в Йорк, посажены в дилижанс до Лондона и встречены Гриффитом, камердинером мистера Монтегю в Лондоне, мистер Монтегю принял их на Довер-стрит и отправил со слугой в Кентербери, по пути в Маунт-Моррис.

CHANCERY SUIT

28 декабря миссис Монтегю пишет своему мужу, что надеется отправиться в Лондон 9 января, и надеется совершить путешествие за десять или одиннадцать дней! Судебный процесс в Канцлерском суде был отложен до 13 января. Письмо Томаса Робинсона, выражающее сожаление о невозможности покинуть Кентские сессии, проходившие в Мейдстоне, содержит такой отрывок: «У меня уже есть два или три гонорара на этот день, и мне обычно везет быть занятым в каждом деле, что делает заработок за день значительным»... Он заканчивает тем, что передал свое краткое изложение дела Монтегю мистеру Фосетту, который, он уверен, воспользуется им лучше, чем он сам.

И так заканчивается 1742 год.

ГЛАВА V.

1743–4 — JOURNEY TO LONDON — LETTERS CHIEFLY FROM SANDLEFORD PRIORY, FROM BATH, AND FROM LONDON — THE DEATH OF HER CHILD.

1743

Наконец настал долгожданный день для миссис Монтегю и ее сестры, чтобы отправиться на юг. Мистер Картер, верный старый управляющий, настоял на том, чтобы ехать с ними вместо своего сына Эдварда, и описание его волнения и тревоги, выраженное его словами, очень характерно. Прибыв в Донкастер 8 января, миссис Монтегю пишет своему мужу и матери, заявляя, что не могла сделать этого раньше, так как это была первая южная почта, которую она встретила.

THE FLOODS

Письмо к ее матери датировано —

“Doncaster, Saturday the 8,

“(January).

«Дорогая мадам,

«Я прибыла сюда сегодня вечером, не испытав никаких неудобств или усталости за весь мой путь. В четверг в Лиминг-лейн [267] нас встретил посланник от капитана Туикросса, чтобы сказать нам, что воды вышли из берегов в Боро-Бридж и что мы не можем их пройти, поэтому я обратилась к моему проводнику, мистеру Картеру, а мудрый человек, безусловно, никогда не бывает вне своей стихии. Он сказал мне, что я могу поехать в Кирби-Хилл и там получить теплый ночлег, хотя и не элегантный; что, по его мнению, было бы так же хорошо, как возвращаться назад. Что касается меня, я заверила его, что предпочла бы, чтобы моя постель была набита пухом, чем моя подушка — заботами и разочарованием, и согласилась ехать дальше в место, которое он упомянул, а затем послать гонца, чтобы узнать, спали ли воды. Голубь вернулся с оливковой ветвью, и мы отправились к берегу [268], чтобы предотвратить страх (ибо опасности не было), мы сели в лодку и проплыли через сады мистера Уильямсона, его меланхоличные тисы просто показывали свои формальные головы над водой. Сам он, тоже меланхоличная тень, был почти в таком же плохом положении, ибо вода доходила прямо до его двери, так что он не мог получить никакого развлечения от остального мира, кроме того, что видел из окон. Мы благополучно высадились у дверей гостиницы. Дилижанс проехал через воду, не намочив внутри, и мы все радовались, что больше боялись, чем пострадали. Мистер Картер в своей заботе часто просил меня быть мужественной; так как не было повода для этого, я не могла быть опозорена из-за его отсутствия: с самого начала нашего пути я была не менее развлечена, чем охраняема им, он действительно играл роль сэра Роджера де Коверли всю дорогу; его доброжелательное сердце разрывается на такие честные и ласковые выражения, вы бы подумали, что он разговаривает со своей семьей, где бы он ни был; у «Дуба» он, я видела, пожимал руку каждому существу. Я остановилась, чтобы поговорить со слугой миссис Йорк, которая встретила нас с ее комплиментами, и могла слышать, как мистер Картер хвалит крепкое пиво, благодарит хозяина, желает много хорошего мальчику, который набивал рот хлебом с маслом, благодарит Небеса за хорошую погоду и хвалит дорогу, всё на одном дыхании. У гостиницы лорда Каслкомера он останавливался, чтобы лошади поели, он произнес своего рода молитву над этим, молясь, чтобы это укрепило их до конца пути, затем он превозносил гостиницу, хозяина и его жену, не забывая «маленькую девочку», которая стояла у ворот: всю дорогу, что мы ехали в лодке, он хвалил лодочников больше, чем завистливый человек сделал бы Христофора Колумба за исследование неизвестных земель; в Боро-Бридж он произнес похоронную элегию мистера Манна, но чтобы не обидеть живых ради мертвых, он сказал самые красивые вещи хозяйке, самые вежливые вещи ее дочерям, самые почетные вещи о ее сыне и самые любезные вещи горничной, которые я когда-либо слышала в своей жизни. В Аберфорте он был не менее добр к каждому существу и не менее снисходителен ко всему, и он остается таким же до сих пор, и я не сомневаюсь, что он будет сэром Роджером де Коверли до конца пути. Я действительно довольна размышлениями, и хотя я не вижу всего с его точки зрения, я восхищена его счастьем, подобно пчеле, он собирает мед с каждого цветка, нет, сорняка, которые для обычного вкуса не имеют совершенства. Я хотела бы, чтобы я могла думать обо всем человечестве так же хорошо, как он; но он заслуживает того, чтобы думать о нем лучше. Доброжелательность построена так сильно на вере, что те, кто очень плохо думает о людях в целом, никогда не сделают им много добра, ибо услуга часто возникает из доверия, а мы не можем доверять тем, кому не осмеливаемся верить».

[267] Лиминг-лейн, станция в 218 милях от Лондона.

[268] Боро-Бридж находится на реке Ур.

A FAITHFUL STEWARD

Конец этого письма утерян. Мистер Монтегю, будучи не в состоянии из-за судебного процесса в Канцлерском суде встретить свою жену, отправил слугу по имени Гриффит, но тот, заболев на раннем этапе пути, поручил другому человеку встретить ее. Здесь встречается очень почтительное и ласковое письмо к мистеру Монтегю, но слишком длинное для включения. Мистер Картер, проводив их благополучно до Лестера, оставил их там, где у Сары Робинсон случился приступ болезни, который задержал их на день. Когда им стало лучше, они продолжили путь через Харборо, Ньюпорт-Пагнелл, Данстейбл и т. д. до Довер-стрит, Лондон.