«Английские черты»

К тому же, это они делают Англию той сокровищницей и музеем, которой она является; кто собирает и защищает произведения искусства, вырванные из горящих городов и революционных стран и привезенные сюда со всего мира. Я с уважением смотрю на дома шести, семи, восьмисотлетней давности или, как Уорикский замок, девятисотлетней. Я простил высокие парковые заборы, когда увидел, что, помимо ланей и фазанов, они сохранили Арундельские мраморы, галереи Таунли, библиотеки Говардов и Спенсеров, Уорикские и Портлендские вазы, саксонские рукописи, монастырскую архитектуру, тысячелетние деревья и породы скота, вымершие в других местах. В этих поместьях, после того как безумие войны и разрушения немного утихает, антиквар находит самый хрупкий римский кувшин или рассыпающуюся египетскую мумию, без единого нового слоя пыли, сохраняя серию истории нетронутой и ожидая своего интерпретатора, который обязательно придет. Эти лорды — казначеи и библиотекари человечества, занятые своей гордостью и богатством этой функцией.

Тем не менее, у британских герцогов были и другие дела. Джордж Лаудон, Квинтини, Эвелин научили их разбивать сады. Артур Янг, Бейкуэлл и Мечи сделали их сельскохозяйственными. Шотландия была лагерем до дня Каллодена. Герцоги Атолл, Сазерленд, Баклю и маркиз Бредалбейн ввели культуру рапса, овцеводство, пшеницу, дренаж, посадку лесов, искусственное пополнение озер и прудов рыбой, аренду охотничьих угодий. Против крика старых арендаторов и сочувствующего крика английской прессы они выкорчевывали и сажали заново, и теперь шесть миллионов человек живут, и живут лучше на той же земле, которая кормила три миллиона.

Английские бароны в любой период были храбрыми и великими, согласно оценке и мнению своего времени. Величественные старые залы, разбросанные по всей Англии, являются немыми поручителями статуса и широкого гостеприимства их древних лордов. Шекспировские портреты доброго герцога Хамфри, Уорика, Нортумберленда, Тальбота были нарисованы в строгом соответствии с традициями. Набросок графа Шрусбери из-под пера архиепископа Паркера времен королевы Елизаветы; автобиография лорда Герберта Чербери; письма и эссе сэра Филипа Сидни; анекдоты, сохраненные антикварами Фуллером и Коллинзом; некоторые проблески интерьеров благородных домов, которыми мы обязаны Пипсу и Эвелину; детали, которые записывают или подсказывают маски Бена Джонсона (исполненные в Кенилворте, Олторпе, Белвуаре и других благородных домах); вплоть до отрывков Обри из жизни Гоббса в доме графа Девона — это благоприятные картины романтического стиля манер. Пенсхерст все еще сияет для нас, и его рождественские пиры, «где горят не бревна, а люди». В Уилтон-хаусе была написана «Аркадия» среди бесед с Фулком Гревиллом, лордом Бруком, человеком не вульгарного ума, как объявляют его собственные стихи. Я должен считать замок Ладлоу честным домом, для которого был написан «Комус» Мильтона, и компания была благородно воспитана, исполнив его со знанием и сочувствием. В списке дворян встречаются поэты, философы, химики, астрономы, а также люди твердых добродетелей и высоких чувств; часто они были друзьями и покровителями гениев и знаний, и особенно изящных искусств; и в этот момент почти каждый великий дом имеет свою роскошную картинную галерею.

Конечно, у этого великолепного зрелища есть и другая сторона. Каждая победа была поражением партии, которая была лишь немногим менее достойной. Замки — гордые вещи, но безопаснее всего находиться снаружи них. Война — грязная игра, и все же война — не самая худшая часть аристократической истории. В более поздние времена, когда барон, воспитанный только для войны, с мозгами, парализованными желудком, оказывался без дела дома, он становился толстым и распутным, и жалким животным. Граммон, Пипс и Эвелин показывают те притоны, в которые король и двор отправлялись в поисках удовольствий. Проституток, взятых из театров, делали герцогинями, их бастардов — герцогами и графами. «Молодые люди сидели наверху, старые серьезные лорды были не в фаворе». Дискурс, который вели с ним спутники короля, был «бедным и пенистым». Ни один человек, который дорожил своей головой, не мог делать то, что эти собутыльники фамильярно делали с королем. В логической последовательности этих достойных пиров Пипс может рассказать о нищенских уловках, к которым был сведен король, который не мог найти бумагу на своем столе совета, и «никаких платков» в своем гардеробе, «и только три ленты на шее», и галантерейщик и торговец канцелярскими товарами были в убытке и отказывались доверять ему, а пекарь больше не приносил хлеба. Тем временем Ла-Манш был очищен, а Лондону угрожал голландский флот, укомплектованный также английскими моряками, которые, будучи годами обмануты королем в оплате, завербовались к врагу.

Переписка Селвина в правление Георга III раскрывает гниль в аристократии, которая угрожала разложить государство. Сикофанство и продажа голосов и чести за место и титул; распутство, азартные игры, контрабанда, взяточничество и мошенничество; насмешка над детской неосторожностью ссориться с десятью тысячами в год; отсутствие идей; великолепие титулов и апатия нации поучительны и заставляют читателя остановиться и исследовать твердые границы, которые ограничивали эти пороки горсткой богатых людей. В правление Георга IV дела, кажется, не улучшились, и гнилой развратник, спускаемый из окна по наклонной плоскости в свою карету, чтобы подышать воздухом, был скандалом для Европы, который дурная слава его королевы и его семьи ничем не могла исправить.

При нынешнем правлении считается, что идеальное приличие двора положило конец грубым порокам аристократии; однако азартные игры, скачки, пьянство и любовницы тянут их вниз, и демократ все еще может собрать скандалы, если захочет. Мрачных анекдотов предостаточно, подтверждающих сплетни последнего поколения герцогов, обслуживаемых судебными приставами, со всем их серебром в залоге; о великих лордах, живущих за счет показа своих домов; и о старике, которого возят в кресле из комнаты в комнату, пока его покои показывают посетителю за деньги: о разоренных герцогах и графах, живущих в изгнании из-за долгов. Исторические имена Бекингемов, Бофоров, Мальборо и Хертфордов не приобрели нового блеска, и время от времени вспыхивают более темные скандалы, зловещие, как новые главы, добавленные при Орлеанской династии к «Causes Célèbres» во Франции. Даже пэры, которые являются людьми достойными и общественно активными, застигнуты врасплох и смущены своими огромными расходами. Почтенный герцог Девоншир, желающий быть Меценатом и Лукуллом своего острова, как сообщается, сказал, что не может жить в Чатсуорте больше одного месяца в году. Их многочисленные дома съедают их. Они не могут продать их, потому что они в майорате. Они не сдадут их в аренду ради гордости, но держат их пустыми, проветриваемыми, а территорию подстриженной и ухоженной, ценой в четыре или пять тысяч фунтов в год. Расходы в значительной части идут на слуг, во многих домах превышающих сотню.

Большинство из них виновны только в праздности, которая, поскольку растрачивает такую огромную силу блага, имеет вред преступления. «Они могли бы быть маленькими Провидениями на земле, — сказал мой друг, — а они, по большей части, жокеи и франты». Кэмпбелл говорит: «Знакомство с знатью я никогда не мог поддерживать. Это требует жизни в праздности, одевании и посещении их вечеринок». Я полагаю также, что чувство самоуважения вытесняет образованных людей из этого общества, как будто дворянин медленно усваивает уроки времени и не научился скрывать свою гордость положением. Человек остроумный, который также является одной из знаменитостей богатства и моды, признался своему другу, что не может войти в их дома, не почувствовав, что они великие лорды, а он низкий плебей. С племенем артистов, включая музыкальное племя, патрицианское высокомерие не идет ни на какие условия, а исключает их. Когда Джулия Гризи и Марио пели в домах герцога Веллингтона и других грандов, между певцом и компанией была натянута лента.

Когда каждый дворянин был солдатом, их тщательно воспитывали для великой личной доблести. Образование солдата — дело более простое, чем образование графа в девятнадцатом веке. И это преследовалось очень серьезно; они были экспертами во всех видах верховой езды, вплоть до самых опасных практик, и это вплоть до воцарения Вильгельма Оранского. Но более серьезные люди, по-видимому, готовили своих сыновей к гражданским делам. Елизавета распространила свою мысль на будущее; и сэр Филип Сидни в своем письме к брату, а также Мильтон и Эвелин дали простой и сердечный совет. Уже тогда английский дворянин и сквайр готовились к карьере сельского джентльмена и его мирным расходам. Они ездили из города в город, изучая рецепты приготовления духов, сладких порошков, помандер, противоядий, собирая семена, драгоценные камни, монеты и всякие диковинки, готовясь к частной жизни впоследствии, в которой они должны были находить удовольствие в этих развлечениях.

Все преимущества, данные для освобождения молодого патриция от интеллектуального труда, конечно, ошибочны. «В университете дворяне освобождаются от публичных упражнений для получения степени и т. д., благодаря чему они получают степень, называемую почетной. В то же время сборы, которые они должны платить за зачисление и по всем другим случаям, намного выше». Фуллер записывает «наблюдение иностранцев, что англичане, делая своих детей джентльменами раньше, чем они становятся мужчинами, делают так, что они редко становятся мудрыми людьми». Это баловство оправдывает горькое оправдание доктора Джонсона первородства: «что оно делает только одного дурака в семье».

Революция в обществе достигла этого класса. Великие силы индустриального искусства не имеют исключения по имени или крови. Инструменты нашего времени, а именно пар, корабли, печать, деньги и народное образование, принадлежат тем, кто может ими пользоваться; и их эффект заключается в том, что преимущества, когда-то ограниченные людьми из семей, теперь открыты для всего среднего класса. Дорога, которую величие прокладывает для своей кареты, труд может проехать в своей телеге.

Это становится все более очевидным с каждым днем, но я думаю, что это верно на протяжении всей английской истории. Английская история, мудро прочитанная, есть оправдание ума этого народа. Здесь, наконец, были климат и условия, благоприятные для рабочей способности. Кто теперь будет работать и дерзать, тот будет править. Это хартия, или чартизм, который провозгласили туманы, моря и дожди — что интеллект и личная сила должны создавать закон; что индустрия и административный талант должны управлять; что труд должен носить корону. Я знаю, что не это, а что-то другое выдается за таковое. Фикция, которой одинаково тешат себя дворянин и сторонний наблюдатель, заключается в том, что первый ведет непрерывный род от нормандцев и поэтому восемьсот лет не работал. Все семьи новые, но имя старое, и они заключили завет со своими воспоминаниями не тревожить его. Но анализ пэрства и джентри показывает быстрый упадок и вымирание старых семей, постоянное пополнение их новой кровью. Двери, хотя и демонстративно охраняемые, на самом деле открыты, и отсюда сила взятки. Все барьеры для ранга только разжигают жажду и увеличивают приз. «Теперь, — сказал Нельсон, готовясь к битве, — пэрство или Вестминстерское аббатство!» «У меня не осталось иллюзий, — сказал Сидни Смит, — кроме архиепископа Кентерберийского». «Юристы, — сказал Берк, — лишь перелетные птицы в этой Палате общин», а затем добавил с новой фигурой: «у них есть свой лучший якорь в Палате лордов».

Еще один шаг, который был сделан, проявляется в исчезновении геральдики. В то время как привилегии дворянства переходят к среднему классу, значок дискредитируется, а титулы лордства становятся затхлыми и обременительными. Я удивлен, что здравомыслящие люди еще не проявили нетерпения к ним. Они принадлежат, вместе с париками, пудрой и алыми камзолами, к более ранней эпохе и могут быть выгодно переданы, вместе с краской и татуировкой, сановникам Австралии и Полинезии.

Множество англичан, получивших образование в университетах, воспитанных в их обществе с манерами, способностями и дарами судьбы, каждый день противостоят пэрам на равных и опережают их, как часто бывает, в гонке за честью и влиянием. Этот образованный класс велик и постоянно расширяется. Подсчитано, что с титулами и без них в Лондоне насчитывается семьдесят тысяч таких людей, которые составляют то, что называется высшим обществом. Они не могут закрыть глаза на тот факт, что нетитулованная знать обладает всей властью без неудобств, присущих рангу, и богатый англичанин путешествует по миру в наши дни, извлекая больше, чем все преимущества, которыми мог бы командовать сильнейший из его королей.

ГЛАВА XII. — УНИВЕРСИТЕТЫ.

Из британских университетов Кембридж имеет самые прославленные имена в своем списке. В наши дни он также имеет преимущество перед Оксфордом, насчитывая среди своих выпускников большее число выдающихся ученых. Я сожалею, что у меня был только один день, чтобы увидеть часовню Королевского колледжа, красивые лужайки и сады колледжей и нескольких его студентов в мантиях.

Но я воспользовался несколькими повторными приглашениями в Оксфорд, где у меня были рекомендации к доктору Добини, профессору ботаники, и к королевскому профессору богословия, а также к ценному другу, члену Ориэль-колледжа, и отправился туда в последний день марта 1848 года. Я был гостем моего друга в Ориэль, жил рядом с этим колледжем и пользовался университетским гостеприимством.

Мои новые друзья показали мне свои монастыри, Бодлианскую библиотеку, галерею Рэндольфа, Мертон-холл и остальное. Я видел несколько верных, высокомыслящих молодых людей, некоторые из них в настроении приносить жертвы ради душевного спокойствия — тема, конечно, по которой у меня не было советов. Их привязчивые и общительные манеры сразу напомнили мне привычки наших кембриджских людей, хотя я приписывал этим англичанам преимущество в их уверенных и отточенных манерах. Залы богаты дубовыми панелями и потолками. Портреты основателей висят на стенах; столы блестят серебром. Юноша вышел к верхнему столу и произнес древнюю форму молитвы перед едой, которая, я полагаю, использовалась здесь веками: Benedictus benedicat; benedicitur, benedicatur.

Любопытным доказательством английского обычая или их добродушия является то, что этих молодых людей запирают каждую ночь в девять часов, и швейцар каждого зала обязан называть имя любого опоздавшего студента, который допущен после этого часа. Еще более показателен тот факт, что из двенадцати сотен молодых людей, включающих самых энергичных представителей аристократии, дуэли никогда не случалось.

Оксфорд стар, даже по английским меркам, и консервативен. Его основы восходят к Альфреду и даже к Артуру, если, как утверждается, у друидов Pheryllt здесь была семинария. В правление Эдуарда I, как утверждается, здесь было тридцать тысяч студентов; и тогда было основано девятнадцать благороднейших фундаций. Чосер нашел его таким же твердым, как если бы он стоял всегда; и он в британской истории богат великими именами, школой острова и связью Англии с учеными Европы. Сюда с восторгом приехал Эразм в 1497 году. Альберикус Джентилис в 1580 году был поддержан и содержался университетом. Альберт Аласки, знатный поляк, князь Сирадский, посетивший Англию, чтобы полюбоваться мудростью королевы Елизаветы, был развлечен театральными представлениями в трапезной Крайст-черч в 1583 году. Исаак Казобон, приехавший от Генриха IV Французского по приглашению Якова I, был принят в колледж Крайст-черч в июле 1613 года. Я видел Эшмоловский музей, куда Элиас Эшмол в 1682 году прислал двенадцать телег редкостей. Здесь действительно была Олимпия всех игр и героев Энтони Вуда и Обри, и каждый дюйм земли имеет свой блеск. Ибо «Athenæ Oxonienses» Вуда, или календарь писателей Оксфорда за двести лет, — это живая летопись английских манер и заслуг, и такой же национальный памятник, как «Пилигримы» Пёрчаса или «Регистр» Хансарда. Со всех сторон Оксфорд дышит возрастом и авторитетом. Его ворота закрываются сами собой от современных инноваций. Он все еще управляется статутами архиепископа Лода. Книги в Мертонской библиотеке до сих пор прикованы к стене. Здесь, 27 августа 1660 года, «Pro Populo Anglicano Defensio» и «Иконокласт» Джона Мильтона были преданы огню. Я видел школьный двор или четырехугольник, где в 1683 году Конвокация приказала публично сжечь «Левиафан» Томаса Гоббса. Я не знаю, слышал ли этот ученый орган еще о Декларации независимости Америки, или не удерживает ли птолемеевская астрономия свои позиции против новинок Коперника.

Сколько сыновей, почти столько же благодетелей. Обычное дело для дворянина, или, по сути, почти для каждого богатого студента, при уходе из колледжа оставить после себя какой-то предмет серебра; и дары всех стоимостей, от зала, или стипендии, или библиотеки, до картины или ложки, постоянно накапливаются в течение столетия. Мой друг доктор Дж. рассказал мне следующий анекдот. В коллекции сэра Томаса Лоуренса в Лондоне были картоны Рафаэля и Микеланджело. Этот бесценный приз был предложен Оксфордскому университету за семь тысяч фунтов. Предложение было принято, и комитет, занимавшийся этим делом, собрал три тысячи фунтов, когда среди других друзей они зашли к лорду Элдону. Вместо ста фунтов он удивил их, вписав свое имя на три тысячи фунтов. Они сказали ему, что теперь легко соберут остаток. «Нет, — сказал он, — ваши люди, вероятно, уже внесли все, что могли; я могу так же легко дать остальное»: и он отозвал свой чек на три тысячи и выписал на четыре тысячи фунтов. Я видел всю коллекцию в апреле 1848 года.

В Бодлианской библиотеке доктор Бандинел показал мне рукописного Платона, датированного 896 годом н.э., привезенного доктором Кларком из Египта; рукописного Вергилия того же века; первую Библию, напечатанную в Майнце (я полагаю, в 1450 году); и дубликат той же, в которой не хватало около двадцати страниц в конце. Но однажды, будучи в Венеции, он купил комнату, полную книг и рукописей — каждый клочок и фрагмент — за четыре тысячи луидоров, и велел консулу запереть и опечатать двери. Приступая впоследствии к изучению своей покупки, он нашел двадцать недостающих страниц своей Майнцской Библии в идеальном порядке; привез их в Оксфорд вместе с остальной частью своей покупки и поместил их в том; но испытывает слишком большой трепет перед Провидением, которое проявляется и в библиографии, чтобы позволить воссоединенным частям быть переплетенными заново. Старейшее здание здесь на двести лет моложе хрупкой рукописи, привезенной доктором Кларком из Египта. Никакая свеча или огонь никогда не зажигаются в Бодлиане. Ее каталог — стандартный каталог на столе каждой библиотеки в Оксфорде. В каждом отдельном колледже они подчеркивают красными чернилами в этом каталоге названия книг, содержащихся в библиотеке этого колледжа — теория заключается в том, что в Бодлиане есть все книги. Эта богатая библиотека потратила за последний год (1847) на покупку книг 1668 фунтов стерлингов.

Логичные англичане тренируют ученого так же, как тренируют инженера. Оксфорд — это греческая фабрика, как Уилтонские мельницы ткут ковер, а Шеффилд точит сталь. Они знают пользу репетитора, как знают пользу лошади; и они извлекают наибольшее количество пользы из обоих. Читающих студентов держат жесткой ходьбой, жесткой ездой и размеренным питанием и питьем в лучшей форме, и за два дня до экзамена не работают, а бездельничают, ездят или бегают, чтобы быть свежими в день университетского судного дня. Семь лет проживания — теоретический период для степени магистра. На самом деле это давно уже три года проживания и четыре года ожидания. Эти «три года» составляют около двадцати одного месяца в общей сложности.

«Все расходы, — говорит профессор Сьюэл, — на обычное обучение в колледже в Оксфорде составляют около шестнадцати гиней в год». Но это правдоподобное утверждение может обмануть читателя, не знакомого с тем фактом, что основное обучение, на которое полагаются, — это частное репетиторство. А расходы на частное репетиторство оцениваются от 50 до 70 фунтов в год, или 1000 долларов за весь курс в три с половиной года. В Кембридже 750 долларов в год — это экономно, а 1500 долларов — не экстравагантно.

Количество студентов и резидентов, достоинство властей, ценность фундаций, история и архитектура, известное сочувствие всей Британии к тому, что там делается, оправдывают посвящение учебе студента, такое, какое нелегко найти в Америке, где колледж первокурсником наполовину подозревается в незначительности в масштабе рядом с торговлей и политикой. Оксфорд — это маленькая аристократия сама по себе, достаточно многочисленная и достойная, чтобы стоять в одном ряду с другими сословиями королевства; и где славу и светское продвижение можно получить за учебу, и в направлении, которое имеет единодушное уважение всех образованных наций.

Эта аристократия, конечно, восполняет свои собственные потери; заполняет места, по мере их освобождения, из числа студентов. Количество стипендий в Оксфорде — 540, в среднем 200 фунтов в год, с проживанием и питанием в колледже. Если бы молодому американцу, любящему знания и стесненному бедностью, предложили дом, стол, прогулки и библиотеку в одном из этих академических дворцов и тысячу долларов в год, пока он желает оставаться холостяком, он бы танцевал от радости. И все же эти молодые люди, так счастливо устроенные и получающие плату за чтение, нетерпеливы к своим немногим проверкам, и многие из них готовятся отказаться от своих стипендий. Они содрогались при мысли об умирании в качестве члена колледжа и указывали мне на парализованного старика, которому помогали войти в зал. Поскольку количество студентов в Оксфорде всего около 1200 или 1300, и многие из них никогда не являются конкурентами, шанс на получение стипендии очень велик. Доход девятнадцати колледжей оценивается в 150 000 фунтов в год.

Эффект этой муштры — радикальное знание греческого и латыни, и математики, а также солидность и вкус английской критики. Какая бы удача ни была в той или иной награде, капитан Итона может писать латинские длинные и короткие стихи, может превратить «Court-Guide» в гекзаметры, и несомненно, что старший классик может правильно цитировать из «Corpus Poetarum» и критически образован во всех гуманитарных науках. Греческая эрудиция существует на Исиде и Кэме, независимо от того, правильно ли ранжирован человек из Мод или человек из Брейзен-Ноуз; атмосфера наполнена греческими знаниями; вся река достигла определенной высоты и убивает весь тот рост сорняков, который убивает эта Кастальская вода. Английская природа принимает культуру благосклонно. Так думал Мильтон. Она облагораживает норманна. Доступ к греческому уму поднимает его стандарт вкуса. У него достаточно о чем думать, и, если он не импульсивной натуры, он не склонен к письму или речи из-за полноты своего ума и новой строгости своего вкуса. Великую молчаливую толпу чистокровных греков, всегда известную как окружающую его, английский писатель не может игнорировать. Они подрезают его ораторские выступления и заостряют его перо. Отсюда стиль и тон английской журналистики. Люди научились точности и пониманию, логике и темпу, или скорости работы. У них есть выносливость, выдержка, дыхание. Когда рождаются с хорошей конституцией, они делают эти эвпептические учебные мельницы, чугунных людей, dura ilia, чьи способности к исполнению сравнимы с нашими, как паровой молот с музыкальной шкатулкой; — Коки, Мэнсфилды, Селдены и Бентли, и когда случается, что превосходный мозг сажает всадника на эту восхитительную лошадь, мы получаем тех хозяев мира, которые сочетают высочайшую энергию в делах с высшей культурой.

Те, кто воспитывался в Итоне, Харроу, Регби и Вестминстере, утверждают, что общественные настроения в каждой из этих школ высокопарны и мужественны; что на их игровых площадках повсеместно восхищаются мужеством, презирают подлость, поощряются мужественные чувства и благородное поведение; что неписаный кодекс чести воздает избалованному ребенку ранга и ребенку выскочки-богатства беспристрастную справедливость, вычищает их глупость из обоих и делает все, что можно сделать, чтобы сделать их джентльменами.

Опять же, в университетах утверждается, что все идет на формирование того, что Англия ценит как цветок своей национальной жизни — хорошо образованного джентльмена. Немец Хубер, описывая своим соотечественникам атрибуты английского джентльмена, откровенно признает, что «в Германии у нас нет ничего подобного. Джентльмен должен обладать политическим характером, независимым и публичным положением или, по крайней мере, правом на его принятие. Он должен обладать средним достатком, либо своим собственным, либо в своей семье. Он также должен обладать физической активностью и силой, недостижимыми при нашей сидячей жизни в государственных учреждениях. Раса английских джентльменов представляет собой вид мужественной силы и формы, больше нигде не встречающийся среди равного числа людей. Ни одна другая нация не производит такой запас. И в Англии он ухудшился. Университет — это решительная презумпция в пользу любого человека. И настолько выдающиеся члены, что взгляд на календари покажет, что во всем мире нельзя быть в лучшей компании, чем в книгах одного из крупных колледжей Оксфорда или Кембриджа».

Эти учебные заведения — привилегированные школы для высших классов, а не для бедных. Полезное здесь отвергается. Определение публичной школы звучит так: «школа, исключающая все, что могло бы подготовить человека к работе за прилавком».

Безусловно, основы были извращены. Оксфорд, по богатству равный нескольким небольшим европейским государствам, закрывает доступ к лекциям, которые были сделаны «общедоступными для всех желающих»; нецелевым образом расходует доходы, завещанные тем юношам, «кто наиболее пригоден в силу своих способностей, бедности и прилежания»; здесь процветает грубый фаворитизм; многие кафедры и стипендии превращены в места для безделья; и весьма вероятно, что университет сумеет противостоять и нейтрализовать угрозу парламентского расследования; несомненно, их знания устарели, но у Оксфорда есть и свои достоинства, и я нашел здесь подтверждение национальной верности и основательности. Те знания, которые они ценят, они имеют и передают. Будь то в ходе обучения или косвенно, будь то с помощью репетитора-натаскивателя или экзаменаторов с их призами и именными стипендиями, образование в соответствии с английским представлением о нем достигается. Я просмотрел экзаменационные работы 1848 года на различные стипендии и должности — Ласби, Хертфорд, Дин-Айрленд и Университетскую (копии которых любезно предоставил мне профессор греческого языка), содержащие задания, с которыми многие конкурсанты успешно справились, и я полагаю, что они оказались бы слишком суровым испытанием для кандидатов на степень бакалавра в Йеле или Гарварде. И, в целом, здесь было доказательство более глубокого изучения в заданных направлениях, и знания, которые якобы должны были быть переданы, действительно передавались. Оксфорд ежегодно выпускает двадцать или тридцать весьма способных людей и три-четыре сотни хорошо образованных.

Диета и суровые физические упражнения обеспечивают определенный запас старой нордической силы. Франт будет драться и в критических обстоятельствах сыграет мужскую роль. Глядя на этих юношей, я полагал, что уже вижу преимущество в силе, цвете лица и общих привычках по сравнению с их сверстниками в американских колледжах. Несомненно, большая часть силы и блеска студентов-книжников является лишь конституциональной или гигиенической. При более закаленном образе жизни и решительной гимнастике, при пяти милях дополнительной ходьбы, или пяти унциях меньшего потребления пищи, или при верховой езде и галопе по двадцать миль в день, при катании на коньках и гребных состязаниях американец пришел бы к столь же крепкому телосложению и бодрому, веселому тону. Я бы с готовностью признал эти преимущества, которые легко приобрести, если бы не обнаружил также, что они читают лучше нас и пишут лучше.

Английское богатство, направленное на их школьное и университетское обучение, способствует систематическому чтению лучших авторов и в конечном итоге пониманию того, как на самом деле обстоят дела, о которых они пишут: в то время как памфлетист или журналист, читающий ради аргумента для партии, или читающий, чтобы писать, или, во всяком случае, ради какой-то побочной цели, навязанной им, вынужден читать поверхностно и фрагментарно. Карл I говорил, что понимает английское право настолько, насколько его должен понимать джентльмен.

Затем у них есть доступ к книгам; богатые библиотеки, собранные в каждом из многих тысяч домов, дают преимущество, недостижимое для юноши в этой стране, если подумать, насколько больше и лучше может узнать ученый, который, едва услышав о книге, может обратиться к ней, чем тот, кто годами находится в поиске и читает второсортные книги, потому что не может найти лучшие.

Опять же, большое количество образованных людей поддерживают друг друга на высоком уровне. Привычка встречаться с начитанными и знающими людьми учит искусству исключения и отбора.

Университеты, конечно, враждебны гениям, которые, видя и используя собственные пути, дискредитируют рутину: подобно тому как церкви и монастыри преследуют юных святых. И все же мы все посылаем наших сыновей в колледж, и, даже если он гений, он должен попытать счастья. Университет должен быть ретроспективным. Ветер, задающий направление флюгерам на всех его башнях, дует из древности. Оксфорд — это библиотека, и профессора должны быть библиотекарями. И я бы скорее подумал о ссоре с привратником за то, что он не возвеличивает свою должность враждебными вылазками на улицу, подобно губернатору Керчи или Кинбурна, чем о ссоре с профессорами за то, что они не восхищаются юными неологами, которые дергают за бороды Евклида и Аристотеля, или за то, что они сами не пытаются заполнить свои пустые полки как оригинальные авторы.

Легко критиковать колледжи, и колледж, если мы подождем, возьмет свое. Гений существует и там, но не откликнется на призыв комитета Палаты общин. Он редок, ненадежен, эксцентричен и скрытен. Англия — страна смешения и сюрпризов, и когда вы решите, что университеты умирают, из самого сердца Оксфорда исходит поэтическое влияние, чтобы формировать мнения городов, строить их дома так же просто, как птицы свои гнезда, придавать правдивость искусству и очаровывать человечество, как это всегда делает призыв к моральному порядку. Но помимо этого восстанавливающего гения, лучшая поэзия Англии этой эпохи, в старых формах, исходит от двух выпускников Кембриджа.

ГЛАВА XIII. — РЕЛИГИЯ.

Ни один народ в наши дни не может быть объяснен через свою национальную религию. Они не чувствуют ответственности за нее; она лежит далеко за пределами их самих. Их верность истине, их труд и расходы покоятся на реальных основаниях, а не на национальной церкви. И английская жизнь, очевидно, не вырастает из Афанасьевского символа веры, или Статей, или Евхаристии. С религией дело обстоит так же, как с браком. Юноша женится в спешке; впоследствии, когда его ум открывается для понимания смысла жизненного поведения, его спрашивают, что он думает об институте брака и о правильных отношениях между полами. «Мне было бы многое сказать, — мог бы ответить он, — если бы вопрос был открыт, но у меня жена и дети, и для меня всякий вопрос закрыт». В варварские дни нации формируется или заимствуется некий культ; строятся алтари, платятся десятины, рукополагаются священники. Образование и расходы страны принимают это направление, и когда приходят богатство, утонченность, великие люди и связи с миром, ее благоразумные мужи говорят: зачем бороться с судьбой или поднимать эти абсурды, которые теперь стали горой? Лучше найти какую-нибудь нишу или щель в этой каменной горе, которую религиозные века высекли и изваяли, чтобы пристроиться самому, чем пытаться сделать что-то смехотворно и опасно превышающее ваши силы, например, сдвинуть ее.

Видя старые замки и соборы, я иногда говорю, как сегодня, перед башней церкви Данди, которой восемьсот лет: «это было построено другой и лучшей расой, чем та, что смотрит на это сейчас». И, очевидно, на этом острове действовала великая сила чувства, доказательством чего являются эти здания: подобно тому как вулканические базальты показывают работу огня, который погас века назад. Англия ощутила полный жар христианства, которое бродило по Европе, и провела, подобно химии огня, твердую линию между варварством и культурой. Сила религиозного чувства положила конец человеческим жертвоприношениям, обуздала аппетиты, вдохновила крестовые походы, вдохновила сопротивление тиранам, вдохновила самоуважение, ограничила крепостное право и рабство, основала свободу, создала религиозную архитектуру — Йорк, Ньюстед, Вестминстер, Фаунтинское аббатство, Рипон, Беверли и Данди — работы, ключ к которым утерян вместе с чувством, их создавшим; вдохновила английскую Библию, литургию, монашеские истории, хронику Ричарда из Девайзеса. Священник перевел Вульгату и перевел святыни старой агиологии в английские добродетели на английской земле. Это было некое утвердительное или агрессивное состояние кавказских рас. Человек проснулся, освеженный сном веков. Насилие северных дикарей ожесточило христианство до состояния силы. Оно жило любовью народа. Епископ Уилфрид освободил двести пятьдесят крепостных, которых нашел прикрепленными к земле. Духовенство добилось передышки от работы для крестьянина в субботу и в церковные праздники. «Лорд, принуждавший своего крестьянина к работе между закатом в субботу и закатом в воскресенье, терял его вовсе». Священник вышел из народа и сочувствовал своему классу. Церковь была посредником, сдерживающим фактором и демократическим принципом в Европе. Латимер, Уиклиф, Арундел, Кобем, Энтони Парсонс, сэр Гарри Вейн, Джордж Фокс, Пенн, Баньян — это демократы, а также святые своего времени. Католическая церковь, брошенная на этот трудящийся, серьезный народ, за четырнадцать веков создала массивную систему, плотно пригнанную к нравам и гению страны, одновременно домашнюю и величественную. За долгое время она слилась со всем на небесах и на земле. Она движется через зодиак праздников и постов, называет каждый день года, каждый город, рынок, мыс и памятник, и связала себя с альманахом так, что никакой суд не может быть проведен, никакое поле вспахано, никакая лошадь подкована без разрешения церкви. Все максимы благоразумия, лавки или фермы установлены и датированы церковью. Отсюда ее сила в сельскохозяйственных районах. Деление земли на приходы обеспечивает церковную санкцию каждой гражданской привилегии; а градации духовенства — прелаты для богатых и кюраты для бедных — вместе с тем фактом, что классическое образование было обеспечено священнослужителю, делает их «звеном, которое соединяет уединенное крестьянство с интеллектуальным прогрессом века».

Английская церковь имеет много свидетельств скромного эффективного служения в гуманизации народа, в утешении и облагораживании людей, кормлении, исцелении и обучении. У нее есть печать мучеников и исповедников; благороднейшие книги; возвышенная архитектура; ритуал, отмеченный теми же светскими достоинствами, ничего дешевого или продажного.

От этой медленно выросшей церкви исходят важные реакции; многое для культуры, многое для придания направления привязанностям и воле нации сегодня. Резная и расписная часовня — вся ее поверхность оживлена образами и эмблемами — сделала приходскую церковь своего рода книгой и Библией для глаз народа.

Затем, когда саксонский инстинкт обеспечил службу на народном языке, она стала наставником и университетом народа. В Йоркском соборе, в день интронизации нового архиепископа, я слышал службу вечерней молитвы, прочитанную и пропетую в хоре. Было странно слышать пастораль о помолвке Ревекки и Исаака, на заре мира, прочитанную с подробностями в Йоркском соборе 13 января 1848 года благопристойной английской аудитории, только что отложившей газету «Таймс» и вино; и слушающей со всей преданностью национального достоинства. Это было связывание старого и нового ради определенной цели. Почтение к Священному Писанию — элемент цивилизации, ибо так история мира была сохранена и сохраняется. Здесь, в Англии, каждый день — глава из Книги Бытия и передовица в «Таймс».

Другая часть той же службы по этому случаю была не менее значимой. Коронационный гимн Генделя «Боже, храни короля» был исполнен доктором Кэмиджем на органе с возвышенным эффектом. Собор и музыка были созданы друг для друга. Это был намек на ту роль, которую церковь играет как политический инструмент. С младенчества каждый англичанин привык ежедневно слышать молитвы за королеву, за королевскую семью и за Парламент по имени; и это пожизненное освящение этих особ не может не влиять на его мнения.

Университеты также являются частью церковной системы, и их первая задача — формирование духовенства. Таким образом, духовенство на протяжении тысячи лет было учеными нации.

Национальный темперамент глубоко наслаждается нерушимым порядком и традицией своей церкви; литургией, церемонией, архитектурой; трезвой грацией, хорошей компанией, связью с троном и с историей, которые украшают ее. И в то время как она таким образом становится дорогой людям с большим вкусом, чем активностью, стабильность английской нации страстно вовлечена в ее поддержку из-за ее неразрывной связи с делом общественного порядка, с политикой и с фондами.

Хорошие церкви не строятся плохими людьми; по крайней мере, где-то в обществе должны быть честность и энтузиазм. Эти соборы не были ни построены, ни заполнены атеистами. Ни одна церковь не имела более ученых, трудолюбивых или преданных людей; полно «клириков и епископов, которые, сняв свои мантии, не повернулись бы спиной ни к кому». Их архитектура до сих пор сияет верой в бессмертие. В истории наступают периоды жара и расцвета, или, скажем, полноты Божественного Присутствия, которыми вызываются высокие приливы в человеческом духе, и появляются великие добродетели и таланты, как в одиннадцатом, двенадцатом, тринадцатом, а затем в шестнадцатом и семнадцатом веках, когда нация была полна гения и благочестия.

Но эпоха Уиклифов, Кобемов, Арунделов, Бекетов; Латимеров, Моров, Кранмеров; Тейлоров, Лейтонов, Гербертов; Шерлоков и Батлеров ушла. Тихие революции в мнениях сделали невозможным, чтобы люди, подобные им, вернулись или нашли место в своих некогда священных креслах. Дух, обитавший в этой церкви, ускользнул, чтобы оживить другие виды деятельности; и те, кто приходит к старым святыням, находят обезьян и актеров, шуршащих старыми одеждами.

Религия Англии — часть хорошего воспитания. Когда вы видите на Континенте хорошо одетого англичанина, входящего в часовню своего посла и прячущего лицо для безмолвной молитвы в свою гладко вычищенную шляпу, нельзя не почувствовать, как много национального достоинства молится вместе с ним, и религия джентльмена. Настолько он далек от того, чтобы придавать словам какое-либо значение, что считает, что совершил почти великодушный поступок, и что это очень снисходительно с его стороны — молиться Богу. Великий герцог сказал по случаю победы в Палате лордов, что он считает, что Всемогущий Бог был ими не очень хорошо использован, и что было бы достойно их великодушия после столь великих успехов распорядиться, чтобы было сделано надлежащее признание. Это церковь дворянства; но это не церковь бедных. Рабочие не признают ее, и джентльмены недавно свидетельствовали в Палате общин, что в своей жизни никогда не видели бедняка в рваном пальто внутри церкви.

Оцепенение со стороны религии энергичного английского ума показывает, как много остроумия и глупости могут уживаться в одном мозгу. Их религия — это цитата; их церковь — кукла; и любое исследование запрещено с криками ужаса. В хорошей компании вы ожидаете, что они будут смеяться над фанатизмом вульгарных; но они этого не делают; они и есть вульгарные.

Англичане, возможно, вместе с христианским миром в девятнадцатом веке, не уважают силу, а только результат; ценят идеи только ради экономического результата. Веллингтон ценит святого лишь настолько, насколько тот может быть армейским капелланом: «Мистер Брисколл своим восхитительным поведением и здравым смыслом взял верх над методизмом, который появился среди солдат, а однажды и среди офицеров». Они ценят философа так же, как ценят аптекаря, который приносит кору или лекарство; и вдохновение — это лишь какая-то паяльная трубка или более тонкое механическое вспомогательное средство.

Я подозреваю, что в мозгу англичанина есть клапан, который можно закрыть по желанию, как инженер перекрывает пар. Самые разумные и информированные люди обладают способностью мыслить ровно настолько, насколько епископ в религиозных вопросах и канцлер казначейства в политике. Они говорят с мужеством и логикой и показывают вам великолепные результаты; но те же люди, которые довели свободную торговлю или геологию до их нынешнего состояния, выглядят серьезными и величественными и закрывают свой клапан, как только разговор приближается к Английской церкви. После этого вы разговариваете с коробчатой черепахой.

Действие университета, как в том, чему учат, так и в духе места, направлено скорее на создание английского джентльмена, чем святого или психолога. Он созревает епископа и вытесняет философа. Я не знаю, больше ли кабалистики в англиканской, чем в других церквях, но англиканское духовенство отождествляется с аристократией. Здесь говорят, что если вы поговорите со священником, вы обязательно найдете его хорошо воспитанным, информированным и откровенным, он принимает вашу мысль или ваш проект с сочувствием и похвалой. Но если войдет второй священник, сочувствие заканчивается: двое вместе недоступны для вашей мысли, и, когда дело доходит до действия, священник неизменно встает на сторону своей церкви.

Англиканская церковь отмечена грацией и здравым смыслом своих форм, мужественной грацией своего духовенства. Евангелие, которое она проповедует, гласит: «Вкусом вы спасены». Она поддерживает старые структуры в исправности, тратит уйму денег на музыку и строительство; и на покупку Пьюджина и архитектурной литературы. Она имеет общую добрую репутацию за любезность и мягкость. Она не является в обычном смысле преследующей церковью; она не инквизиторская, даже не любопытная, совершенно хорошо воспитанная и может закрывать глаза во всех надлежащих случаях. Если вы оставите ее в покое, она оставит вас в покое. Но ее инстинкт враждебен любым изменениям в политике, литературе или социальных искусствах. Церковь не была основателем Лондонского университета, Механических институтов, Бесплатной школы или чего-либо, что направлено на распространение знаний. Платоники Оксфорда так же ожесточены против этой ереси, как Томас Тейлор.

Доктрина Ветхого Завета — это религия Англии. Первую страницу Нового Завета она не открывает. Она верит в Провидение, которое не относится легкомысленно к фунту стерлингов. Они не трансценденталисты и не христиане. Они не возносят никакой сократовской молитвы, тем более никакой святой молитвы за ум королевы; не просят ни света, ни права, а говорят прямо: «Даруй ей в здоровье и богатстве долго жить». И можно проследить эту еврейскую молитву во всей английской частной истории, от молитв короля Ричарда в Хронике Ричарда из Девайзеса до молитв в дневниках сэра Сэмюэла Ромилли и художника Хейдона. «За границей с женой», — пишет Пипс благочестиво, — «в первый раз, когда я ехал в собственной карете; что заставляет мое сердце радоваться и славить Бога, и молить Его благословить ее для меня и сохранить ее». Законопроект о натурализации евреев (в 1753 году) был встречен сопротивлением петициями со всех частей королевства и петицией от лондонского Сити, осуждающей этот законопроект как «крайне способствующий бесчестию христианской религии и крайне вредный для интересов и торговли королевства в целом и лондонского Сити в частности».

Но они не смогли заморозить человечество актом Парламента. «Небеса продолжают свой путь и не останавливаются», а искусства, войны, открытия и мнения идут вперед в своем собственном темпе. У нового века новые желания, новые враги, новые профессии, новые благотворительные организации, и он читает Писание новыми глазами. Болтовня французской политики, свисток паровоза, гул мельницы и шум отплывающих эмигрантов совсем выбили из головы большинство старых легенд; так что когда вы приходили читать литургию современной пастве, это было почти абсурдно в своей неуместности и напоминало маскарад старых костюмов.

Ни один химик не преуспел в попытке кристаллизовать религию. Она эндогенна, как кожа и другие жизненно важные органы. Новое утверждение каждый день. Пророк и апостол знали это, и нонконформист опровергает конформистов, цитируя тексты, которые они должны признать. Это условие религии — требовать религии для своего толкователя. Пророк и апостол могут быть правильно поняты только пророком и апостолом. Государственный деятель знает, что религиозный элемент не иссякнет, не больше, чем запас фибрина и хилуса; но он по своей природе конструктивен и организует такую церковь, какую хочет. Мудрый законодатель будет тратить на храмы, школы, библиотеки, колледжи, но будет избегать обогащения священников. Если каким-либо образом он сможет оставить выборы и оплату священника народу, он поступит хорошо. Подобно квакерам, он может сопротивляться отделению класса священников и создавать возможности и ожидания в обществе, чтобы бежать навстречу природному дарованию в этом роде. Но когда богатство накапливается в капелланстве, епископстве или ректорстве, оно требует денежных людей в качестве своих управляющих, которые дадут ему иное направление, чем мистикам их дня. Конечно, деньги будут делать свое дело и будут неуклонно работать на то, чтобы деспиритуализировать и отлучить от церкви людей, которым они были завещаны. Класс, который наверняка будет исключен из всех предпочтений, — это религиозные люди, — и они будут изгнаны в другие церкви; — что является vis medicatrix природы.

Кюраты плохо оплачиваются, а прелаты переплачиваются. Это злоупотребление привлекает в церковь детей знати и других неподходящих лиц, у которых есть вкус к расходам. Таким образом, епископ — это всего лишь торговец в стихаре. Сквозь его сутану я вижу, как блестят яркие пуговицы пальто лавочника. Богатство, подобное богатству Дарема, почти создает премию за преступление. Брум в речи в Палате общин об ирландском избирательном праве сказал: «Как смогут преподобные епископы другой палаты выразить свое должное отвращение к преступлению лжесвидетельства, которые торжественно заявляют в присутствии Бога, что, когда их призывают принять приход, возможно, в 4000 фунтов стерлингов в год, в тот самый момент они движимы Святым Духом принять должность и управление ею, и ни по какой другой причине?» Способы инициации более разрушительны, чем таможенные клятвы. Епископ избирается деканом и пребендариями собора. Королева посылает этим джентльменам congé d'élire, или разрешение на выборы; но также посылает им имя человека, которого они должны избрать. Они входят в собор, поют и молятся, и умоляют Святого Духа помочь им в выборе; и после этих призывов неизменно обнаруживают, что веления Святого Духа совпадают с рекомендациями Королевы.

Но вы должны платить за конформизм. Все идет хорошо, пока вы бежите с конформистами. Но вы, будучи честным человеком в других отношениях, знаете, что где-то живет человек, чья честность доходит и до этого предела, что он не будет преклонять колени перед ложными богами, и в день, когда вы встретите его, вы опуститесь в класс фальшивок. Кроме того, это подчинение имеет серьезные наказания. Если вы принимаете ложь, вы должны принять все, что к ней относится. Англия принимает эту украшенную национальную церковь, и она остекленяет глаза, раздувает плоть, придает голосу хриплый лязг и затуманивает понимание принимающих.

Английская церковь, подорванная немецкой критикой, не имела ничего, кроме традиции, и была логически приведена обратно к католицизму. Но это был элемент, которым могли дышать только горячие головы: в глазах образованного класса в целом это был не тот факт, чтобы встретить солнце; и отчуждение таких людей от церкви стало полным.

Природа, конечно, имела свое средство. Религиозные люди изгоняются из Государственной церкви в секты, которые мгновенно поднимаются в авторитете и держат Истеблишмент в узде. У природы есть и более острые средства. Англичане, ненавидящие перемены во всем, ненавидящие их больше всего в вопросах религии, цепляются за последний лоскут формы и ужасно склонны к ханжеству. Англичане (и я хотел бы, чтобы это ограничивалось только ими, но это пятно в англосаксонской крови в обоих полушариях), англичане и американцы ханжат больше всех других наций. Французы уступают им всю эту индустрию. Что может быть более отвратительным, чем вежливые поклоны Богу в наших книгах и газетах? Популярная пресса преступна в точной мере своего святошества, а религия дня — это театральный Синай, где громы поставляются реквизитором. Фанатизм и лицемерие создают сатиру. «Панч» находит неисчерпаемый материал. Диккенс пишет романы о человечности Эксетер-холла. Теккерей разоблачает бессердечную высшую жизнь. Природа мстит за себя более кратко язычеством низших классов. Лорд Шефтсбери собирает бедных воров и читает им проповеди, а они называют это «газом». Джордж Борроу созывает цыган, чтобы послушать его рассуждение о евреях в Египте, и читает им Символ веры Апостолов на цыганском языке. «Когда я закончил, — говорит он, — я огляделся. Черты собрания были искажены, и глаза всех обратились на меня с пугающим косоглазием: не было ни одного человека, который бы не косил; благородная Пепа, добродушная Чичарона, Косдами, все косили: цыганский жокей косил больше всех».

Церковь в этот момент очень жаль. У нее не осталось ничего, кроме владения. Если епископ встречает интеллигентного джентльмена и читает в его глазах роковые вопросы, у него нет иного ресурса, кроме как выпить с ним вина. Ложная позиция вводит ханжество, лжесвидетельство, симонию и все более низкий класс ума и характера в духовенство; и когда иерархия боится науки и образования, боится благочестия, боится традиции и боится теологии, не остается ничего, кроме как покинуть церковь, которая больше не является таковой.

Но религия Англии — это Государственная церковь? Нет; это секты? Нет; они — лишь увековечивания чьего-то частного инакомыслия и относятся к Государственной церкви как кэбы к карете, дешевле и удобнее, но на самом деле то же самое. Где обитает религия? Скажите мне сначала, где обитает электричество, или движение, или мысль, или жест. Они не обитают и не остаются вовсе. Электричество нельзя сделать постоянным, замуровать и закончить, как Лондонский монумент или Тауэр, чтобы вы знали, где его найти, и держали его зафиксированным, как англичане делают со своими вещами, во веки веков; оно мимолетно, сверкающе, жестикулирующе; это путешественник, новизна, сюрприз, секрет, который сбивает их с толку и выводит из себя. И все же, если религия — это делание всего доброго и ради него страдание всего злого, souffrir de tout le monde et ne faire souffrir personne, этот божественный секрет существовал в Англии со времен Альфреда до времен Ромилли, Кларксона и Флоренс Найтингейл, и в тысячах тех, кто не имеет славы.

ГЛАВА XIV. — ЛИТЕРАТУРА.

Сильный здравый смысл, который нелегко сместить или потревожить, отмечает английский ум на протяжении тысячи лет; грубая сила, недавно примененная к мысли, как у моряков и солдат, которые недавно научились читать. У них нет фантазии, и они никогда не бывают застигнуты врасплох скрытым или остроумным словом, таким, которое нравилось афинянам и итальянцам и вскоре после этого превращалось в басню; но они наслаждаются сильным земным выражением, не ошибочным, грубо верным человеческому телу, и, хотя произнесенным среди принцев, одинаково подходящим и желанным для толпы. Эта простота, правдивость и простой стиль появляются в самых ранних сохранившихся работах и в последних. Он привносит в песни и баллады запах земли, дыхание скота и, подобно голландскому художнику, ищет домашний шарм, пусть даже через ведра и кастрюли. Они спрашивают свою конституционную полезность в стихах. Капуста и сельдь никогда не уходят из поля зрения. Поэт ловко оправляется от каждой вылазки воображения. Английская муза любит фермерский двор, переулок и рынок. Она говорит вместе с де Сталь: «Я шагаю в грязи в деревянных башмаках, всякий раз, когда они хотят заставить меня подняться в облака». Ибо англичанин имеет точные восприятия; берет вещи за правильный конец, и в его хватке нет скользкости. Он любит топор, лопату, весло, ружье, паровую трубу: он построил двигатель, который использует. Он материалист, экономичен, меркантилен. С ним нужно обращаться искренне и реально, с маффинами, а не с обещанием маффинов; и он предпочитает свою горячую отбивную, с полной безопасностью и удобством в ее поедании, шансам самого обильного и французского меню, выгравированного на тисненой бумаге. Когда он интеллектуален и поэт или философ, он несет ту же жесткую истину и ту же острую технику в ментальную сферу. Его ум должен стоять на факте. Он не будет сбит с толку или ловить облака, но ум должен иметь символ, осязаемый и сопротивляющийся. Что ему нравится в Данте, так это тисовая цепкость, с которой он удерживает ментальный образ перед глазами, как если бы это был герб, нарисованный на щите. Байрону «нравилось что-то скалистое, чтобы разбить об него свой ум». Вкус к простой сильной речи, то, что называется библейским стилем, отмечает англичан. Он есть у Альфреда, в Саксонской хронике и в Сагах северян. Латимер был прост. Гоббс был совершенен в «благородной вульгарной речи». Донн, Баньян, Милтон, Тейлор, Эвелин, Пипс, Хукер, Коттон и переводчики писали на нем. Насколько реалистичен или материалистичен в обращении со своим предметом Свифт. Он описывает своих вымышленных персонажей, как если бы для полиции. Дефо не имеет неуверенности или выбора, у Гудибраса та же жесткая ментальность — сохраняющая истину одновременно для чувств и для интеллекта.

Это не менее заметно в поэзии. Жесткая живопись Чосера его кентерберийских паломников удовлетворяет чувства. Шекспир, Спенсер и Милтон в своих самых высоких взлетах имеют эту национальную хватку и точность ума. Этот ментальный материализм составляет ценность английского трансцендентального гения; у этих писателей, а также у Герберта, Генри Мора, Донна и сэра Томаса Брауна. Саксонский материализм и узость, возведенные в сферу интеллекта, составляют сам гений Шекспира и Милтона. Когда он достигает чистого элемента, он ступает по облакам так же уверенно, как по адаманту. Даже в своих возвышениях, материалистическая, ее поэзия — это вдохновенный здравый смысл; или железо, доведенное до белого каления.

Брак двух качеств — в их речи. Это негласное правило языка — делать каркас или скелет из саксонских слов, а когда ищется возвышенность или орнамент, вплетать римские; но экономно; и предложение не делается из одних римских слов без потери силы. Дети и рабочие используют саксонские без примеси. Латынь без примеси оставлена колледжам и Парламенту. Смешение — секрет английского острова; и в их диалекте мужской принцип — саксонский; женский — латинский; и они объединены в каждом дискурсе. Хороший писатель, если он позволил себе римскую округлость, спешит очистить и укрепить свой период английскими односложными словами.

Когда готические народы пришли в Европу, они нашли ее освещенной солнцем и луной еврейского и греческого гения. Таблички их мозга, долго хранившиеся в темноте, были тонко восприимчивы к двойной славе. К образам из этого двойного источника (христианства и искусства) ум стал плодотворным, как от инкубации Святого Духа. Английский ум расцвел в каждой способности. Здравый смысл был удивлен и вдохновлен. В течение двух веков Англия была философской, религиозной, поэтической. Ментальная обстановка казалась большего масштаба; память вместительной, как хранилище дождей. Ардор и выносливость учебы; смелость и легкость их ментальной конструкции; их фантазия и воображение, и легкое охватывание огромных расстояний мысли; предприимчивость или обращение к новым предметам; и, в целом, легкое проявление силы, удивляют, как легендарные подвиги Гая Уорикского. Союз саксонской точности и восточного парения, примером которого является Шекспир, разделяется в меньшей степени писателями двух веков. Я нахожу не только великих мастеров вне всякого соперничества и досягаемости, но и все писательство того времени заряженным мужской силой и свободой.