«Очерки американиста: Этнология, археология, мифология и лингвистика»

THE PROPHECY OF PECH, PRIEST OF CHICHEN-ITZA (1469).

Ye men of Itzá, hearken to the tidings,

Listen to the forecaste of this cycle’s end;

Four have been the ages of the world’s progressing.

Now the fourth is ending, and its end is near.

A mighty lord is coming, see you give him honor;

A potent lord approaches, to whom all must bow;

I, the prophet, warn you, keep in mind my boding,

Men of Itzá, mark it, and await your lord.

Второй пример этих мистических песнопений, который я вам приведу, взят из любопытного туземного произведения под названием «Книга Чилан Балам» — сборника диких фантазий и отрывков древних и современных магических знаний, который является самой Библией индейцев майя. Хотя у меня есть его копия, я не смог перевести сколько-нибудь значительную часть, а мои корреспонденты на Юкатане, хотя некоторые из них говорят на языке майя так же свободно, как на испанском, находят выражения слишком архаичными и неясными, чтобы быть понятными. Эта конкретная песня принадлежит жрецу и прорицателю Чилану, от которого священная книга получила свое название. Есть все основания полагать, что она датируется пятнадцатым веком.

RECITAL OF THE PRIEST CHILAN.

Eat, eat, while there is bread,

Drink, drink, while there is water;

A day comes when dust shall darken the air,

When a blight shall wither the land,

When a cloud shall arise,

When a mountain shall be lifted up,

When a strong man shall seize the city,

When ruin shall fall upon all things,

When the tender leaf shall be destroyed,

When eyes shall be closed in death;

When there shall be three signs on a tree,

Father, son and grandson hanging dead on the same tree;

When the battle flag shall be raised,

And the people scattered abroad in the forests.

Такие поэмы по праву относятся к мифологическому классу. Этот класс был широко представлен в произведениях первобытных бардов, но главным образом из-за предрассудков ранних миссионеров сохранилось лишь немного примеров.

Я мог бы продолжать представлять вам образцы этого причудливого и древнего знания. Моя сокровищница отнюдь не опустела. Но, вероятно, я сказал достаточно для своей цели. Вы видите, что изучение поэзии аборигенов нашего континента открывает неожиданно богатое поле для исследований. Оно проливает новый свет не только на народные песни других народов, но и на общую историю развития поэтического дара. Более того, оно возвышает наше мнение о народах, которых мы привыкли называть дикими и варварскими. Мы узнаем, что во многом из того, что мы склонны считать своими особыми прерогативами, они также имеют свою долю. В самых драгоценных владениях человечества, в его стремлениях к бесконечному и вечно истинному, они также принимают участие. Они также приобщаются, и в немалой степени, к этому сладостному наследию человека, к славному дару песни, «видению и божественному дару».

ЧАСТЬ IV. ЛИНГВИСТИКА.

ВВЕДЕНИЕ.

Психические и логические процессы, которые лежат в основе членораздельной речи и видоизменяют ее формы, еще предстоит определить и классифицировать таким образом, чтобы обеспечить их всеобщее признание учеными. Хотя эти процессы действуют и распознаваемы во всех языках, мне всегда казалось, что они более очевидны и прозрачны в бесписьменных языках диких племен. Подобно тому как поток более прозрачен у своего истока, подобно тому как проблема органической жизни легче изучается на низших группах животных и растений, эти аналогии побуждают нас выбирать некультурную речь самых грубых представителей нашей расы, чтобы обнаружить законы роста человеческого выражения.

Хотя такие законы не являются в точности одинаковыми в пространстве и времени, они, несомненно, обладают той же единообразностью, которую мы отмечаем в других природных явлениях, и еще не было описано ни одного языка, который стоял бы особняком в своем формировании.

Возможно, общие законы, согласно которым следует группировать языки, уже определены настолько точно, насколько это позволяет предмет. Труды Вильгельма фон Гумбольдта, дополненные профессором Штейнталем, по-видимому, представляют собой наиболее всеобъемлющую и удовлетворительную классификацию из всех предпринятых до сих пор. К такому выводу привели меня мои собственные исследования по этому вопросу, и в первых трех эссе этой части я довольно подробно изложил применение этого мнения к языкам Америки. Особенно во втором эссе я попытался популяризировать более глубокий философский анализ этих языков, чем тот, что до сих пор появлялся в работах по данной теме.

Эссе «Древнейшая форма человеческой речи» предлагает ряд выводов, сделанных на основе изучения американских языков относительно общих характеристик членораздельных высказываний вида, когда он впервые обрел — посредством какого-то медленного эволюционного процесса — способность передавать идеи с помощью членораздельных звуков. Это применение фактов, почерпнутых из ограниченного числа языков, к лингвистическому статусу всего вида в неопределенно отдаленный период, но, я думаю, это справедливое использование предложенных материалов.

Анализ слов, обозначающих чувства, является темой эссе «Концепция любви в некоторых американских языках». Это пример того, как лингвистика может быть использована в науке о расовой психологии; в то время как эссе о словах для линейных мер в некоторых языках иллюстрирует, какие знания о состоянии искусств народа могут быть получены путем изучения его лексики.

Следующее эссе, посвященное любопытному розыгрышу, совершенному над некоторыми европейскими и американскими лингвистами путем создания нового американского языка несколькими французскими студентами, является примером, не совсем беспрецедентным, неуместной изобретательности с одной стороны и легкой доверчивости с другой. Оно относится к числу «литературных курьезов».

Профессиональные лингвисты, вероятно, сочтут наиболее важным обобщением, обсуждаемым в этой части, вопрос об идентичности или различии агглютинативных и инкорпорирующих процессов в языках. Большинство представителей современной французской школы рассматривают эти два процесса как формы одного, но я настаивал на их радикальном различии, следуя упомянутым выше немецким авторам; и я далее настаивал на том, что инкорпорирующий план является тем, который особенно заметен в американских языках.

АМЕРИКАНСКИЕ ЯЗЫКИ И ПОЧЕМУ МЫ ДОЛЖНЫ ИХ ИЗУЧАТЬ. [263]

Содержание. — Индейские географические названия — Язык как путеводитель в этнологии — Раскрывает развитие искусств и психологические процессы народа — Иллюстрация на примере языка ленапе — Структура языка лучше всего изучается на языках дикарей — Ранг американских языков — Характерные черты; местоименные формы; идея личности; полисинтетизм; инкорпорация; голофразис; происхождение этих явлений — Ясность американских языков; их словари; способность выражать абстрактные идеи — Заключение.

Я предстаю перед вами сегодня вечером, чтобы выступить в защиту одной из самых запущенных отраслей знаний, изучения, которое обычно считается безнадежно сухим и непродуктивным, — изучения языков американских аборигенов.

Можно было бы подумать, что такая тема в Америке и среди американцев привлечет достаточно большое число студентов. Интерес, который привязан к нашей родной почве и к домам наших предков, можно было бы предположить, распространяется и на языки тех народов, которые на протяжении бесчисленных поколений владели землей, которую мы занимаем относительно так недолго.

Это предположение казалось бы тем более разумным ввиду того факта, что в некотором смысле эти языки не вымерли среди нас. Правда, они больше не являются средствами общения, но они выживают в тысячах географических названий по всей нашей земле. Только в штате Коннектикут их более шестисот, а в Пенсильвании — еще больше.

Безусловно, самой законной заботой было бы стремление к сохранению правильных форм и точных значений этих многочисленных и по-своему национальных обозначений. Можно было бы подумать, что одно это не преминет вызвать нечто большее, чем вялое любопытство к американской лингвистике, по крайней мере в наших учебных заведениях и обществах исторических исследований.

То, что этот предмет получил столь незначительное внимание, я приписываю сравнительно недавнему пониманию ценности изучения языков в целом и, в частности, тому факту, что никто, насколько мне известно, не изложил цели, ради которых мы должны исследовать эти языки, и результаты, которые мы ожидаем достичь с их помощью. Это я и намерен попытаться сделать сейчас, насколько это возможно в рамках вечернего выступления.

Прошло не так много времени с тех пор, как единственными вескими причинами для изучения языка считались либо то, что мы могли бы таким образом ознакомиться с его литературой; либо то, что могли быть обслужены определенные деловые, торговые или политические интересы; либо то, что народ, говорящий на нем, мог быть ознакомлен с благами цивилизации и христианства. Все это были веские и достаточные причины, но я не могу привести ни одну из них в поддержку своего призыва сегодня вечером: ибо языки, о которых я буду говорить, не имеют литературы; все сделки с их носителями могут быть проведены так же хорошо или лучше на европейских языках; и, по сути, многие из этих народов больше не существуют — они вымерли или слились с другими. То, за что я должен ратовать, — это изучение мертвых языков вымерших и варварских племен.

Вы легко увидите, что мои аргументы должны быть почерпнуты из иных соображений, нежели соображения непосредственной пользы. Я должен искать их в более широких областях этнологии и философии; я должен взывать к вашему интересу к человеку как к расе, как к члену общего вида, как к существу, обладающему во всех своих семьях и племенах одним и тем же разумом, одной и той же душой. Язык — почти единственный наш ключ к открытию родства тех бесчисленных рассеянных орд, которые бродили по лесам этого широкого континента. Их традиции смутны или утрачены, письменных записей у них не было, их обычаи и искусства вводят в заблуждение, их религии поняты превратно; одни лишь их языки остаются свидетельствовать о единстве крови, часто, казалось бы, отрицаемом междоусобной враждой.

Я прекрасно осознаю границы, которые мудрая осторожность отводит использованию лингвистики в этнологии, и я слишком хорошо знаком со многими глупыми, ненаучными попытками использовать ее применительно к американской расе. Но, несмотря на все это, я повторяю, что это самый верный и почти единственный наш способ проследить древние связи и миграции народов в Америке.

Только с ее помощью мы достигли твердого знания о том, что большая часть территории Южной Америки, включая все Вест-Индию, была занята тремя великими семьями народов, ни одна из которых не образовала сколько-нибудь значительного поселения на северном континенте. Подобными же свидетельствами мы знаем, что племя, которое приветствовало Пенна, когда он высадился на месте этого города, где я сейчас говорю, было членом одной обширной семьи — великого алгонкинского рода, — чьи различные кланы простирались от пальмовых болот Каролины до покрытых снегом холмов Лабрадора и от самого восточного мыса Ньюфаундленда до вершин Скалистых гор, охватывая 20° широты и 50° долготы. Мы также знаем, что общее направление миграции на северном континенте было с севера на юг, и что это верно не только для более диких племен, таких как алгонкины, ирокезы и атапаски, но и для тех, кто в благоприятных южных землях приблизился к форме цивилизации: ацтеков, майя и киче. Эти и многие другие этнологические факты уже были получены благодаря изучению американских языков.

Но такая внешняя информация — лишь малая часть того, что они способны раскрыть. Мы можем направить их, подобно зеркалу микроскопа, на тайные и скрытые мистерии человека-аборигена и обнаружить его сокровенные мотивы, его импульсы, его скрытые надежды и страхи, те, что породили его обычаи и законы, его уклад общественной жизни, его суеверия и его религии.

Личные имена, фамилии, титулы, формы приветствия, способы обращения, слова нежности, уважения и упрека, слова, выражающие эмоции, — вот что безошибочно раскрывает повседневную социальную семейную жизнь общины и то, как ее члены относятся друг к другу. Они столь же точны при применении к исследованию американской расы, как и в других случаях, и они тем более ценны именно здесь, потому что глубоко укоренившееся недоверие индейца к белым захватчикам — для чего, признаем, у него были веские причины — побуждало его практиковать скрытность и уклончивость в этих личных темах.

Никаким иным способом нельзя достичь истории развития его искусств. Вы, несомненно, знаете, что прилежным исследователям арийских языков удалось верно изобразить искусства и привычки той древней общины, в которой общие предки греков и римлян, персов и датчан, брахманов и ирландцев жили вместе как люди одной крови и одного языка. Это было сделано путем установления того, какие бытовые слова являются общими для всех этих языков и, следовательно, должны были быть в употреблении среди первобытной орды, от которой они все произошли. Метод является убедительным и дает положительные результаты. Нет причин, по которым он не должен быть применен к американским языкам, и мы можем быть уверены, что он был бы весьма плодотворным. Как ценно было бы взять даже несколько слов, таких как маис, табак, трубка, лук, стрела и тому подобное, каждое из которых представляет широко распространенное искусство или обычай, и проследить их деривации и родство через языки всего континента! Мы можем быть уверены, что были бы получены поразительные и неожиданные результаты.

Эти языки также предлагают занимательное поле для психолога.

Благодаря их прозрачности, как я могу это назвать, той ясности, с которой они сохраняют первоначальные формы своих радикалов, они позволяют нам проследить рост слов и, таким образом, раскрыть операции туземного разума с помощью ряда свидетелей, чьи показания не могут быть поставлены под сомнение. Часто таким образом обнаруживаются любопытные ассоциации идей, весьма поучительные для исследователя человечества. Можно было бы привести много иллюстраций этого, но я не хочу утомлять ваши уши множеством неизвестных звуков, поэтому я ограничусь одной, взятой из языка ленапе, или делаваров.

Я постараюсь проследить один единственный радикал в этом языке и показать вам, как много и как странно разнообразных идей было построено на нем.

Радикал, который я выбираю, — это личное местоимение первого лица, I (я), латинское Ego. В делаварском это один слог, легкий носовой, Nē или Ni.

Позвольте мне предварить это тем, что сообщу вам, что это одновременно личное и притяжательное местоимение; оно означает и «я», и «мой». Оно одновременно единственного и множественного числа, и «я», и «мы», и «мой», и «наш».

Изменения в применении этого корня производятся путем добавления к нему суффиксов.

Я начну с ni'hillan, буквально «мой, это так» или «она, это, поистине мое», с ударением на первом слоге, ni', мой. Но обычное значение этого глагола в делаварском языке более значимо в плане собственности, чем это вялое выражение. Это активный, одушевленный глагол, означающий «я бью или ударяю кого-то». Для грубого разума создателей этого языка владение означало право бить то, чем владеешь.

Мы могли бы надеяться, что этот смысл ограничивался низшими животными; но это не так. Измените ударение с первого на второй слог, ni'hillan на nihil'lan, и вы получите одушевленный активный глагол с интенсивной силой, который означает «забить до смерти», «убить кого-то»; и отсюда, с помощью другого суффикса, вы получаете nihil'lowen, убивать, и nihil'lowet, убийца. Плохой смысл корня здесь доведен до предела.

Но корень развивался и в более благородном направлении. Добавьте к ni'hillan окончание ape, которое означает мужчину, и вы получите nihillape, буквально «я, это правда, человек», что как прилагательное означает свободный, независимый, сам себе хозяин, «я сам себе человек». Отсюда происходят существительное nihillapewit, свободный человек; глагол nihillapewin, быть свободным; и абстрактное nihillasowagan, свобода, воля, независимость. Это славные слова; но я могу пойти еще дальше. От этой же темы происходит глагол nihillape-wheu, освобождать, даровать свободу, искупать; и отсюда миссионеры составили слово nihillape-whoalid, Искупитель, Спаситель.

Вот неожиданная антитеза: слова для убийцы и Спасителя — оба от одного корня! Это иллюстрирует, как странно сплетение человеческих мыслей.

Это отнюдь не все производные от корня ni, я.

При редупликации как nĕnĕ, он имеет множественную и усиленную форму, подобно «наш собственный». С простительной и почти всеобщей слабостью, которую мы разделяем с ними, народ, говоривший на этом языке, считал себя первыми созданными из смертных и наиболее облагодетельствованными Творцом. Поэтому все, что они обозначали как «наше», было и старше, и лучше других подобных вещей. Отсюда nenni стало означать древний, первобытный, туземный, и как таковое оно является частым префиксом в делаварском языке. Опять же, поскольку они считали себя первыми и единственными истинными людьми, а другие были варварами, врагами или чужаками, nenno понималось как один из нас, человек, подобный нам, нашего народа.

В их различных диалектах звуки n, l и r чередовались, так что, хотя Томас Кампаниус, который перевел Катехизис на делаварский около 1645 года, писал слово rhennus, более поздние авторы давали его как lenno и переводят его как «человек». Это слово мы находим в названии Lenni Lenape, которое по своей деривации означает «мы, мы люди». Предшествующее lenni излишне. Собственным названием делаварской нации было и остается Len âpé, «мы люди» или «наши люди», и те критики, которые утверждали, что это было неверное название, введенное мистером Хекевельдером, ошибались в фактах. [264]

Я еще не закончил с корнем nē. Я мог бы продолжать и показать вам, как он лежит в основе указательных местоимений «этот», «тот», «те» в делаварском языке; как он является радикалом слов для мышления, размышления и медитации; как он также порождает слова, выражающие сходство и идентичность; как он означает быть впереди, стоять впереди других; и, наконец, как он означает прийти ко мне, объединиться или собраться вместе. Но, несомненно, я достаточно долго злоупотреблял вашим слухом незнакомыми словами.

Такие предположения, как эти, дадут вам некоторое представление о ценности американских языков для американской этнологии. Но я поступил бы несправедливо по отношению к своему предмету, если бы ограничил свои аргументы в пользу их изучения этим горизонтом. Если они необходимы для понимания красной расы, то не менее необходимы они и для науки о лингвистике в целом. Эта наука имеет дело не с языками, а с языком. Она смотрит на идиому народа не как на сухой каталог слов и грамматических правил, а как на живое выражение мыслительной силы человека, как на высшее проявление той духовной энергии, которая подняла его с уровня зверя, полное определение которой, в ее происхождении и эволюции, является высочайшей целью всемирной истории. Поскольку намерение всякой речи — выражение мысли, а конечная цель всякого мышления — открытие истины, так идеал языка, точка, к которой он стремится, — это абсолютная форма для реализации интеллектуальной функции.

В этом высоком поиске ни один язык не может быть упущен из виду, ни один не может быть оставлен без внимания. Один так же важен, как и другой. Гёте однажды сказал, что тот, кто знает только один язык, не знает ни одного; мы можем расширить этот афоризм и сказать, что до тех пор, пока на земном шаре существует хотя бы один язык, который не понят и не проанализирован, наука о языке будет неполной и иллюзорной. Часто оказывалось, что исследование одного узкого, неясного диалекта меняло самые важные теории истории. Что сделало больше всего для того, чтобы опровергнуть или, по крайней мере, серьезно пошатнуть освященное веками представление о том, что белая раса впервые пришла из Центральной Азии? Это было изучение литовского диалекта на Балтийском море, языка крестьян, без литературы или культуры, но который демонстрирует формы более архаичные, чем санскрит. Что привело к полному изменению взглядов на доисторическое население Южной Европы? Изучение баскского языка, языка, неизвестного за пределами нескольких уединенных долин в Пиренеях.

Существует много причин, почему бесписьменные языки, подобные американским, более интересны, более многообещающи в результатах для исследователя лингвистики, чем те, которые поколениями были отлиты в конвенциональные формы письменной речи.

Их структура более прямая, простая, прозрачная; они более ясно раскрывают законы лингвистических сил в их повседневном упражнении; они менее привязаны к наследственным формулам и бессмысленным повторениям.

Если мы хотим объяснить сложную структуру высокоорганизованных языков, подобных нашему, если мы хотим узнать законы, которые наделили его материальными и формальными элементами, мы должны обратиться к наивной речи дикарей, чтобы увидеть там в их наготе те процессы, которые слишком неясны в нашем собственном.

Если нас занимает много обсуждаемый вопрос о происхождении языка, мы должны искать его решение в простых радикалах диких идиом; и если мы хотим провести сравнение между относительными силами языков, мы ни в коем случае не можем исключить их из нашего списка. Они предлагают нам сырой материал, существенные и необходимые требования членораздельного общения.

Поскольку структура языка в некоторой мере отражает и, с другой стороны, в некоторой мере контролирует и направляет ментальные процессы тех, кто на нем говорит, исследователь психологии должен заниматься речью самых неграмотных рас, чтобы понять их теорию вещей, их представления о том, что их окружает. Они учат его беспрепятственной эволюции нетренированного ума.

Как биолог в погоне за тем чудесным нечто, что мы называем «жизненным принципом», обращается от сложных организмов высших животных и растений к жизни в ее простейшем выражении в микробах и одиночных клетках, так и в будущем лингвист обнаружит, что он ближе всего к решению самых весомых проблем своей науки, когда направляет свое внимание на наименее культурные языки.

Убежденный в правильности этой аналогии, я осмелюсь предсказать, что в будущем анализ американских языков будет рассматриваться как одна из самых важных областей в лингвистических исследованиях и будет весьма существенно изменять выводы этой науки. И я делаю это предсказание тем более уверенно, что меня поддерживает в нем великий авторитет Вильгельма фон Гумбольдта, который двадцать лет посвятил их исследованию.

Поскольку я так горячо выступаю за то, чтобы больше внимания уделялось этим языкам, справедливо, чтобы вы потребовали от меня сказать что-то описательное о них, объяснить некоторые их особенности структуры. Чтобы сделать это должным образом, мне потребовался бы не конец одной лекции, а целый курс лекций. И все же, возможно, я могу сказать сейчас достаточно, чтобы показать вам, как много в них такого, что стоит изучать.

Прежде чем я перейду к этому, однако, я хотел бы побороть предрассудок, который, боюсь, вы можете питать. Это тот самый древний предрассудок, который заставлял древних греков называть всех тех, кто не говорил на их звучных идиомах, варварами; ибо это слово означало не что иное, как лепечущие (βαλβαλοι), люди, которые говорили на непонятном языке. Современные цивилизованные нации все еще придерживаются этого предрассудка в том смысле, что каждый настаивает на том, что его собственный язык — лучший из существующих, самый высокий в шкале, и что в том, в чем другие отличаются от него по структуре, они являются низшими.

Так неудачно расположен этот предрассудок по отношению к моему предмету, что в самом томе, изданном нашим правительством в Вашингтоне для поощрения изучения индейских языков, есть длинное эссе, доказывающее, что английский — самый благородный, самый совершенный язык в мире, в то время как все туземные языки по сравнению с ним — очень низкого уровня! [265]

Автор эссе черпает свои аргументы главным образом из отсутствия флексий в английском языке. Тем не менее, многие из самых глубоких лингвистов этого века утверждали, что полностью флективный язык, такой как греческий или латинский, именно по этой причине стоит выше всех остальных. Мы можем подозревать, что когда писатель превозносит свой родной язык за счет других, он находится под влиянием предрассудка в его пользу и отсутствия легкости в других.

Те, кто лучше всего знаком с американскими языками, хвалят их наиболее высоко за гибкость, точность и ресурсы выражения. Они ставят некоторые из них выше любого арийского языка. Но что это для тех, кто их не знает? Тому, кто не может согнуть лук Улисса, он естественно кажется бесполезным и неуклюжим оружием.

Я не прошу вас принять и это мнение; но я прошу, чтобы вы избавили свои умы от предвзятости и чтобы вы не осуждали язык только потому, что он сильно отличается от того, на котором вы говорите.

Американские языки, действительно, очень сильно отличаются от тех, что знакомы арийскому слуху. Не то чтобы они все были одинаковы по структуре. Это было поспешное обобщение, датируемое временем, когда они были менее известны. И все же подавляющее большинство из них имеют определенные общие характеристики, достаточные для того, чтобы поместить их в лингвистический класс самих по себе. Я назову и объясню некоторые из них.

В качестве первостепенной важности я бы упомянул значимость, которую они придают местоимениям и местоименным формам. Действительно, один выдающийся лингвист был настолько впечатлен этой чертой, что предложил классифицировать их как «местоименные языки». У них много классов местоимений, иногда до восемнадцати, что более чем в два раза больше, чем в греческом. Часто нет различия между существительным и глаголом, кроме местоимения, которое управляет им. То есть, если слово используется с одной формой местоимения, оно становится существительным, если с другим местоимением — оно становится глаголом.

У нас есть нечто подобное в английском. В фразе «I love» (я люблю) love — глагол; но в «my love» (моя любовь) — это существительное. Примечательно, что это обращение со словами как с существительными или глаголами, как нам угодно их использовать, было развито Шекспиром дальше, чем любым другим английским писателем. Он, казалось, угадал в такой черте языка огромные ресурсы для разнообразного и острого выражения. Если я могу рискнуть предположением о том, как это придает особую силу выражениям, то это то, что оно выдвигает на первый план идею Личности; оно направляет все предметы дискурса понятием индивида, живой, личной единицы. Это придает живость повествованиям, а также прямоту и жизнь суждениям.

Из этих местоимений местоимение первого лица обычно наиболее развито. От него во многих диалектах происходят указательные и относительные местоимения, которые в арийских языках были взяты из третьего лица. Эта значимость Ego, эта уверенность в себе — черта расы, а также их речи. Она составляет часть той дикой независимости характера, которая препятствовала их объединению в великие нации и побуждала их предпочесть смерть рабству.

Другая характеристика, которая одно время считалась универсальной на этом континенте, — это то, что мистер Питер Дю Понсо назвал полисинтетизмом. Он имел в виду под этим способность объединять несколько слов в одно, отбрасывая их части и сохраняя только значимые слоги. Длинные описательные названия всех объектов цивилизованной жизни, новых для индейцев, таким образом придумывались с величайшей легкостью. Некоторые из них довольно любопытны. Индейцы павант называют школу одним словом, которое означает «место остановки, где практикуется колдовство»; их представление о книжном обучении состоит в том, что оно относится к сверхъестественным искусствам. Делаварское слово для лошади означает «четвероногое животное, которое несет на своей спине».

Этот метод словообразования, однако, отнюдь не универсален в американских языках. Он преобладает в большинстве языков Британской Америки и Соединенных Штатов, в ацтекском и различных южноамериканских идиомах; но в других, таких как диалекты, найденные на Юкатане и в Гватемале, и в языке тупи в Бразилии, отоми в Мексике и кламат на тихоокеанском побережье, он едва ли присутствует или отсутствует вовсе.

Другая черта, однако, которая была смешана с этой мистером Дю Понсо, но на самом деле принадлежит к другой категории грамматической структуры, является поистине отличительной для языков континента, и я не уверен, что хотя бы один из них был показан как полностью лишенный ее. Это то, что называется инкорпорацией. Она включает в глагол или в глагольное выражение объект и способ действия.

Это достигается путем превращения субъекта глагола в неотделимый префикс и путем вставки между ним и самим глаголом, или иногда непосредственно в последнем, между его слогами, объекта, прямого или косвенного, и частиц, указывающих на модус. Частицы времени или тенса, с другой стороны, будут помещены на одном конце этого соединения, либо как префиксы, либо как суффиксы, тем самым помещая все выражение строго в пределы глагольной формы речи.

Обе вышеуказанные характеристики, я имею в виду полисинтетизм и инкорпорацию, являются бессознательными попытками осуществить определенную теорию речи, которая была довольно метко названа голофразисом, или вложением всей фразы в одно слово. Это цель каждого из них, хотя каждый стремится достичь ее разными средствами. Инкорпорация ограничивается исключительно глагольными формами, в то время как полисинтетизм охватывает как существительные, так и глаголы.

Предположим, мы продолжим анализ и посмотрим, сможем ли мы получить ответ на вопрос: почему это стремление к смешению форм речи получило такое широкое распространение? Такой запрос покажет, насколько ценным для лингвистического поиска оказалось бы изучение этой группы языков.

Я думаю, нет сомнений в том, что это безошибочно указывает на тот самый древний, на тот первобытный период человеческого высказывания, когда люди еще не научились соединять слова в предложения, когда их величайшие усилия в членораздельной речи не выходили за пределы отдельных слов, которые, подкрепленные жестами и знаками, служили для передачи их ограниченного интеллектуального общения. Такие отдельные слова не принадлежали ни к какой конкретной части речи. В той античной речи не было грамматики. Ее несвязные восклицания сами по себе означают целые предложения.

Большая часть человеческого рода, особенно, но не исключительно, аборигены этого континента, продолжали традицию этого способа выражения в структуре своих языков долгое время после того, как союз мысли и звука в слышимой речи был доведен до высокой степени совершенства.

Хотя я таким образом рассматриваю одну из самых заметных особенностей американских языков как пережиток чрезвычайно низкой стадии человеческого развития, из этого отнюдь не следует, что это доказательство их неполноценности.

Китайцы, которые не делали попыток объединить первобытные слова в одно, а располагали их обнаженно рядом, преуспели не лучше американских индейцев; и нет ничего, кроме утверждений, чтобы доказать, что арийцы, которые через свои флексии отмечали отношение каждого слова в предложении многочисленными ярлыками падежа, рода, числа и т. д., приблизились к идеальному совершенству языка.

Если мы применим то, что является, безусловно, очень справедливым тестом, а именно: использование, к которому язык применяется и может быть применен, я не вижу, чтобы хорошо развитый американский язык, такой как ацтекский или алгонкинский, каким-либо образом уступал, скажем, французскому или английскому.

Правда, во многих из этих языков не делается различия между выражениями, которые у нас тщательно разделены и таковы в мышлении. Так, в языке тупи в Бразилии и в других местах есть только одно слово для трех выражений: «его отец», «он отец» и «у него есть отец»; во многих простая форма глагола может передавать три разные идеи, как в языке юте, где слово для «он хватает» означает также «хватающий», и как описательное существительное — «медведь», животное, которое хватает.

Это было поставлено в вину этим языкам как отсутствие «дифференциации». Грамматически это так; но то же обвинение с почти равной силой относится к английскому языку, где одно и то же слово может принадлежать к любой из четырех, пяти, даже шести частей речи, зависящих полностью от связи, в которой оно используется.

В качестве компенсации американские языки избегают путаницы выражений, которая преобладает в европейских языках.

Так, ни в одном из последних, когда я говорю «the love of God», «l’amour de Dieu», «amor Dei», вы не можете понять, что я имею в виду. Вы не знаете, имею ли я в виду любовь, которую мы имеем или должны иметь к Богу, или любовь Бога к нам. И все же в мексиканском языке (и многих других американских языках) эти две совершенно противоположные идеи настолько четко различаются, что, как отец Карочи предупреждает читателей своей «Мексиканской грамматики», смешать их было бы не просто тяжким солецизмом в речи, но и грозной ересью.

Другой пример. Что вы можете понять из этого предложения, которое строго правильно по английской грамматике: «John told Robert’s son that he must help him?» Вы ничего не можете из него понять. Оно может иметь любое из шести разных значений, в зависимости от лиц, к которым относятся местоимения «he» и «him». Никакая подобная прискорбная путаница не могла бы произойти ни в одном известном мне американском языке. Язык чиппева, например, имеет три местоимения третьего лица, которые обозначают близкие и отдаленные антецеденты с самой ясной точностью.

Есть еще один момент, который я должен упомянуть в этой связи, потому что я обнаружил, что он почти всегда упускался из виду или неправильно понимался критиками этих языков. Они были свободны в осуждении синтетических форм конструкции. Но они, кажется, не знают, что их использование в значительной степени факультативно. Так, в мексиканском языке можно составить одно и то же предложение в аналитической или синтетической форме, и это также имеет место, в меньшей степени, в алгонкинском. Благодаря этому языку добавляется замечательное богатство. Чем выше степень используемого синтеза, тем более поразительным, возвышенным и острым становится выражение. В обычной жизни длинные соединения редки, в то время как в туземной мексиканской поэзии каждая строка часто представляет собой лишь одно слово.

Переходя теперь от структуры этих языков к их словарям, я должен исправить широко распространенное мнение, что они скудны по объему и лишены средств для выражения возвышенных или абстрактных идей.

Конечно, есть много областей мысли и знаний, знакомых нам сейчас, которые были совершенно неизвестны американским аборигенам, и не менее неизвестны нашим собственным предкам несколько столетий назад. Было бы очень несправедливо сравнивать словарь индейского языка с последним изданием словаря Вебстера. Но возьмите английские словари второй половины шестнадцатого века, до того как Спенсер и Шекспир написали свои произведения, и сравните их с мексиканским словарем Молины, который содержит около 13 000 слов, или со словарем майя монастыря Мотуль, который представляет более 20 000, оба подготовленные в ту дату, и ваша процедура будет справедливой, и вы найдете ее не невыгодной для американской стороны вопроса.

Недостаток абстрактных терминов в целом верен для этих языков. У них их не было, потому что у них не было в них нужды — и тем более благословенным было их состояние. Европейские языки были нагружены несколькими тысячами таковых метафизикой и мистицизмом, и потребовалось много поколений, чтобы обнаружить, что они — пустые мешки, полные звука и не значащие ничего.

И все же студентам хорошо известно, что способность к формированию абстракций в замечательной степени присуща многим туземным языкам. Самые сокровенные формулы догматической религии, такие как определение Троицы и различие между консубстанциацией и транссубстанциацией, были переведены на многие из них без введения иностранных слов и в полном соответствии с их грамматической структурой. Действительно, доктор Августин де ла Роса из Университета Гвадалахары говорит, что мексиканский язык особенно приспособлен для передачи этих метафизических тонкостей.

Я был удивлен, что некоторые писатели приводят первичное значение слова в американском языке, чтобы сделать вывод о грубости его вторичного значения. Это странно несправедливое действие, которое могло бы быть направлено с равным эффектом против наших собственных языков. Так, я недавно читал путешественника, который плохо отзывался об индейском племени, потому что их слово для «любить» было производным от того, что означало «покупать», а отсюда «ценить». Но что означали латинское amare и английское to love вначале? Плотская жизнь вместе — вот что они означали вначале, и это не более благородная деривация, чем у индейцев. Даже сейчас, когда самая утонченная из европейских наций, та, которая больше всего превозносит la grande passion, не различает в языке любовь к своим женам и симпатию к своим обедам, а использует одно и то же слово для обоих чувств, нам вряд ли разумно предаваться большой широте выводов из таких этимологий.

Таков общий характер американских языков, и таковы причины, почему их следует сохранять и изучать. Поле огромно и требует многих работников, чтобы собрать все плоды, которые оно обещает. В настоящее время считается, что среди аборигенов этого континента существует около двухсот полностью независимых языковых семей. Они варьируются наиболее широко в словаре и, по-видимому, не менее широко в грамматике.

Помимо этого, каждая из этих семей подразделяется на диалекты, каждый из которых отличается своим собственным рядом фонетических изменений и своими собственными новыми словами. Какая возможность предлагается таким образом для изучения естественной эволюции языка, не скованной окаменяющим искусством письма!

Это дело, которое я представляю вам и о рассмотрении которого я искренне прошу. И чтобы я мог добавить вес своему призыву, я заканчиваю цитированием слов одного из самых выдающихся ученых Америки, профессора Уильяма Дуайта Уитни из Йельского колледжа, который пишет по этому поводу:

«Изучение американских языков — самая плодотворная и самая важная отрасль американской археологии».

ИССЛЕДОВАНИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА ФОН ГУМБОЛЬДТА В ОБЛАСТИ АМЕРИКАНСКИХ ЯЗЫКОВ. [266]

Содержание. — Что привело Гумбольдта к американским языкам — Ход его исследований — Фундаментальная доктрина его философии языка — Его теория эволюции языков — Мнение об американских языках — Его критерий относительного совершенства языков — Не обилие форм — Не словесное богатство — Американские языки не являются дегенерациями — Классификация языков Гумбольдтом — Психологическое происхождение инкорпорации в языке — Ее недостатки — В простых предложениях — В сложных предложениях — Отсутствие истинных формальных элементов — Природа американского глагола.

Основы философии языка были заложены Вильгельмом фон Гумбольдтом (родился 22 июня 1767 года, умер 8 апреля 1835 года). Принципы, которые он отстаивал, часто понимались неправильно, и некоторые из них были изменены или даже опровергнуты более обширными исследованиями; но тщательный обзор тенденций современной мысли в этой области покажет, что философская схема природы и роста языков, которую он изложил, постепенно восстанавливает свое влияние после того, как ею пренебрегали и ее отрицали из-за преобладания так называемой «натуралистической» школы в течение последней четверти века.

Время, следовательно, кажется подходящим для того, чтобы довести общие принципы его философии до сведения американских ученых, как они были применены им самим к анализу американских языков.

Эти языки серьезно занимали внимание Гумбольдта на протяжении многих лет. К их изучению его впервые подтолкнул брат Александр, который подарил ему обширную лингвистическую коллекцию, собранную во время своих путешествий по Южной и Северной Америке.

Будучи прусским посланником в Риме (1802–1808 гг.), Вильгельм тщательно изучал библиотеку Collegio Romano в поисках редких или неопубликованных работ об американских наречиях; он получил от бывшего иезуита Форнери все сведения, которые тот мог предоставить о языке юрари, на котором говорили на реке Мета в Новой Гранаде; и он обеспечил получение точных копий всех рукописных материалов по этим идиомам, оставленных усердным коллекционером и лингвистом аббатом Эрвасом.

Несколько лет спустя, в 1812 году, мы находим его письмо к своему другу барону Александру фон Ренненкампфу, находившемуся тогда в Санкт-Петербурге: «Я выбрал американские языки в качестве специального предмета своих исследований. Они имеют самую тесную связь из всех с языками северо-восточной Азии; и поэтому я прошу вас достать для меня все словари и грамматики последних, какие только сможете».

Из этого отрывка можно сделать вывод, что Гумбольдт тогда изучал эти языки с той ограниченной этнографической точки зрения, с которой он написал свое эссе о баскском языке, объявление о котором действительно появилось в том же 1812 году, хотя сама работа была опубликована лишь в 1821 году.

Еще десять лет изучения и размышлений привели его к гораздо более высокому полету мысли. Он стал рассматривать каждый язык как организм, все части которого находятся в гармоничных отношениях друг с другом, пребывая в определенной связи с интеллектуальным и эмоциональным развитием народа, говорящего на нем. Каждый язык, в свою очередь, относится к языку вообще так же, как вид к роду или род к отряду, и посредством всестороннего процесса анализа он надеялся прийти к тем фундаментальным законам членораздельной речи, которые образуют философию языка и которые, будучи также законами человеческого мышления, в определенной точке, как он полагал, совпадают с законами философии истории.

При завершении этой обширной схемы он продолжал придавать огромное значение американским языкам.

Его иллюстрации постоянно черпались из них, и они всегда были предметом его серьезных исследований. Он ценил их как в определенных отношениях наиболее ценные для философа-исследователя человеческой речи.

Так, в 1826 году он объявил перед Берлинской академией, что готовит исчерпывающий труд об «Организме языка», для которого он выбрал исключительно американские языки, как наиболее подходящие для этой цели. «Языки великого континента, — пишет он, — населенного многочисленными народностями, вероятно, никогда не подвергавшимися иностранному влиянию, предлагают для этой области лингвистического изучения особо благоприятный материал. В Америке насчитывается до тридцати малоизвестных языков, для которых у нас есть средства изучения, каждый из которых подобен новому природному виду, помимо многих других, данные о которых менее полны».

В своем мемуаре, прочитанном два года спустя, «О происхождении грамматических форм и их влиянии на развитие идей», он выбрал большинство своих примеров из идиом Нового Света; а в следующем году он прочитал монографию о глаголе в американских языках, на которую я ссылаюсь на следующей странице.

В последующем сообщении он объявил, что его специальное исследование этой группы все еще находится в стадии подготовки. Однако оно так и не было завершено. Его искреннее желание постичь фундаментальные законы языка привело его к долгой серии исследований систем зафиксированной речи, фонетических иероглифов и алфавитного письма, по которым он прочитал весьма проницательные мемуары.

В одном из них он снова упоминает свои исследования американских наречий и пользуется случаем, чтобы защитить их от распространенного обвинения в том, что они находятся на низкой ступени лингвистической шкалы. «Безусловно несправедливо, — пишет он, — называть американские языки грубыми или дикими, хотя их структура широко отличается от тех, что сформированы совершенно».

В 1828 году было опубликовано его письмо, в котором он назначает встречу аббату Тавенэ, миссионеру канадских алгонкинов, находившемуся тогда в Париже, «чтобы насладиться удовольствием беседы с ним о его интересных исследованиях алгонкинского языка». А частное письмо сообщает нам, что в 1831 году он с новым рвением взялся за освоение тонкостей мексиканской грамматики.

Все эти годы он работал над завершением исследований, которые привели его к далеко идущему обобщению, лежащему в основе его лингвистической философии.

Позвольте мне в нескольких словах изложить, чему учит эта философия.

Она стремится установить как фундаментальную истину, что разнообразие структуры языков является одновременно необходимым предшественником и необходимым следствием эволюции человеческого разума.

При обосновании этого тезиса он начинает с тонкого анализа природы речи в целом, а затем переходит к определению взаимных влияний, которые мышление оказывает на нее, а она — на мышление.

Легко заметить, что следствием этой теоремы является то, что наука о языке есть и должна быть самым поучительным, незаменимым руководством в изучении ментальной эволюции человеческого рода. Гумбольдт полностью это осознавал. Он учил, что в высшем смысле философия языка едина с философией истории. Наука о языке упускает свою цель, если не ищет своего главного предназначения в объяснении интеллектуального роста человечества.

Каждый отдельный язык — это «мир мыслей в звуках», установленный между разумом тех, кто на нем говорит, и объективным миром вне его. Каждый отражает в себе дух нации, к которой принадлежит. Но он также имеет более раннее и независимое происхождение; он является продуктом концепций предшествующих поколений и, таким образом, оказывает формирующее и направляющее влияние на национальный разум — влияние не слабое, а более мощное, чем то, которое национальный разум оказывает на него.

Он полностью признавал прогресс, органический рост в человеческой речи. Этот рост может происходить из двух источников: один — это культивирование языка внутри нации путем обогащения его словарного запаса, разделения и классификации его элементов, фиксации его выражений и, таким образом, адаптации его к более широкому использованию; второй — путем насильственного слияния с другим языком.

Последнее всегда оказывает более глубокое и часто более благотворное влияние. Организм обоих языков может быть разрушен, но растворяющая сила также является органической и жизненной, и из руин обоих она создает речь с более грандиозными планами и более широкими взглядами. «По-видимому, бесцельные и запутанные смешения первобытных племен посеяли семена для цветов речи и песни, которые расцвели столетия спустя».

Непосредственными причинами улучшения языка через насильственную примесь другого являются: то, что он вынужден отбросить все ненужные вспомогательные элементы в суждении; то, что отношения идей должны выражаться условными, а не значимыми слогами; и то, что ограничения мышления, налагаемые гением языка, насильственно ломаются, и таким образом разуму дается более широкий простор для его способностей.

Такие влияния, однако, не действуют в соответствии с фиксированными законами роста. Не существует таких законов, которые имели бы универсальное применение. Развитие монгольских или арийских языков совсем не то же самое, что американских. Цель одна и та же, но пути к ней бесконечны. По этой причине каждая группа или класс языков должны изучаться отдельно, а их собственные специфические законы развития должны быть установлены путем исследования их истории.

Что касается роста американских языков, Гумбольдт придерживался мнения, что они проявляют крайнюю неподатливость как к внешним влияниям, так и к внутренним модификациям. Они обнаруживают удивительную цепкость традиционных слов и форм не только в диалектах, но даже в отдельных классах общества: мужчины имеют выражения, отличные от женских, старые — от молодых, высшие классы — от низших. Они поддерживаются со скрупулезной точностью на протяжении поколений, и три столетия ежедневного общения с белой расой едва ли изменили их грамматику или фонетику.

И это нельзя отнести к контрасту между арийским и американским языком. Та же несмешиваемость проявляется и между ними самими. «Даже там, где многие радикально различные языки расположены в непосредственной близости, как в Мексике, я не нашел ни одного примера, где один оказывал бы конструктивное или формирующее влияние на другой. Но именно при столкновении больших и контрастных различий языки обретают силу, богатство и полноту. Только так познавательные способности, воображение и чувства побуждаются обогащать и расширять средства выражения, которые, если оставить их на попечение одного лишь рассудка, рискуют остаться скудными и сухими».

Единственным критерием языка для Гумбольдта была его способность ускорять и стимулировать ментальную деятельность. Он утверждал, что это достигается ровно в той мере, в какой грамматическая структура способствует четкому определению отдельной идеи в отрыве от ее отношений; иными словами, в какой она отделяет материальные элементы речи от флективных. Ясное мышление, утверждал он, означает прогрессивное мышление. Поэтому он отводил более низкое положение как тем языкам, которые неразрывно связывают идею с ее отношениями, как большинство американских языков, так и тем, которые, подобно китайскому и в меньшей степени современному английскому, почти не имеют формальных элементов, а зависят от положения слов (placement) для обозначения их отношений. Но он предупреждает нас, что важно полностью осознавать, «что грамматические принципы живут скорее в разуме говорящего, чем в материале и механизме его языка», и что способность выражать идеи на любом языке гораздо больше зависит от интеллектуальных способностей говорящего, чем от структуры самого языка.

Он осуждает распространенную ошибку (распространенную сейчас так же, как и в его время), что обилие и регулярность форм в языке являются признаком совершенства. Эта самая множественность, эта чрезмерная избыточность является бременем и недостатком и затемняет интеграцию мысли, прикрепляя к ней множество ненужных квалификаций. Так, в языке абипонов местоимение меняется в зависимости от того, воспринимается ли лицо, о котором идет речь, как присутствующее, отсутствующее, сидящее, идущее, лежащее или бегущее — все это совершенно ненужные уточнения.

В некоторых языках многое предстает как форма, что при ближайшем рассмотрении таковым не является.

Это недопонимание царило почти повсеместно при рассмотрении американских наречий. Грамматики, которые были написаны по ним, обычно исходят из принципов латыни и применяют к объясняемым формам ряд грамматических названий, совершенно неуместных для них и вводящих в заблуждение. Наш первый долг при изучении такой грамматики, как, например, грамматика американского языка, — отбросить всю классификацию «частей речи» и путем анализа слов и фраз установить, с помощью какой расстановки элементов они выражают логические, значимые отношения.

Например, в языке карибов грамматики дают aveiridaco как второе лицо единственного числа, сослагательного наклонения имперфекта, «если бы ты был». Проанализируйте это, и мы обнаружим, что a — это притяжательное местоимение «твой»; veiri — это «быть» или «бытие» (в каком-то месте); а daco — это частица определенного времени. Следовательно, буквальный перевод — «в день твоего бытия». Так называемый сослагательный имперфект оказывается отглагольным существительным с предлогом. Во многих американских языках гипотетическое предположение, выраженное в латинском сослагательном наклонении, обозначается тем же описательным оборотом.

Далее, инфинитив в его классическом смысле неизвестен в большинстве, вероятно, во всех американских языках. В языке тупи в Бразилии и часто в других местах он является просто существительным; caru означает и «есть», и «еда»; che caru ai-pota — «я хочу есть», буквально «моя еда я желаю».

Многие авторы продолжают утверждать, что критерием языка является его лексикографическое богатство — количество слов, которыми он обладает. Даже недавно профессор Макс Мюллер применил такой тест к американским языкам и, обнаружив, что один из огнеземельских диалектов, как сообщается, имеет почти тридцать тысяч слов, утверждает, что это доказательство того, что эти дикари являются выродившимся остатком какого-то гораздо более высокоразвитого предка. Основываясь в значительной степени на подобных фактах, Александр фон Гумбольдт применил к американским народам выражение, что они — «des débris échappés à un naufrage commun» (обломки, спасшиеся после общего кораблекрушения).

Таковым, однако, не было мнение его брата Вильгельма. Он постиг глубины лингвистической философии гораздо глубже, чем просто принять обилие слов как доказательство богатства языка. Многие языки дикарей имеют двадцать слов, обозначающих поедание конкретных вещей, но ни одного слова, означающего «есть» в общем смысле; язык эскимосов имеет разные слова для ловли рыбы для каждого вида рыбы, но нет слова «рыбачить» в общем смысле. Такое кажущееся богатство на самом деле является фактической бедностью.

Гумбольдт учил, что качество, а не только количество слов, является решающей мерой словесного богатства. Такое качество зависит от отношений конкретных слов, с одной стороны, к первобытным объективным восприятиям в их корне, а с другой — к абстрактным общим идеям, частными представителями которых они являются; и помимо этого, от отношений, которые произнесенное слово, членораздельный звук, имеет к философским законам формирования языка в целом.

В своем письме к Абелю-Ремюза он обсуждает теорию о том, что американские языки указывают на некогда более высокое состояние цивилизации и являются испорченными идиомами деградировавших рас. Он отрицает наличие лингвистических доказательств какой-либо подобной теории. Эти языки, говорит он, обладают замечательной регулярностью структуры и очень немногими аномалиями. Их грамматика не представляет никаких видимых следов разлагающих смешений.

Классификация языков Гумбольдта основывалась на отношении слова к предложению, что, выраженное в логике, означало бы отношение простой идеи к суждению. Он учил, что планы, по которым языки объединяют слова в предложения, являются базовой характеристикой их структуры и делят их на классы, столь же отчетливые и столь же решающие для их будущего, как классы позвоночных и беспозвоночных животных в естественной истории.

Эти планы делятся на четыре типа:

1. Изоляция.

Слова ставятся в соположение без изменений. Их отношения выражаются только их местоположением (placement). Типичным примером этого является китайский язык.

2. Агглютинация.

Предложение формируется путем присоединения к слову, выражающему главную идею, ряда других, более или менее измененных, выражающих отношения. Примерами этого являются эскимосский язык Северной Америки и североазиатские диалекты.

3. Инкорпорация.

Ведущее слово предложения разделяется, а вспомогательные слова либо включаются в него, либо присоединяются к нему в сокращенных формах, так что все предложение принимает форму и звучание одного слова.

4. Флексия.

Каждое слово предложения указывает своей собственной формой на характер и отношение к главному суждению идеи, которую оно представляет. Санскрит, греческий и латынь — знакомые примеры флективных языков.

Можно предположить, что все четыре эти формы развились из какого-то первобытного состояния речи, неизвестного нам, подобно тому как натуралисты верят, что все органические виды развились из гомогенной протоплазматической массы; но так же трудно понять, как любая из них в своей нынешней форме могла перейти в другую, как понять, как лучистое могло превратиться в моллюска.