«Очерки американиста: Этнология, археология, мифология и лингвистика»

Но упущения отцов были более чем искуплены усилиями их детей. Я не знаю более поучительного примера в истории языка, чтобы проиллюстрировать, как первоначальные дефекты исправляются в периоды более высокой культуры лингвистической способностью, чем этот точный момент в генезисе языка науатль. Науа, когда они приближались к верхним уровням эмоционального развития, обнаружили, что их язык удивительно беден радикалами, передающими такие концепции. Поскольку буквальные и материальные части их речи предлагали им такие неадекватные средства выражения, они обратились к ее тропическим и формальным частям и в этих сферах достигли степени развития в этом направлении, которая далеко превосходит таковую в любом другом известном мне языке.

В формальной части языка они не удовлетворились одним, а приняли множество устройств для этой цели. Так: все глаголы, выражающие эмоцию, могут иметь суффикс интенсивного окончания, придающий им дополнительную силу; опять же, определенные префиксы, указывающие на вежливость, уважение и привязанность, могут быть использованы в повелительном и желательном наклонениях; опять же, более высокая синтетическая конструкция может быть использована в предложении, с помощью которой выражаемая идея подчеркивается, устройство, постоянно используемое в их поэзии; и особенно сила эмоции указывается путем добавления ряда окончаний, выражающих презрение, почтение или любовь. Последние удивительно характерны для речи науатль. Они не ограничены глаголами и существительными, но могут быть добавлены к прилагательным, местоимениям, причастиям и даже к наречиям и послелогам. Таким образом, каждое слово в предложении заставляют нести свое бремя привязанности к уху любимого объекта!

Добавьте к этим средствам замечательную способность науатль придавать тропические и фигуральные смыслы словам путем использования риторических ресурсов и представлять их как одну идею посредством особенностей его конструкции, и мы не будем считать преувеличенным выражение профессора Де ла Роса, когда он пишет: «Не может быть вопроса о том, что в проявлении словами различных эмоций науатль не находит соперника не только среди языков современной Европы, но и в самом греческом». [372]

Слово науатль для дружбы — icniuhtli. Это соединение предлога ic, с; окончания существительного tli; и наречного yuh, или noyuh, которое означает «того же рода». Слово, следовательно, имеет ту же фундаментальную концепцию, что и латинское amicus и кри inawema, но оно не было развито в глагольное слово для выражения страдания самой страсти. [373]

III. Майя.

Весь полуостров Юкатан был населен майя, а племена, говорящие на родственных диалектах их языка, жили в Гватемале, Чьяпасе и на побережье Мексиканского залива к северу от Веракруса. Все они зависели главным образом от сельского хозяйства, были строителями каменных домов и использовали систему письменных записей. Их язык, следовательно, заслуживает особого внимания как язык народа с сильными естественными склонностями к развитию.

Обращаясь к слову «любовь» в словаре майя, мы сразу же поражаемся наличию целого ряда связанных слов, выражающих эту эмоцию, в то время как они же или другие, тесно с ними связанные и происходящие от того же корня, означают боль, вред, трудность, страдание, раны и несчастье. И те, и другие образованы по обычным правилам от односложного слова ya.

Были ли древние майя настолько чувствительны к ранам любви и мукам страсти, что выводили сами слова для обозначения страдания из названия этого чувства?

Нет; такое решение слишком маловероятно, чтобы мы могли его принять. Более вероятно, что перед нами пример развития языка из междометных восклицаний. Фактически, можно сказать, что у нас есть тому доказательство, ибо мы обнаруживаем, что этот однослог ya до сих пор сохраняется в языке как глагол со значением «глубоко чувствовать что-либо, будь то боль или удовольствие». Его производные развивались с обоими значениями, и, поскольку любовь и дружба являются высшими формами удовольствия, слово ya в своих более счастливых смыслах стало ограничиваться ими.

По-видимому, его было достаточно для выражения этого понятия во всех его формах, ибо авторы, писавшие на этом языке, применяют его к любви между полами, к любви между родителями и детьми, к любви между друзьями, а также к той любви, которую люди испытывают к Богу, и к той, которую, как утверждается, Он испытывает к людям.

Таким образом, майя превосходили науа тем, что обладали радикальным словом, выражающим радость любви; и их следует поставить выше даже ранних арийцев, поскольку этот радикал по своему значению был чисто психическим, относясь строго к ментальному состоянию, а не к сходству или желанию.

Примечательно, что этот междометный корень, хотя и принадлежащий к глубинной структуре языка, не встречается со значением «любовь» в диалектах группы майя. В них слова для обозначения этого чувства происходят от других корней.

Так, среди уастеков, проживающих на побережье Мексиканского залива к северу от Веракруса, слово для обозначения любви — canezal. Оно используется как для человеческой, так и для божественной любви, а также означает что-то ценное, что следует бережно хранить как преимущество для владельца. Нетрудно проследить его развитие, если обратиться к языку майя, который сохраняет наиболее многочисленные древние формы и значения среди всех диалектов этой группы. В нем мы обнаруживаем, что глагол can означает «воздействовать на другого каким-либо образом, передавать другому посредством физического контакта или примера добродетель, порок, болезнь или атрибут». Здесь мы снова сталкиваемся с точным коррелятом латинского afficio, от которого происходит наше «аффектация» и т. д.

Гватемальские племена, главными из которых были и остаются киче и какчикели, не приняли ни ya, ни can в качестве корня для построения своих выражений для чувства любви. В обоих этих диалектах слово «любить» — logoh. Оно также означает «покупать», и это побудило одного недавнего автора высмеять испанских миссионеров, которые выбрали это слово для выражения как человеческой, так и божественной любви. Д-р Штоль, упомянутый автор, намекает, что в чистом первоначальном языке оно не имело иного значения, кроме «покупать», и что единственным словом для обозначения страсти является ah — хотеть, желать. В этом он не проявляет своей обычной точности, ибо мы находим logoh, используемое в значении «нравиться», «любить» в «Анналах какчикелей», написанных туземцем, который достиг зрелости до того, как испанцы впервые вошли в его страну.

То, что глагол logoh означает как по происхождению, так и в более позднем употреблении «покупать», а также «любить», несомненно, верно. Его корень logh идентичен майяскому loh, который имеет значения «обменивать, покупать, искупать, освобождать». Это было слово, выбранное францисканскими миссионерами для выражения искупления мира Христом, и оно применялось к выкупу пленных и рабов. Можно было бы предположить, что оно содержит отсылку к «браку по покупке»; но я думаю, что «покупать» и «любить» можно истолковать как развитие одной и той же идеи высокой оценки. Когда мы говорим, что человек оценен по достоинству, мы на самом деле говорим, что ему назначена надлежащая цена. Латинское carus, которое Цицерон называет ipsum verbum amoris, означает «дорогой по цене», а также «любимый»; и нежное английское «dear» означает столь же часто, что объект дорог в покупке, как и то, что мы очень сильно его обожаем. Нам также не нужно выходить за пределы американских языков для иллюстраций; в языке науатль tlazóti означает «предлагать к продаже по высокой цене»; а в уастекском языке canel, от того же корня, что и canezal (любить), означает что-то ценное в денежном смысле, а также объект привязанности. Другие примеры представятся, когда мы перейдем к рассмотрению некоторых южноамериканских языков. Но из того, что я уже привел, очевидно, что в двойном значении глагола logoh нет ничего противоречивого.

IV. Кечуа.

Древние перуанцы, говорившие на языке кечуа, организовали систему управления и сложную социальную структуру, не имеющую себе равных на континенте. Многочисленные образцы их искусства, которые сохранились, решительно свидетельствуют о распущенности их нравов, что в этом отношении резко контрастирует с ацтеками, чье искусство было чистым. Следует рассматривать как отчетливо связанный с этим тот факт, что мы находим аналогичный контраст в их языках. Мы видели, что в науатль, по-видимому, не было слова с первичным значением «любить» или каким-либо подобным понятием. Кечуа, напротив, является, вероятно, самым богатым языком на континенте не только по отдельным словам, обозначающим привязанность, но и по их модификациям путем придания им тонких оттенков значения через добавление частиц. В качестве доказательства последнего достаточно привести тот факт, что д-р Анчорена в своей грамматике языка излагает почти шестьсот комбинаций слова munay — любить!

Кечуа повезло и в других отношениях; у него есть своя литература, и его структура была тщательно изучена компетентными учеными; поэтому возможно исследовать его речевые обороты более удовлетворительным образом, чем это бывает с большинством американских языков. Его самый знаменитый литературный памятник — драма «Ольянта», предположительно сочиненная примерно во времена завоевания. Она неоднократно редактировалась и переводилась, наиболее точно — Пачеко Сегаррой. Его текст можно считать стандартом чистого древнего языка.

Из слов кечуа для обозначения привязанностей наиболее широко используется вышеупомянутое munay. Оно столь же универсально в своем применении, как и его английский эквивалент, применяясь к сыновней и родительской любви, а также к любви между полами, к привязанности между лицами одного пола и к любви к Богу. Ни одно другое слово этого класса не имеет такого широкого значения. Оно варьируется от выражения самого теплого чувства до того слабого обозначения предпочтения, которое передается в английском языке фразой «я бы предпочел».

При поиске его более раннего и конкретного смысла мы обнаруживаем, что munay выражало лишь чувство нужды, аппетит и сопутствующее желание удовлетворить его, следовательно, волю или желание, не субъективно, а в объективном проявлении. Поэтому по происхождению оно почти эквивалентно самому раннему значению «любви», как это видно в санскрите и коптском языке.

В то время как munay — это любовь на разумных основаниях и с определенной целью, слепая, неразумная, поглощающая страсть выражается словом huaylluni. Оно почти всегда ограничивается сексуальной любовью и передает идею чувства, проявляющего себя в действии через те нежные знаки и признаки преданности, которые так высоко ценятся любящим сердцем. Происхождение этого слова указывает на его чувственный и спонтанный характер. Его радикал — междометие huay, которое среди этого народа является нечленораздельным криком нежности и привязанности.

Глагол lluylluy означает буквально быть нежным или мягким, как плод или детеныши животных; а применительно к чувствам — любить с нежностью, иметь в качестве любимца, ласково ласкать. В нем меньше сексуальности, чем в последнем упомянутом слове, и оно применяется девушками друг к другу, а также как термин семейной нежности. Оно параллельно английскому «dear», «to hold dear» и т. д.

В более поздних сочинениях на кечуа любимым словом для обозначения любви является ccuyay. Первоначально это выражение означало жалеть, и в этом смысле оно встречается в драме «Ольянта»; но также даже там — как термин, обозначающий страсть любви, отдельную от какой-либо идеи сострадания. В более поздних песнях, сочинение которых можно отнести к этому столетию, оно предпочтительнее munay как наиболее подходящий термин для любви между полами. От него также происходит слово для обозначения милосердия и благожелательности.

Поскольку считается, что munay относится к естественной привязанности, ощущаемой внутри разума, mayhuay — это то показное чувство, которое проявляется в словах нежности и актах ласки, но оставляет открытым вопрос, являются ли они чем-то большим, чем симулированные признаки эмоции.

Этот список не является исчерпывающим для слов нежности в кечуа; но он послужит доказательством того, что язык был богат ими и что древние перуанцы признавали многие степени и формы этого волнующего чувства.

Что также примечательно, так это наличие в этом языке самого философского термина для обозначения дружбы в ее широчайшем смысле, который можно привести из любого американского языка. Это runaccuyay, составленное из вышеупомянутого ccuyani и runa (человек) — любовь к человечеству. Это сложное слово, однако, не встречается в драме «Ольянта», и, возможно, оно было создано миссионерами. Обычный термин — maciy, что означает просто «соратник», или kochomaciy — сотрапезник или собутыльник.

V. Тупи-гуарани.

Лингвистическая группа, имеющая самое широкое распространение в Южной Америке, — это та, которая представлена в Южной Бразилии гуарани, а в Центральной и Северной — тупи или Lingoa Geral. На последнем говорят вдоль Амазонки и ее притоков на протяжении двадцати пятисот миль. Он отнюдь не идентичен гуарани, но близкое родство этих двух языков несомненно. Гуарани представляет более простые и примитивные формы и может считаться более архаичным типом.

Слово для обозначения любви в гуарани — aihu, в другой форме haihu, при этом начальная h отбрасывается в составе слова. Это выражение используется для всех разновидностей чувства: между мужчинами, между полами, а также для того, что считается божественным. Для обозначения «друга» у них нет другого термина, кроме того, который означает посетителя или гостя; и от него происходит их выражение для «дружбы», которое на самом деле означает «гостеприимство».

Глагольные комбинации в гуарани визуально просты, и я не думаю, что мы сильно ошибемся, рассматривая aihu как соединение двух первичных слов ai и hu. Первое, ai, означает «я сам» или «тот же самый»; а второе, hu, — это глагол «находить» или «быть присутствующим». «Любить» в гуарани, следовательно, означало бы «находить себя в другом» или, менее метафизически, «обнаруживать в другом сходство с самим собой». Это, опять же, в точности первичное значение латинского amare; и если чувство произвело такое впечатление на варварских древних арийцев, нет причин, по которым оно не поразило бы гуарани таким же образом.

В тупи или Lingua Geral слово для обозначения любви — очевидно, лишь диалектная вариация такового в гуарани. Некоторые авторы приводят его как çaiçu, явно форму haihu; а другие — как çauçu. Эти формы не могут быть проанализированы в самом тупи, что иллюстрирует его более современный тип.

Существуют и другие диалекты этого широко распространенного корня, но не стоит прослеживать это выражение далее в его разнообразных формах. Интересно, однако, отметить то, которое появляется в аравакском языке, на котором говорят в Гвиане. В этом языке «любить» — kanisin, где радикал — ani или ansi. Теперь мы обнаруживаем, что ani означает «одного рода», «свойственный», «принадлежащий к» и т. д. И снова это понятие сходства, «рыбак рыбака видит издалека», которое лежит в основе выражения для концепции любви.

ВЫВОДЫ.

Если теперь мы рассмотрим пройденный нами путь и классифицируем концепцию любви, как она раскрывается в обсуждаемых языках, мы обнаружим, что их первоначальные способы выражения были следующими:

1. Нечленораздельные крики эмоций (кри, майя, кечуа).

2. Утверждения о тождестве или сходстве (кри, науатль, тупи, аравак).

3. Утверждения о соединении или союзе (кри, науатль, майя).

4. Утверждения о желании, стремлении или тоске (кри, какчикель, кечуа, тупи).

Эти категории не исчерпывают слова, которые я привел, но они включают большинство из них, и, вероятно, если бы это исследование было расширено, чтобы охватить многочисленные другие языки, мы обнаружили бы, что во всех них основные выражения для чувства любви взяты из того или иного из этих фундаментальных понятий. Самый поучительный факт заключается в том, что эти понятия лежат в основе большинства слов для обозначения любви в великой арийской семье языков. Таким образом, они раскрывают параллельные пути, которыми человеческий разум повсюду следовал, давая членораздельное выражение страстям и эмоциям души. В этом смысле существует единство во всех языках, что убедительно говорит о единстве чувственных и интеллектуальных атрибутов вида.

Мы можем также исследовать эти категории, показанные таким образом как практически универсальные, с другой точки зрения. Мы можем спросить, какая из них ближе всего подходит к правильному выражению любви в ее высшем философском значении. Было ли это значение понято, пусть даже смутно, человеком в самой колыбели его способности изобретать речь?

В другой работе, опубликованной несколько лет назад, я предпринял философский анализ чувства любви. Цитируя некоторых из самых тонких исследователей человеческих мотивов, я показал, что они провозглашают любовь «волением цели» или «покоем в объекте как в цели». Эти довольно неясные схоластические формулы я попытался объяснить определением: «Любовь — это ментальное впечатление рационального действия, цель которого заключается в нем самом». Поскольку каждая цель или намерение действия подразумевает волю или желание этой цели, наиболее истинно философскими являются те выражения любви, которые выражают волю, желание, стремление к объекту. Четвертая, следовательно, из вышеуказанных категорий — это та, которая представляет высшие формы выражения этой концепции. То, что она также выражает низшие формы, верно, но это лишь иллюстрирует эволюцию человеческого разума, выраженную в языке. Любовь — это всегда желание; но в то время как у низших рас и более грубых натур это желание направлено на объект, который, в свою очередь, является лишь средством для достижения цели, например, чувственного удовлетворения, у высших этот объект является самой целью, за пределы которой душа не стремится выйти, в которой она покоится и с которой и разум, и эмоция находят удовлетворение безграничной деятельности, не подвергаясь опасности пресыщения.

ЛИНЕЙНЫЕ МЕРЫ ПОЛУЦИВИЛИЗОВАННЫХ НАРОДОВ МЕКСИКИ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ.

Положительный прогресс в конструктивном искусстве можно точно оценить по виду и совершенству инструментов точности, используемых художниками. Правильная теория архитектуры или скульптуры должна иметь в своей основе правильную систему весов и мер, а также признанные единицы и стандарты тяжести и протяженности. Там, где их нет, все является догадками и более или менее случайным методом проб и ошибок.

При изучении продуктов искусства Мексики и Центральной Америки мне пришло в голову, что мы можем с пользой призвать на помощь лингвистику и попытаться установить путем анализа слов для обозначения весов и мер, какие единицы, если таковые имелись, использовались теми, кто возводил массивные сооружения в этом регионе, которые до сих пор остаются предметом нашего изумления. Языки, которые я буду исследовать, — это майя Юкатана, родственный ему диалект какчикель Гватемалы и науатль или ацтекский язык Мексики. Самые поразительные памятники искусства в Северной Америке находятся на территориях, где на них говорили во время Завоевания. Какчикель можно считать включающим киче и цутухиль, оба из которых тесно связаны с ним как диалекты одного и того же материнского языка.

МАЙЯ.

Родовое слово в языке майя как для измерения и взвешивания, так и для мер и весов в настоящее время — ppiz, радикальный смысл которого — «приводить в порядок», «устанавливать определенные пределы». Его кажущееся сходство с испанским pesar, французским peser и т. д. кажется случайным, так как в языке майя это корень различных слов, означающих битву, сражаться и т. д., от «боевого порядка», соблюдаемого в таких случаях. Любой вес или мера упоминаются как ppizib, измерять землю — ppiz-luum, мера стопы — ppiz-oc и т. д. Но я совершенно уверен, что первоначальный охват слова не включал вес, так как нет доказательств того, что древние майя знали что-либо о системе оценки количества по тяжести. Если слово не происходит от испанского pesar, оно расширило свое значение после завоевания.

Меры майя происходят непосредственно и почти исключительно от человеческого тела, и в значительной степени от кисти и стопы.

Oc — стопа; chekoc — след, отпечаток или длина стопы, является мерой длины. Другие формы того же самого — chekel, chekeb, chekeb-oc и т. д.; и это обилие синонимов, по-видимому, показывает, что мера стопы была очень знакомой и частой. Глагол — chekoc (tah, té), как во фразе:

Chekoctè y-otoch Ku.

He measured by feet His house God.

т. е. Он измерил стопами церковь. От этого отличалось—

Xukab — шаги, слово, ограниченное шагами человека. Глагол — Xukab (tah, té), шагать, измерять шагами.

Целый ряд мер был признан от земли (или, как говорят некоторые, от кончика стопы) до верхних частей тела.

Hun cal coy u-xul (один до шеи лодыжки его-конец), простирающийся от земли до самой узкой части лодыжки.

Hun ppuloc u-xul (один икра-ноги его-конец), от земли до самой высокой части икры ноги. Слово xul означает конец или предел и часто используется наречно, как во фразе uay u-xul, буквально «здесь его конец» или «до сих пор» (исп. hasta aqui).

Hun pixib — расстояние от земли (или кончика пальцев ног) до коленной чашечки, от piix — колено. Также называется hun hol piix, от hol — голова, коленная чашечка называется «коленная голова».

Hun hachabex — один пояс, от земли до пояса или ремня, к которому крепилась юбка (от hach — связывать, закреплять). Та же мера называлась hun theth, слово theth применяется к узлу пояса.

Hun tanam — от земли до края настоящих ребер; от tanam — печень. Diccionario de Motul дает пример: hun tanam in ual, один tanam (это) моя кукуруза, т. е. моя кукуруза доходит до моей груди. Он добавляет, что мера — от кончика стопы до груди.

Hun tzem — мера от земли до линии, проведенной от одной груди до другой.

Hun cal u-xul — один шея его-конец, от земли до края (верхнего или нижнего) шеи.

Hun chi — от рта, chi, до земли.

Hun holom — одна голова, от макушки головы до земли. Это также называется hun uallah, один раз рост или высота человека, от корня, означающего «тянуть к точке», «завершать». Испанские писатели говорят, что один uallah был равен примерно трем варам и использовался как квадратная мера при измерении кукурузных полей. Испанская vara отличалась так же сильно, как английский локоть, и для упомянутого автора не могла представлять полных двух футов. В другом месте он определяет vara как половину braza или сажени. (См. ниже, betan.)

Кисть руки в языке майя выражается словом kab, которое также означает руку, и поэтому более правильно переводится анатомическим термином «верхняя конечность». Это не редкий пример в американских языках. Когда необходимо определить кисть конкретно, майя говорят u cheel kab — «ветвь руки», а для пальцев — u nii kab — «точки (буквально, носы) руки» или верхней конечности.

Самые короткие измерения, известные им, по-видимому, были шириной пальца, которые выражаются фразой u nii kab. Большой палец назывался u nā kab, буквально «мать руки», и как мера длины использовалось расстояние от первого сустава до конца ногтя, обозначаемое тем же термином.

С открытой ладонью и вытянутыми пальцами майя признавали три различные меры или пяди.

1. Nāb — от кончика большого пальца до кончика среднего пальца.

2. Oecnab, или маленький nāb — от кончика большого пальца до кончика указательного пальца. Это пядь, наиболее используемая коренными жителями Юкатана (д-р Берендт).

3. Chi nāb, или nāb, который простирается до края, от кончика большого пальца до кончика мизинца (Пио Перес).

Kok была ручной мерой, образованной путем сжатия пальцев и вытягивания большого пальца. Измеряя от внешнего края кисти до кончика большого пальца, это было бы около семи дюймов.

Cuc или noch cuc (noch — термин, применяемый к костному выступу, в данном случае к локтевому отростку) был локтем и измерялся от вершины локтевого отростка до кончиков пальцев, около восемнадцати дюймов.

Самой важной из более длинных мер была zap или zapal. Это было расстояние между конечностями вытянутых рук, и обычно принимается за сажень или шесть футов.

Половина ее называлась betan или pātan, что означает «до середины груди». Трости и веревки нарезались фиксированной длины zap и носили название xapalche, zap-палки, как наш yard-stick (che == палка), и hilppiz, измерительные стержни (hil — вид тростника, и ppiz — измерять, Dicc. Motul).

На этом как на единице основывалась обычная земельная мера. Это был kaan, один короче, hun kaan tah ox zapalche, kaan из трех zap, и один длиннее, hun kaan tah can zapalche, kaan из четырех zap. Первый, как утверждается, составляет тридцать шесть квадратных саженей, второй — сорок восемь квадратных саженей. Двадцать kaan составляли vinic, человек, причем такое количество земли считалось площадью, необходимой для содержания одной семьи кукурузой.

Неопределенность относительно этой меры усиливается очевидной ошибкой епископа Ланды, или, что более вероятно, его переписчика, который приравнял vinic к 400 квадратным футам, что даже на самых благоприятных почвах никогда не прокормило бы семью. Он, вероятно, сказал «400 футов в квадрате», чего в том климате было бы достаточно. Kaan, по словам испанских писателей, равен мексиканскому mecate, который содержит 5184 квадратных фута. Я признаю, однако, что не примирил все утверждения, сообщенные авторами об этих земельных мерах.

Большие меры длины упоминаются редко. Путешествия измерялись lub, что испанцы переводили как «лиги», но по происхождению это означает «места отдыха», и я не установил, что она имела фиксированную длину.

Майя были склонны к составлению карт, и города имели границы своих общинных земель, проложенные по определенным линиям. У меня есть рукописи, некоторые датированы еще 1542 годом, которые описывают эти городские земли. В большинстве из них даны только курсы, но не расстояния. В одной, документе на владение в Акансе, есть расстояния, но в мере, совершенно мне неизвестной, sicina, которой предшествует числительное и его окончание, указывающее на меры, hulucppiz sicina, одиннадцать sicina.

Карты указывают только относительное положение и, очевидно, не были разработаны по масштабу или размечены пропорционально расстоянию. Выдающийся юкатанский антиквар, преподобный дон Кресченсио Каррильо, в своем эссе о картографии древних майя, по-видимому, пришел к такому же выводу, так как он не упоминает никакого метода измерения.

Я не знаю ни об одном измерении, предпринятом на Юкатане для установления метрического стандарта, используемого древними архитекторами. Правда, д-р Огастес Ле Плонжон утверждает категорически, что они знали и использовали метрическую систему и что метр и его деления — единственные размеры, которые можно применить к остаткам зданий. Но помимо эксцентричности этого утверждения, я не вижу из собственных измерений д-ра Ле Плонжона, что метр является в каком-либо смысле общим делителем для них.

Исходя из лингвистических данных, я склонен полагать, что oc, стопа, была их главной линейной единицей. Это название также применялось к седьмому дню серии из двадцати, которые составляли месяц майя; и может существовать некоторая связь между этими фактами и частым повторением числа семь в деталях их зданий.

КАКЧИКЕЛИ.

Корневое слово для измерения длины в языке какчикель — et. Его примитивное значение — знак, метка, характеристика. От этого корня происходят глагольные etah — измерять длину, составлять план, определять пределы; etal — знак, метка, предел; etabal — измерительное поле; etamah — знать, т. е. распознавать знаки и характеристики вещей; etamanizah — давать знать, учить, инструктировать и т. д.

Мои источники не предоставляют доказательств того, что какчикели использовали стопу как единицу измерения, отличаясь в этом от майя. У них, однако, как и у последних, был ряд измерений от земли до определенных точек тела, и они использовали специальную терминальную частицу bem (вероятно, от be — идти), «до», чтобы указывать на такие измерения, как vexibem, до пояса (vex — пояс, i — соединительная, bem — до, или «это идет до»).

Эти меры тела, насколько я нашел их названными, следующие:

quequebem, от земли до колена.

ru-vach a, от земли до середины бедра; буквально «его перед, бедро», ru — его, vach — лицо, перед, a — мышцы бедра.

vexibem, от земли до пояса, vex.

qaalqaxibem, от земли до первых настоящих ребер.

kulim, от земли до шеи (kul).

Более точные меры какчикелей происходили от верхней конечности. Самой маленькой была ширина пальца, и о ней говорили как об одном, двух, трех, четырех пальцах, han ca, cay ca, ox ca, cah ca (ca = палец). Это использовалось в связи с мерой, называемой tuvic, той же самой, которую я описал как майяскую kok, полученную путем сжатия кисти и вытягивания большого пальца. Они комбинировали их в таких выражениях, как ca tuvic raqin han ca, два tuvic с (плюс) одна ширина пальца.

Пядь какчикелей была исключительно той, которая получалась путем вытягивания большого пальца и пальцев и включения пространства между конечностями большого и среднего пальцев. Она называлась qutu, от радикала qut, который означает показывать, делать явным, и поэтому близка по значению к вышеупомянутому корню et.

Локоть, chumay, измерялся от кончика локтя до конечностей пальцев. Нас прямо информирует отец Кото, что это была обычная строительная мера. «Когда они строят свои дома, они используют этот локоть для измерения длины бревен. Они также измеряют веревки таким же образом и говорят: Tin chumaih retaxic riqam, я раскладываю в локтях веревку, которой собираюсь измерять».

Различные меры, взятые от рук, были:

chumay, от локтя до конца пальцев той же руки.

hahmehl, от локтя до концов пальцев противоположной руки, руки вытянуты.

telen, от точки плеча одной стороны до концов пальцев вытянутой руки на другой стороне.

tzam telen, от точки плеча до концов пальцев на той же стороне. Tzam означает нос, точку, клюв и т. д.

ru vach qux, от середины груди до конца вытянутой руки.

hah, от кончиков пальцев одной руки до кончиков другой, руки вытянуты.

Другая мера была от точки плеча до запястья.

Hah, или сажень, была одной из единиц земельной меры, и кукурузные поля и плантации какао измерялись и размечались веревками, qam, отмеченными в саженях. Поля описываются как состоящие из пяти веревок, десяти веревок и т. д., но я не нашел, сколько саженей содержала каждая веревка.

Другой единицей земельной меры, часто используемой, была maaoh. Это была окружность человеческой фигуры. Человек стоял прямо, ноги вместе, обе руки вытянуты. Конец веревки помещался под его ноги, ее слабина проходила над одной рукой, затем поверх головы, затем над другой рукой и, наконец, приводилась к соприкосновению с началом. Это дает несколько меньше, чем три высоты. Эта необычная единица описывается и Вареа, и Кото как находящаяся в обычном употреблении у туземцев.

Точных мер больших расстояний не было. Как и у майя, путешествия считались по местам отдыха, называемым в какчикель uxlanibal, буквально «места для дыхания», от uxla — дыхание, само по себе производное от радикала ux — существовать, быть, жить, дыхание принималось как самый очевидный признак жизни.

Первоначально в какчикель не было слова, означающего «взвешивать», как на весах, и поэтому они приняли испанское peso, как tin pesoih — я взвешиваю. Также, хотя они строили каменные стены значительной высоты, у них не было никакого знания о отвесе или грузиле. Название, которое они дали ему, даже показывает, что они не имели представления, каково его использование, так как они называли его «куском металла для скрепления вместе», полагая, что это помощь в цементировании каменной кладки, а не в регулировке ее линий.

АЦТЕКИ.

Обращаясь к мексиканцам или ацтекам, возникают некоторые интересные проблемы. Насколько я могу судить по языку науатль, меры, взятые от верхней конечности, имели второстепенное значение и не были основами их метрических стандартов, и, как я покажу, это подтверждается рядом доказательств из других направлений.

Пальцы, mapilli, по-видимому, были обычными мерами. Они упоминаются у ранних писателей как равные дюйму. Название mapilli — это синтез maitl, рука, и pilli, ребенок, потомство, добавление и т. д.

Пядь называлась miztetl или miztitl, слово очевидного происхождения, означающее «между ногтями пальцев», от iztetl — ноготь пальца. Эта пядь, однако, была не такой, как наша, от конечности большого пальца до конечности мизинца, и не такой, как у какчикелей, от конечности большого пальца до конечности среднего пальца, а такой, как та, что сейчас в употреблении у майя (см. выше), от конечности большого пальца до конечности указательного пальца.

Было четыре меры от точки локтя; одна до запястья той же руки, вторая до запястья противоположной руки, третья до концов пальцев той же руки и четвертая до концов пальцев противоположной руки, руки всегда рассматривались как вытянутые под прямым углом к телу. Термины для них даны несколько запутанно в моих источниках, но я полагаю, что следующие верны.

1. От локтя до запястья той же руки; cemmat zotzopatzli, «маленькая мера руки», от ce — а, один, ma от maitl — рука или кисть, tzotzoca — маленький, низший, patzoa — делать маленьким, уменьшать.

2. От локтя до запястья противоположной руки, cemmitl, стрела, древко, от ce и mitl — стрела, это расстояние — одобренная длина стрелы. Мы можем сравнить старое английское выражение «cloth-yard shaft».

3. От локтя до концов пальцев той же руки, cemmolicpitl, один локоть, ce — один, molicpitl — локоть. Это локоть.

4. От локтя до концов пальцев противоположной руки.

Следующими были меры руки:

Cemaçolli, от кончика плеча до конца кисти (ce — один, maçoa — вытягивать руку).

Cemmatl, от кончиков пальцев одной руки до кончиков другой. Хотя это слово, по-видимому, является синтезом ce — один, maitl — рука, и означает «одна рука», оно единообразно переводится ранними писателями как una braza, сажень.

Cenyollotli, от середины груди до конца пальцев (ce — один, yollotl — грудь).

Известно, что ацтеки имели стандартную меру длины, которую они использовали при разметке земель и строительстве зданий. Она называлась octacatl, но ни происхождение этого слова, ни точная длина меры, которую оно представляло, не были положительно установлены. Первый слог, oc, будет замечено, такой же, как слово майя для стопы, а в науатль xocopalli — «подошва стопы». Это использовалось как мера по десятичной системе, и в науатль были два отдельных и, по-видимому, оригинальных слова для выражения меры в десять длин стоп. Одно было:

Matlaxocpallatamachiualoni, который грозный синтез анализируется следующим образом: matla, от matlactli — десять, xocpal, от xocpalli — подошвы стоп, tamachiuia — измерять (от machiotl — знак или метка, как какчикель etal), l — для lo, знак пассивного залога, oni — глагольное окончание, «эквивалентное латинскому bilis или dus». Таким образом, слово означает то, что измеримо десятью длинами стоп.

Второе слово было matlacyxitlatamachiualoni.

Состав этого аналогичен предыдущему, за исключением того, что вместо, возможно, иностранного корня xoc — стопа, используется yxitl — стопа, который, по-видимому, был правильным термином науатль.

Поскольку эти слова доказывают, что длина стопы была одним из стандартов ацтеков, остается посмотреть, проливают ли они свет на octacatl. Я цитирую в связи с этим интересный отрывок туземного историка Фернандо де Альва Иштлильшочитля в его «Historia Chichimeca», опубликованной в великом труде лорда Кингсборо о Мексике (том ix, стр. 242). Иштлильшочитль описывает огромное общинное жилище, построенное тескокским вождем Несауалькойотлем, способное вместить более двух тысяч человек. Он пишет: «Эти дома были в длину с востока на запад четыреста одиннадцать с половиной [туземных] мер, что в пересчете на наши [испанские] меры составляет тысячу двести тридцать четыре с половиной ярда (varas), а в ширину, с севера на юг, триста двадцать шесть мер, что составляет девятьсот семьдесят восемь ярдов».

Этот отрывок был проанализирован ученым антикваром, сеньором Ороско-и-Берра. Туземная мера, упомянутая Иштлильшочитлем, была мерой Тескоко, которая была идентична мере Мексики. Ярд был vara de Burgos, который был приказан к принятию по всей колонии указом вице-короля Антонио де Мендосы. Эта vara была длиной 0,838 метра, и, поскольку, согласно хронисту, туземное измерение было ровно в три раза больше этого (411½ x 3 = 1234½, и 326 x 3 = 978), оно должно было быть 2,514 метра. Это равно в нашей мере 9,842 футам, или, скажем, девяти футам десяти дюймам.

Это сделало бы octacatl идентичным тем длинным десятифутовым мерам, которые, как я показал, были кратными длине стопы, что доказывается анализом их составных слов.

Этот результат столь же интересен, сколь и нов, поскольку он демонстрирует, что метрической единицей древней Мексики была та же, что и древнего Рима — длина отпечатка стопы.

Некоторые свидетельства другого рода могут быть приведены для иллюстрации этого пункта.

В 1864 году мексиканское правительство назначило комиссию для исследования знаменитых руин Теотиуакана под руководством дона Рамона Альмараса. По предложению сеньора Ороско этот способный инженер проложил ряд строительных линий, чтобы определить, каким был метрический стандарт строителей. Его решение было таковым, что он составлял «около» 0,8 метра, или, скажем, 31½ дюйма. Это очень близко к ровной трети octacatl, и, таким образом, было бы общим делителем длин, размеченных им.

Здесь я могу отвлечься от своей непосредственной темы, чтобы сравнить эти метрические стандарты со стандартами строителей курганов долины Огайо.

В журнале «American Antiquarian» за апрель 1881 года профессор У. Дж. Макги применил арифметическую систему «индуктивной метрологии» г-на Питри к большому количеству измерений курганов и земляных сооружений в Айове, в результате чего был установлен общий стандарт, равный 25,716 дюйма.

В 1883 году полковник Чарльз Уиттлси из Кливленда проанализировал восемьдесят семь измерений земляных сооружений в Огайо методом равных делителей и пришел к выводу, что тридцать дюймов — это приблизительная длина или один из кратных множителей их метрического стандарта.

Более того, пятьдесят семь процентов всех линий делились без остатка на десять футов. Я не могу сказать, в какой степени это могло быть обусловлено склонностью торопливых замерщиков округлять значения до пятерок и десяток; но если оставить это в стороне, существует вероятность того, что «строители курганов» использовали десятифутовую линейку для разметки своих сооружений.

Возможно, будет уместно добавить здесь предположение о применимости методов индуктивной метрологии к американским памятникам. Следует отметить, что пропорции, приведенные выше Иштлильшочитлем, поразительно нерегулярны (411½, 326). Было ли это случайностью или замыслом? Скорее всего, последнее, основанное на каком-то суеверном или астрологическом мотиве. Это далеко не единственный пример. Он повсюду повторяется в примечательных руинах Митлы. «Внимательное изучение, — говорит г-н Луи Г. Эме, — было направлено на то, чтобы сделать все сооружение асимметричным. * * * Эта асимметрия Митлы, я уверен, не случайна, а сделана намеренно. М. Дезире Шарне говорит мне, что наблюдал то же самое в Паленке». Эти примеры должны стать предостережением против безоговорочного доверия к математическим процедурам при определении линейных стандартов этих забытых народов.

Каким бы ни был линейный стандарт ацтеков, у нас есть достаточно доказательств того, что он был широко признан, весьма точен, официально определен и защищен. На большом рынке Мехико, куда стекались тысячи людей из окрестных земель (семьдесят тысяч в день, говорит Кортес, но мы можем сократить это число вдвое, сделав поправку на преувеличение энтузиаста), были регулярно назначаемые правительственные чиновники, которые проверяли меры, используемые торговцами, и сравнивали их с правильным стандартом. Если они оказывались неверными, меры ломали, а торговца сурово наказывали как врага общественного блага.

Дорожные меры ацтеков определялись по остановкам носильщиков, как мы видели, это было принято и в Гватемале. На языке науатль они назывались neceuilli — места отдыха, или netlatolli — места для сидения; расстояния исчислялись численно по ним, как одно, два, три и т. д. мест отдыха. Хотя это кажется расплывчатым и неточным методом, обычай придал этим терминам сравнительно определенные представления о расстоянии. Отец Дуран говорит нам, что вдоль дорог были установлены столбы или камни с отметками, показывающими, сколько таких остановок до следующих рыночных городов — по сути, своего рода верстовые столбы. Поскольку конкуренция между различными рынками была очень активной, каждый из них устанавливал свои собственные столбы, указывая расстояние и добавляя проклятие всем, кто не посещал их или был увлечен превосходными достоинствами конкурентов.

Насколько мне известно, вышеупомянутые линейные меры применялись для оценки площадей. На некоторых сохранившихся планах полей и т. д. размер отмечен туземными числительными на одной стороне плана, которые, как считается, указывают квадратную меру включенного участка. Слово на языке науатль, означающее «проводить съемку» или «измерять земли», — tlalpoa, буквально «считать землю», от tlalli — земля, poa — считать.

Ацтеки совершенно не знали весов, чаш весов или гирь. Кортес прямо говорит, что, когда он посетил большой рынок Мехико-Теночтитлана, он видел, что все товары продавались по счету и мере, и ничего — на вес. Историк Эррера подтверждает это со ссылкой на другие источники и добавляет, что когда продавали траву или сено, их оценивали по длине веревки, которую можно было обернуть вокруг связки.

Отвес также должен был быть неизвестен мексиканцам. Они называли его temetztepilolli, «кусок свинца, подвешенный сверху», от temetzli — свинец, и piloa — прикреплять что-то высоко. Свинец не был неизвестен ацтекам до завоевания. Они собирали его в провинциях Тлачко и Ицмикильпан, но не придавали ему большого значения, и их первое знакомство с ним как с отвесом должно было произойти, когда они увидели его в руках испанцев. Следовательно, их знание об этом инструменте не могло быть более ранним.

Выводы, к которым приводят вышеизложенные факты, следующие:

1. В системе линейных мер майя меры стопы, руки и тела были почти одинаково значимы, но единица стопы была обычным стандартом.

2. В системе какчикелей почти исключительно использовались меры руки и тела, причем преобладали меры руки.

3. В системе ацтеков измерения тела были неважны, меры руки и предплечья занимали второстепенное положение, в то время как мера стопы была принята в качестве официального и обязательного стандарта как в торговле, так и в архитектуре.

4. Ацтекские термины для их линейного стандарта, по-видимому, имеют происхождение из языка майя, что позволяет предположить, что их стандарт был заимствован у этого народа.

5. Ни один из трех народов не был знаком с системой оценки по весу, использованием отвеса или точным измерением больших расстояний.

ЛЮБОПЫТНАЯ МИСТИФИКАЦИЯ С ЯЗЫКОМ ТАЭНСА.

Можно подумать, что создать новый язык «из ничего» — трудная задача; но на самом деле это не требует больших усилий. Нам достаточно вспомнить, что за последние двенадцать лет было создано и предложено к принятию более дюжины «мировых языков», и мы сразу поймем, что умеренное знание языков и некоторая лингвистическая изобретательность — это все, что требуется.

Это невинное развлечение до тех пор, пока не совершается мошенническое использование изготовленного продукта; но искушение разыграть практическую шутку и обмануть чрезмерно доверчивых лингвистов так же велико в языкознании, как и в археологии — и каждый антиквар знает, с какой подозрительностью он должен изучать каждый новый экземпляр.

Любопытная мистификация, которая обманула некоторых из лучших лингвистов Европы и Америки, была совершена около десяти лет назад двумя молодыми французскими семинаристами, Жаном Паризо и А. Дежуи. Заинтересовавшись чтением Шатобриана и различными публикациями об американских языках, появившимися во Франции примерно в то время, они составили краткую грамматику и список слов того, что они назвали языком «танса», взяв название, которое они нашли в «Путешествии в Америку» Шатобриана, и на этот вымышленный язык они перевели «Отче наш», Символ веры, алгонкинский гимн, опубликованный в Париже, и другие материалы.

Сначала два студента занимались этим лишь ради забавы, но вскоре им пришло в голову, что на этом можно заработать; поэтому г-н Паризо отправил пачку предполагаемых «фрагментов» «танса» издателям, Maisonneuve et Cie, Париж, для публикации. Рукописи были переданы г-ну Жюльену Венсону, редактору «Révue de Linguistique», который обратился к молодому автору за дополнительными подробностями. Г-н Паризо ответил, что эти фрагменты являются копиями оригиналов, полученных много лет назад его дедом, из какого источника — он не знал, и на основании этого расплывчатого заявления они были должным образом опубликованы в «Révue».

Их публикация привлекла внимание выдающегося французского лингвиста г-на Люсьена Адама, который долгое время занимался американскими языками, и он вступил в переписку с г-ном Паризо. Тем временем запас последнего значительно увеличился. Он и его друг опубликовали в Эпинале, по-видимому, частным образом, небольшую брошюру с вводной заметкой на плохом испанском языке, содержащую ряд «песен» на «таэнса», как они теперь называли свой язык. В заметке они утверждали, что песни были получены путешественником в Америке в 1827 или 1828 году «в городе таэнса, на берегах Миссисипи или Алабамы»(!)

Имея под рукой этот обильный материал, молодой Паризо весело ответил г-ну Адаму и снабдил этого ученого «копиями» из предполагаемых родовых рукописей, которых было вполне достаточно, чтобы заполнить солидный том грамматики, песен, лексикона и различных принадлежностей лингвистического аппарата, все из которых доверчивый г-н Адам и его соавтор, г-н А. С. Гатше, эксперт-лингвист, прикомандированный к нашему Бюро этнологии, приняли за чистую монету и без малейшего подозрения в отношении шутника, который их обманул; и, что еще более странно, не имея ни тени сомнения, вызванного многочисленными и грубыми ошибками молодого семинариста.

Их совместная работа достигла Соединенных Штатов в 1883 году и в течение двух лет принималась как здесь, так и в Европе как подлинное произведение. Мое внимание было впервые привлечено к ней в 1883 году, и тогда я отозвался о ней как о «странном» произведении; но я не подвергал ее тщательному изучению до конца 1884 года. Это изучение побудило меня подготовить следующую статью, которая была опубликована в «American Antiquarian» за март 1885 года:

ГРАММАТИКА И СЛОВАРЬ ТАЭНСА.

A Deception Exposed.

Студент американских языков многим обязан редакторам и издателям «Bibliothéque Linguistique Américaine», девять томов которой были выпущены фирмой Maisonneuve et Cie., Париж. Большинство из них содержат ценный аутентичный оригинальный материал из одобренных источников, отредактированный с рассудительностью. Исключением из этого правила является последний выпущенный том, который по своему характеру заслуживает большего, чем мимолетная критика.

Этот том носит следующее название: «Grammaire et Vocabulaire de la Langue Taensa, avec Textes Traduits et Commentés par J. D. Haumonté, Parisot, L. Adam». Стр. 19, III. Он содержит то, что претендует на роль грамматики индейцев таэнса, которые жили недалеко от берегов нижнего Миссисипи, в одноименном приходе в Луизиане, когда он был впервые открыт, но которые давно вымерли. За грамматикой следуют «Тексты» — замечательная серия туземных песен на предполагаемом языке таэнса с французским переводом, сопровождаемая комментариями и словарем.

Весь этот массив был принят учеными без вопросов. Он выглядит настолько чрезвычайно научно и убедительно, что никто не осмелился оспорить его подлинность. Более того, книга выходит с историческим введением г-на Альберта С. Гатше из нашего Бюро этнологии, а одним из редакторов является г-н Люсьен Адам, джентльмен, стоящий во главе европейских американистов. Г-н Гатше, кроме того, полностью признает подлинность всего этого в своей последней работе, и до настоящего времени я не знаю никого, кто усомнился бы в этом, как в этой стране, так и в Европе.

Поэтому только после долгих размышлений и колебаний я теперь предаю гласности мнение, которое давно разделял, что при подготовке этой книги где-то была совершена грубая мистификация и что она совсем не то, за что себя выдает. Пусть будет понятно, что я определенно снимаю с названных мною джентльменов какую-либо долю ответственности в этом; их можно обвинить лишь в простительной ошибке, позволившей их энтузиазму к знаниям взять верх над их критической проницательностью.

Я приступлю к изложению с максимально возможной краткостью причин, которые побудили меня отвергнуть претендующий на подлинность характер этой работы.

И прежде всего я могу отметить, что как история предполагаемой оригинальной рукописи, так и метод, в котором она была представлена, в высшей степени неудовлетворительны. Относительно первого г-н Омон говорит нам, что среди бумаг своего деда, который умер в должности мэра Пломбьера в 1872 году, он нашел рукопись на испанском языке без даты и имени автора, и что именно эта рукопись, «переведенная и систематизированная», и является представленной нам работой. Г-н Адам добавляет, что со своей стороны он пересмотрел этот перевод и посоветовал исключить некоторые отрывки, не «полезные для науки». Из частного источника мне стало известно, что г-ну Адаму не показали оригинальную испанскую рукопись, хотя он просил ее увидеть. Таким образом, мы лишены какого-либо экспертного мнения относительно возраста рукописи или ее авторства.

Мы естественно спрашиваем, как эта рукопись оказалась на испанском языке? Никто не смог указать в объемных историях испанских миссий ни одной ссылки на кого-либо из таэнса. Более того, это племя находилось под постоянным французским наблюдением с момента его первого открытия Ла Салем в 1682 году до его полного уничтожения и исчезновения около 1730–40 годов, что подробно зафиксировано Шарлевуа, который даже добавляет имя плантатора, получившего концессию на их земли. При тех знаниях, которые у нас есть о ранней колонии Луизиана, было бы почти невозможно, чтобы испанский монах жил с ними достаточно долго, чтобы выучить их язык, и чтобы о нем не было упомянуто во французских отчетах. То, что испанец, не монах, попытался бы сделать это, вызвало бы еще большее внимание из-за национального недоверия.

Это предварительное основание для скептицизма не устраняется при обращении к самой грамматике. Как отмечает г-н Адам, язык является «чрезвычайно простым», настолько простым, что это вызывает нечто большее, чем чувство удивления. К сожалению, он не сообщает нам, какую свободу г-н Омон позволил себе при переводе; но я полагаю, что он вряд ли зашел так далеко, чтобы предлагать оригинальные мнения о произношении языка, который никто не слышал в живой речи уже более века. Если он этого не делал, то автор оригинальной рукописи должен был быть довольно хорошим лингвистом для своего времени, поскольку он объясняет произношение таэнса через французский, английский, немецкий и испанский языки!! (стр. 4). Я полагаю, что ссылки на стр. 11 на языки науатль, кечуа и алгонкинский сделаны переводчиком, хотя нам об этом не говорят; во всяком случае, они сделаны кем-то, кто уделил определенное количество времени изучению американских языков и мог составить один, не совсем на них не похожий. Однако в так называемом таэнса есть как раз достаточно непохожести на все остальные, чтобы заставить нас принять его «со всеми оговорками», как говорят французы. То, что американский язык должен иметь отчетливо выраженный грамматический род, что он должен иметь настоящее относительное местоимение, что его система числительных должна быть основана на девяти единицах чрезвычайно простым способом, предложенным здесь, что он должен иметь три формы множественного числа, что его глаголы должны представлять собой такую простоту — эти черты действительно не невозможны, но они слишком необычны, чтобы не требовать самых лучших доказательств.

Но доказательство, которое не оставляет сомнений в шарлатанстве во всем этом деле, находится в так называемом «Cancionero Taensa», или стихах таэнса. Их одиннадцать, и, по словам г-на Адама, «они дают нам неожиданную информацию о нравах, обычаях и социальном положении таэнса». Если бы он также добавил еще более неожиданную информацию о физической географии Луизианы, он сказал бы еще более точно. Например, наших ботаников очарует известие о том, что сахарный клен процветает в болотах Луизианы и что он служил любимой пищей туземцев. На него неоднократно ссылаются (стр. 31, 34, 45, 67). Они также узнают, что сахарный тростник выращивался таэнса, хотя в книгах говорится, что он был завезен в Луизиану иезуитами в 1761 году (стр. 45). Картофель и рис, яблоки и бананы также были им знакомы, а белая береза и дикий рис описываются как процветающие вокруг байу нижнего Миссисипи! Можно возразить, что все это — неправильные переводы неверно понятых туземных слов. На это я отвечу: что это за редактирование, которое не только могло допустить такие непростительные ошибки, но и отправить их в научный мир без намека на то, что они не претендуют ни на что большее, чем на догадки?

Но такое оправдание не может быть сделано. Автор этой фальсификации не принял простейших мер предосторожности, чтобы его утверждения совпадали с фактами. Насколько глубоко было его невежество в отношении климата Луизианы, проявляется в притворном «Календаре таэнса», который напечатан на стр. 41 его книги. Он говорит нам, что их год начинался в день весеннего равноденствия и состоял из двенадцати или тринадцати месяцев, названных следующим образом:

1. Moon of the sugar maples (April).

2. Moon of flowers (May).

3. Moon of strawberries (June).

4. Moon of heat (July).

5. Moon of fruits (August).

6. Moon of the summer hunts (September).

7. Moon of leaves, (falling leaves) (October).

8. Moon of cold (November).

9. Moon of whiteness (i. e. of snow) (December).

10. Moon of fogs (January).

11. Moon of winter hunts (February).

12. Moon of birds (returning). } (March).

13. Moon of green (returning green). }

Насколько абсурдным на первый взгляд был бы такой календарь для климата прихода Тенса, штат Луизиана, не нужно доказывать. Удивительно, что любой разумный редактор пропустил бы его без колебаний. Нечастые упоминания о снеге и льде могли и должны были насторожить его.

Текст и словарь изобилуют такими невозможностями; в то время как стиль предполагаемых оригинальных песен совершенно не похож на тот, что сообщается о любом другом туземном племени. Он гораздо больше напоминает напыщенные и надутые имитации предполагаемой дикарской простоты, довольно распространенные среди французских писателей восемнадцатого века.