«Экзотика и ретроспектива»

Сегодня величайшим торговцем насекомыми в Токио считается Кавасуми Канэсабуро из Самон-тё в Ёцуя-ку. Большинство мелких торговцев получают от него свой осенний запас. Но насекомые, выведенные искусственно и продаваемые летом, в основном поставляются домом Юмото. Другие известные торговцы — Муси-Сэй из Ситая-ку и Муси-Току из Асакуса. Они покупают насекомых, пойманных в сельской местности и доставленных в город крестьянами. Оптовые торговцы поставляют насекомых и клетки множеству странствующих продавцов, которые ведут торговлю в окрестностях приходских храмов во время эннити, или религиозных праздников, — особенно после наступления темноты. Почти каждую ночь в году в каком-нибудь квартале столицы проходят эннити; и продавцы насекомых редко остаются без дела в летние и осенние месяцы.

Возможно, следующий список текущих токийских цен на поющих насекомых заинтересует читателя:

Suzumushi3sen 5 rin, to4sen. Matsumushi4„5„ Kantan10„12„ Kin-hibari10„12„ Kusa-hibari10„12„ Kuro-hibari8„12„ Kutsuwamushi10„15„ Yamato-suzu8„12„ Kirigirisu12„15„ Emma-kōrogi5„ Kanétataki12„ Umaoi10„

Эти цены, однако, действуют только в период активной торговли насекомыми. В мае и во второй половине июня цены высоки, так как на рынке представлены только искусственно выведенные насекомые. В июле киригирису, привезенные из сельской местности, продаются по цене от одного сэна. Кантан, куса-хибари и Ямато-судзу продаются иногда по цене от двух сэнов. В августе Эмма-короги можно купить даже по цене десять штук за один сэн; а в сентябре куро-хибари, канэтатаки и умаои продаются по одному или полтора сэна за штуку. Но цены на судзумуси и мацумуси почти не меняются в любое время года. Они никогда не бывают очень дорогими, но никогда не продаются дешевле трех сэнов; и спрос на них есть всегда. Судзумуси — самый популярный из всех; и говорят, что большая часть ежегодной прибыли в торговле насекомыми получается от продажи именно этого насекомого.

IV

Как видно из приведенного выше прайс-листа, в Токио продается двенадцать разновидностей музыкальных насекомых. Девять можно разводить искусственно — а именно судзумуси, мацумуси, киригирису, кантан, куцувамуси, Эмма-короги, кин-хибари, куса-хибари (также называемый Аса-судзу) и Ямато-судзу, или Ёсино-судзу. Три разновидности, как мне сказали, не разводятся на продажу, а отлавливаются для рынка: это канэтатаки, умаои или хатаори и куро-хибари. Но значительное количество всех насекомых, ежегодно предлагаемых к продаже, отлавливается в местах их естественного обитания.

Kanétataki (“The Bell-Ringer”) (natural size).

Ночные певцы, за немногими исключениями, легко ловятся. Их ловят с помощью фонарей. Будучи быстро привлеченными светом, они приближаются к фонарям; и когда они оказываются достаточно близко, чтобы их можно было заметить, их легко накрыть сетками или маленькими корзинками. Самцов и самок обычно ловят одновременно, так как существа передвигаются парами. Поют только самцы, но определенное количество самок всегда берется для целей разведения. Самцов и самок держат в одном сосуде только для разведения: их никогда не оставляют вместе в клетке, потому что самец перестает петь, когда спаривается, и вскоре после спаривания погибает.

Пары для разведения содержат в кувшинах или других глиняных сосудах, наполовину наполненных увлажненной глиной, и каждый день снабжают свежим кормом. Живут они недолго: самец умирает первым, а самка выживает лишь до тех пор, пока не отложит яйца. Молодые насекомые, вылупившиеся из них, сбрасывают кожу примерно через сорок дней после рождения, после чего растут быстрее и вскоре достигают полного развития. В естественном состоянии эти существа вылупляются немного раньше Доё, или Периода Величайшей Жары по старому календарю, — то есть примерно в середине июля; — и начинают петь в октябре. Но при разведении в теплой комнате они вылупляются в начале апреля; и при тщательном кормлении их можно предлагать к продаже до конца мая. Когда они совсем маленькие, их корм измельчают и раскладывают для них на гладком куске дерева; но взрослым особям обычно дают необработанный корм — состоящий из очистков баклажанов, дынных корок, огуречных корок или мягких внутренних частей белого лука. Некоторые насекомые, однако, получают специальное питание — например, абура-киригирису кормят сахарной водой и ломтиками мускусной дыни.

V

Все насекомые, упомянутые в токийском прайс-листе, представляют не одинаковый интерес; и несколько названий, по-видимому, относятся только к разным разновидностям одного вида — хотя в этом я не уверен. Некоторые насекомые, кажется, еще не были научно классифицированы; а я не энтомолог. Но я могу предложить несколько общих заметок о наиболее важных из маленьких мелодистов и вольные переводы нескольких из бесчисленных стихотворений о них — начиная с мацумуси, который воспевался в японских стихах тысячу лет назад:

Мацумуси. В идеографическом написании название этого существа означает «сосновое насекомое»; но в произношении оно может также означать «насекомое, которое ждет», — поскольку глагол «мацу», «ждать», и существительное «мацу», «сосна», звучат одинаково. Именно на этом двойном значении слова при произнесении основано множество японских стихотворений о мацумуси. Некоторые из них очень старые — датируются по крайней мере X веком.

Matsumushi (slightly enlarged).

Хотя мацумуси отнюдь не редкое насекомое, его очень ценят за особую чистоту и сладость его нот — (звукоподражательно передается в японском языке слогами тин-тирорин, тин-тирорин), — маленькие серебристые трели, которые я могу лучше всего описать как напоминающие звук электрического звонка, слышимый издалека. Мацумуси обитает в сосновых лесах и криптомериевых рощах и поет по ночам. Это очень маленькое насекомое с темно-коричневой спинкой и желтоватым брюшком.

Возможно, старейшие из сохранившихся стихов о мацумуси содержатся в «Кокинсю» — знаменитой антологии, составленной в 905 году придворным поэтом Цураюки и несколькими его благородными друзьями. Здесь мы впервые встречаем ту игру слов при произнесении названия насекомого, которая будет повторяться в тысяче разных тонов множеством поэтов на протяжении более чем девятисот лет литературы:

Aki no no ni

Michi mo madoinu;

Matsumushi no

Koe suru kata ni

Yadoya karamashi.

«В осенних полях я сбиваюсь с пути; — возможно, я мог бы попросить ночлега в стороне, откуда доносится крик насекомого, которое ждет»; — то есть, «мог бы поспать сегодня ночью в траве, где насекомые ждут меня». В том же произведении есть гораздо более красивое стихотворение о мацумуси, написанное Цураюки.

With dusk begins to cry the male of the Waiting-insect;—

I, too, await my beloved, and, hearing, my longing grows.

Следующие стихотворения об этом же насекомом менее древние, но не менее интересные:

Forever past and gone, the hour of the promised advent!—

Truly the Waiter’s voice is a voice of sadness now!

Parting is sorrowful always,—even the parting with autumn!

O plaintive matsumushi, add not thou to my pain!

Always more clear and shrill, as the hush of the night grows deeper,

The Waiting-insect’s voice;—and I that wait in the garden,

Feel enter into my heart the voice and the moon together.

Судзумуси. Название означает «насекомое-колокольчик»; но колокольчик, звук которого имеется в виду, — это очень маленький колокольчик или связка маленьких колокольчиков, подобные тем, что использует синтоистская жрица в священных танцах. Судзумуси — большой любитель насекомых, и его разводят в огромных количествах для рынка. В диком состоянии он встречается во многих частях Японии; и ночью шум, производимый множеством судзумуси в некоторых уединенных местах, можно легко принять — как это случалось со мной не раз — за шум порогов. Японское описание насекомого как напоминающего «семечко арбуза» — черного сорта — превосходно. Он очень маленький, с черной спинкой и белым или желтоватым брюшком. Его тинтиннабуляция — ри-и-и-и-ин, как японцы передают этот звук, — может быть легко принята за звон судзу. И мацумуси, и судзумуси упоминаются в японских стихах периода Энги (901–922).

Suzumushi (slightly enlarged).

Некоторые из следующих стихотворений о судзумуси очень старые; другие — сравнительно недавнего происхождения:

Yes, my dwelling is old: weeds on the roof are growing;—

But the voice of the suzumushi that will never be old!

To-day united in love,—we who can meet so rarely!

Hear how the insects ring!—their bells to our hearts keep time.

The tinkle of tiny bells,—the voices of suzumushi,

I hear in the autumn-dusk,—and think of the fields at home.

Even the moonshine sleeps on the dews of the garden-grasses;

Nothing moves in the night but the suzumushi’s voice.

Heard in these alien fields, the voice of the suzumushi,—

Sweet in the evening-dusk,—sounds like the sound of home.

Vainly the suzumushi exhausts its powers of pleasing,

Always, the long night through, my tears continue to flow!

Hark to those tinkling tones,—the chant of the suzumushi!

—If a jewel of dew could sing, it would tinkle with such a voice!

Foolish-fond I have grown;—I feel for the suzumushi!—

In the time of the heavy rains, what will the creature do?

Хатаори-муси. Хатаори — красивый ярко-зеленый кузнечик очень изящной формы. Существуют две причины его любопытного названия, которое означает «Ткач». Одна из них заключается в том, что при определенном способе держания суетливые жесты существа напоминают движения девушки, работающей за ткацким станком. Другая причина в том, что его музыка, кажется, имитирует звук тростника и челнока ручного ткацкого станка — Дзи-и-и-и — тён-тён! — дзи-и-и-и — тён-тён!

Существует красивая народная сказка о происхождении хатаори и киригирису, которую раньше рассказывали японским детям. Давным-давно, гласит сказка, жили две очень послушные дочери, которые содержали своего старого слепого отца трудом своих рук. Старшая девушка ткала, а младшая шила. Когда старый слепой отец наконец умер, эти добрые девушки так горевали, что вскоре тоже умерли. Однажды прекрасным утром над могилами сестер были найдены существа невиданного ранее вида, которые издавали музыку. На могиле старшей было красивое зеленое насекомое, издававшее звуки, похожие на те, что делает девушка за ткацким станком, — дзи-и-и-и, тён-тён! дзи-и-и-и, тён-тён! Это был первый хатаори-муси. На могиле младшей сестры было насекомое, которое постоянно выкрикивало: «Цудзурэ — сасэ, сасэ! — цудзурэ, цудзурэ — сасэ, сасэ, сасэ!» (Рваная одежда — зашей, зашей ее! — рваная одежда, рваная одежда — зашей, зашей, зашей!) Это был первый киригирису. Тогда все узнали, что духи добрых сестер приняли эти обличья. До сих пор каждую осень они взывают к женам и дочерям хорошо работать за ткацким станком и предупреждают их починить зимнюю одежду домочадцев до наступления холодов.

Те стихотворения о хатаори, которые мне удалось раздобыть, состоят не более чем из красивых фантазий. Два из них, вольный перевод которых я предлагаю, являются древними — первое принадлежит Цураюки; второе — поэтессе, классически известной как «Дочь Акинаки»:

Weaving-insects I hear; and the fields, in their autumn-colors,

Seem of Chinese-brocade:—was this the weavers’ work?

Gossamer-threads are spread over the shrubs and grasses:

Weaving-insects I hear;—do they weave with spider-silk?

Умаои. Умаои иногда путают с хатаори, на которого он очень похож. Но настоящий умаои (называемый дзунта в Идзумо) — это более короткое и толстое насекомое, чем хатаори; и имеет на хвосте крючкообразный выступ, которого нет у насекомого-ткача. Более того, есть некоторая разница в звуках, издаваемых этими двумя существами. Музыка умаои — это не «дзи-и-и-и — тён-тён», а «дзу-и-ин-дзо! — дзу-и-ин-дзо!» — говорят японцы.

Umaoi (natural size).

Киригирису. Существуют разные разновидности этого высоко ценимого насекомого. Абура-киригирису, дневной певец, — нежное существо, и его нужно тщательно кормить в неволе. Тати-киригирису, ночной певец, чаще встречается на рынке. Пойманные киригирису, продаваемые в Токио, в основном происходят из окрестностей Итабаси, Ниисо и Тодогава; и они, которые стоят дорого, считаются лучшими. Это крупные энергичные насекомые, издающие очень чистые ноты. Из Кудзюкури в Кадзуса в столицу привозят другие и гораздо более дешевые киригирису; но у них неприятный запах, они страдают от нападений особого паразита и являются слабыми музыкантами.

Kirigirisu (natural size).

Как было сказано в другом месте, звуки, издаваемые киригирису, как говорят, напоминают японские слова «Цудзурэ — сасэ! сасэ!» (Рваная одежда — зашей! зашей!); и значительная часть из многих стихотворений, написанных об этом насекомом, зависит своим интересом от остроумных, но непереводимых аллюзий на эти слова. Поэтому я предлагаю переводы только двух стихотворений о киригирису — первое принадлежит неизвестному поэту из «Кокинсю»; второе — Тадафусе:

O Kirigirisu! when the clover changes color,

Are the nights then sad for you as for me that cannot sleep?

O Kirigirisu! cry not, I pray, so loudly!

Hearing, my sorrow grows, and the autumn-night is long!

Куса-хибари.

Kusa-hibari (natural size).

Куса-хибари, или «Травяной жаворонок», — также называемый Аса-судзу, или «Утренний колокольчик»; Ябу-судзу, или «Маленький колокольчик бамбуковой рощи»; Аки-кадзэ, или «Осенний ветер»; и Ко-судзу-муси, или «Дитя насекомого-колокольчика», — является дневным певцом. Он очень маленький — возможно, самый маленький из хора насекомых, за исключением Ямато-судзу.

Yamato-suzu (“Little-Bell of Yamato”) (natural size).

Кин-хибари. Кин-хибари, или «Золотой жаворонок», раньше встречался в больших количествах в окрестностях известного Синобадзу-но-икэ — великого пруда лотосов в Уэно в Токио; — но в последние годы он стал там редким. Кин-хибари, которые сейчас продаются в столице, привозят из Тодогава и Симура.

Kin-hibari (natural size).

Куро-хибари. Куро-хибари, или «Черный жаворонок», встречается довольно редко и сравнительно дорог. Его ловят в сельской местности вокруг Токио, но никогда не разводят.

Kuro-hibari (natural size).

Короги. Существует много разновидностей этого ночного сверчка — называемого короги из-за его музыки: «кири-кири-кири-кири! — коро-коро-коро-коро! — ги-и-и-и-и-и-и!» Одна разновидность, эби-короги, или «креветочный короги», не издает никаких звуков. Но ума-короги, или «лошадиный короги»; Они-короги, или «Демонический короги»; и Эмма-короги, или «Сверчок Эммы [Царя Мертвых]», — все они хорошие музыканты. Цвет черно-коричневый или черный; — лучшие поющие разновидности имеют любопытные волнистые узоры на крыльях.

Emma-kōrogi (natural size).

Emma-kōrogi.

Интересный факт относительно короги заключается в том, что упоминание о нем содержится в самом старом из известных сборников японских стихов, «Манъёсю», вероятно, составленном около середины VIII века. Следующие строки неизвестного поэта, содержащие это упоминание, таким образом, значительно старше одиннадцати сотен лет:

Niwa-kusa ni

Murasamé furité

Kōrogi no

Naku oto kikeba

Aki tsukinikeri.

[«Ливни окропили садовую траву. Слыша звук плача короги, я знаю, что пришла осень».]

Куцувамуси. Существует несколько разновидностей этого необычайного существа — также называемого звукоподражательно гатча-гатча, — которое в словарях досадным образом описывается как «вид шумного сверчка»! Разновидность, обычно продаваемая в Токио, имеет зеленую спинку и желтовато-белое брюшко; но есть также коричневые и красноватые разновидности. Куцувамуси трудно поймать, но легко разводить. Как цуку-цуку-боси — самый удивительный музыкант среди солнцелюбивых цикад, или сэми, так и куцувамуси — самый удивительный из ночных сверчков. Своим названием, которое означает «Насекомое-удила», он обязан шуму, который напоминает звон и бряцание старомодных японских удил (куцува). Но звук на самом деле намного громче и намного сложнее, чем когда-либо был звон одних удил; и точность сравнения нелегко заметить, пока существо штормит рядом с вами. Без свидетельства собственных глаз трудно поверить, что столь маленькое существо может производить столь чудовищный шум. Конечно, вибрационный аппарат у этого насекомого должен быть очень сложным. Звук начинается с тонкого резкого свиста, как от утечки пара, и медленно усиливается; — затем к свисту внезапно добавляется быстрый сухой стук, как от кастаньет; — и затем, когда весь механизм приходит в действие, вы слышите, высоко над свистом и стуком, поток быстрых звенящих тонов, похожих на удары гонга. Они, последние начинающие, также первыми прекращаются; затем кастаньеты умолкают; и наконец свист замирает; — но полный оркестр может оставаться в действии в течение нескольких часов подряд, без паузы. Если слушать издалека ночью, звук приятен и действительно так похож на звон удил, что, когда вы впервые слушаете его, вы не можете не почувствовать, сколько настоящей поэзии заключено в названии этого насекомого, прославляемого с древних времен как «играющее призрачное сопровождение на путях, где не может пройти человек».

Kutsuwamushi (natural size).

Самое древнее стихотворение о куцувамуси, возможно, следующее, написанное госпожой Идзуми-Сикибу:

Waga seko wa

Koma ni makasété

Kinikeri to,

Kiku ni kikasuru

Kutsuwamushi kana!

— которое можно было бы вольно перевести так:

Listen!—his bridle rings;—that is surely my husband

Homeward hurrying now—fast as the horse can bear him!...

Ah! my ear was deceived!—only the Kutsuwamushi!

Кантан. Это насекомое — также называемое кантан-гису и кантан-но-киригирису — представляет собой темно-коричневого ночного сверчка. Его нота — «зи-и-и-и-ин» — своеобразна: я могу сравнить ее только с протяжным звоном тетивы лука. Но это сравнение неудовлетворительно, потому что в этом звоне есть пронзительное металлическое качество, которое невозможно описать.

Kantan (natural size).

VI

Помимо стихотворений о пении отдельных насекомых, существует бесчисленное множество японских стихотворений, древних и современных, о голосах ночных насекомых в целом — главным образом в связи с осенним сезоном. Из множества я выбрал и перевел лишь несколько наиболее известных, как типичных для настроения или фантазии сотен других. Хотя некоторые из моих переводов далеки от буквальных в отношении языка, я верю, что они выражают с достаточной верностью мысль и чувство оригиналов:

Not for my sake alone, I know, is the autumn’s coming;—

Yet, hearing the insects sing, at once my heart grows sad.

Kokinshū.

Faint in the moonshine sounds the chorus of insect-voices:

To-night the sadness of autumn speaks in their plaintive tone.

I never can find repose in the chilly nights of autumn,

Because of the pain I hear in the insects’ plaintive song.

How must it be in the fields where the dews are falling thickly!

In the insect-voices that reach me I hear the tingling of cold.

Never I dare to take my way through the grass in autumn:

Should I tread upon insect-voices[15]—what would my feelings be!

The song is ever the same, but the tones of the insects differ,

Maybe their sorrows vary, according to their hearts.

Idzumi-Shikibu.

Changed is my childhood’s home—all but those insect-voices:

I think they are trying to speak of happier days that were.

These trembling dews on the grass—are they tears for the death of autumn?—

Tears of the insect-singers that now so sadly cry?

Можно было бы подумать, что некоторые из приведенных выше стихотворений были призваны выразить либо реальное, либо притворное сочувствие к воображаемой боли насекомых. Но это было бы неверным толкованием. В большинстве произведений этого класса художественная цель состоит в том, чтобы косвенными средствами намекнуть на различные фазы эмоции любви — особенно на ту меланхолию, которая придает свой собственный страстный тон аспектам и голосам природы. Барочная фантазия о том, что роса может быть слезами насекомых, по самому своему преувеличению призвана указать на экстравагантность горя, а также предположить, что человеческие слезы были пролиты совсем недавно. Стихи, в которых женщина заявляет, что ее сердце стало слишком чувствительным, поскольку она не может не сопереживать насекомым-колокольчикам во время сильного ливня, на самом деле выражают нежную тревогу, испытываемую за какого-то отсутствующего возлюбленного, путешествующего во время великих дождей. Опять же, в строках о «наступании на голоса насекомых» изящная щепетильность высказывается лишь как намек на то усиление женской нежности, которое создает любовь. И еще более замечательный пример этой косвенной двойной внушаемости предлагает маленькое стихотворение, предваряющее эту статью —

“O insect, insect!—think you that Karma can be exhausted by song?”

Западный читатель, вероятно, предположил бы, что здесь имеется в виду состояние насекомого, или образ жизни насекомого; но истинная мысль говорящего, по-видимому, женщины, заключается в том, что ее собственная печаль является результатом ошибок, совершенных в прошлых жизнях, и поэтому ее невозможно облегчить.

Можно было заметить, что большинство процитированных стихов относятся к осени и к ощущениям осени. Конечно, японские поэты не были нечувствительны к реальной меланхолии, вдохновляемой осенью, — этому смутному странному ежегодному возрождению наследственной боли: тусклой унаследованной печали миллионов воспоминаний, связанных на протяжении миллионов лет со смертью лета; — но почти в каждом выражении этой меланхолии истинная аллюзия относится к горю расставания. С ее сменой красок, кружением листьев и призрачной жалобой голосов насекомых осень буддийски символизирует непостоянство, неизбежность утраты, боль, которая цепляется за всякое желание, и печаль изоляции.

Но даже если эти стихи о насекомых были прежде всего призваны оттенить любовные эмоции, не отражают ли они также для нас тончайшие влияния природы — дикой чистой природы — на воображение и память? Не доказывает ли место, отведенное музыке насекомых как в домашней жизни, так и в литературе Японии, эстетическую чувствительность, развитую в направлениях, которые остаются для нас почти неисследованными? Не провозглашает ли стрекочущий ларек продавца насекомых на ночном фестивале даже популярное и всеобщее понимание вещей, постигаемых на Западе только нашими редчайшими поэтами: — удовольствие-боль осенней красоты, странную сладость голосов ночи, магическое оживление воспоминаний эхом леса и поля? Конечно, нам есть чему поучиться у людей, в чьем сознании простое стрекотание сверчка может пробудить целые рои сказочных, нежных и тонких фантазий. Мы можем хвастаться тем, что являемся их хозяевами в механическом — их учителями искусственного во всех его разновидностях уродства; — но в знании естественного — в чувстве радости и красоты земли — они превосходят нас, как греки древности. Но, возможно, только тогда, когда наш слепой агрессивный индустриализм истощит и стерилизует их рай, повсюду подменяя красоту утилитарным, конвенциональным, вульгарным, совершенно отвратительным, — мы начнем с раскаявшимся изумлением постигать очарование того, что мы разрушили.

Вопрос в текстах дзен

I

Мой друг открыл тонкий желтый том того чудесного текста, который с первого взгляда провозглашает терпение буддийского гравера. Подвижные китайские шрифты могут быть очень полезны; но лучшее, на что они способны, — это само уродство по сравнению с красотой старой ксилографии.

«У меня есть странная история для тебя», — сказал он.

«Японская история?»

«Нет, — китайская».

«Что это за книга?»

«Согласно японскому произношению китайских иероглифов названия, мы называем ее Му-Мон-Кван, что означает «Безвратная застава». Это одна из книг, которую особенно изучает секта дзен, или секта Дхьяны. Особенность некоторых текстов Дхьяны — и этот является хорошим примером — заключается в том, что они не являются пояснительными. Они только намекают. Задаются вопросы; но студент должен сам обдумать ответы. Он должен обдумать их, но не записывать. Ты знаешь, что Дхьяна представляет собой человеческое усилие достичь через медитацию зон мысли, выходящих за пределы словесного выражения; и любая мысль, однажды суженная до высказывания, теряет всякое качество Дхьяны... Ну, эта история считается правдивой; но она используется только для вопроса Дхьяны. Существует три различных китайских версии ее; и я могу дать тебе суть этих трех».

Что он и сделал следующим образом:

II

— История о девушке Цин, которая рассказана в «Луй-шо-ли-хуань-цзи», цитируемом в «Чин-тан-лу», и прокомментирована в «У-му-куань» (называемой японцами Му-Мон-Кван), которая является книгой секты дзен: —

Жил в Ханьяне человек по имени Чан-Цянь, чья дочь-ребенок, Цин, была несравненной красоты. У него также был племянник по имени Ван-Чау — очень красивый мальчик. Дети играли вместе и были привязаны друг к другу. Однажды Цянь в шутку сказал своему племяннику: «Когда-нибудь я выдам тебя замуж за мою маленькую дочь». Оба ребенка запомнили эти слова; и они поверили, что таким образом обручены.

Когда Цин выросла, знатный человек попросил ее руки; и ее отец решил выполнить это требование. Цин была очень встревожена этим решением. Что касается Чау, то он был так разгневан и опечален, что решил покинуть дом и отправиться в другую провинцию. На следующий день он подготовил лодку для своего путешествия и после заката, ни с кем не попрощавшись, отправился вверх по реке. Но посреди ночи его испугал голос, зовущий его: «Подожди! — это я!» — и он увидел девушку, бегущую по берегу к лодке. Это была Цин. Чау был невыразимо счастлив. Она запрыгнула в лодку; и влюбленные благополучно добрались до провинции Чу.

В провинции Чу они счастливо прожили шесть лет; и у них было двое детей. Но Цин не могла забыть своих родителей и часто тосковала по ним. Наконец она сказала своему мужу: «Поскольку в прежние времена я не могла вынести нарушения обещания, данного тебе, я сбежала с тобой и покинула своих родителей — хотя знала, что обязана им всем возможным долгом и привязанностью. Не было бы теперь хорошо попытаться получить их прощение?» «Не печалься об этом», — сказал Чау, — «мы поедем навестить их». Он приказал подготовить лодку; и несколько дней спустя вернулся с женой в Ханьян.

Согласно обычаю в таких случаях, муж сначала отправился в дом Цяня, оставив Цин одну в лодке. Цянь встретил своего племянника со всеми признаками радости и сказал:

«Как же я тосковал по тебе! Я часто боялся, что с тобой что-то случилось».

Чау ответил с почтением:

«Я огорчен незаслуженной добротой ваших слов. Я пришел, чтобы просить вашего прощения».

Но Цянь, казалось, не понял. Он спросил:

«О каком деле вы говорите?»

«Я боялся, — сказал Чау, — что вы сердитесь на меня за то, что я сбежал с Цин. Я взял ее с собой в провинцию Чу».

«Какая еще Цин?» — спросил Цянь.

«Ваша дочь Цин», — ответил Чау, начиная подозревать своего тестя в каком-то злом умысле.

«О чем вы говорите?» — воскликнул Цянь с полным видом изумления. — «Моя дочь Цин все эти годы была больна и лежала в постели — с тех самых пор, как вы ушли».

«Ваша дочь Цин, — ответил Чау, рассердившись, — не была больна. Она была моей женой шесть лет; у нас двое детей; и мы оба вернулись сюда только для того, чтобы просить вашего прощения. Поэтому, пожалуйста, не насмехайтесь над нами!»

На мгновение они посмотрели друг на друга в молчании. Затем Цянь встал и, жестом пригласив племянника следовать за ним, повел его во внутреннюю комнату, где лежала больная девушка. И Чау к своему крайнему изумлению увидел лицо Цин — красивое, но странно худое и бледное.

«Она не может говорить, — объяснил старик, — но она может понимать». И Цянь сказал ей, смеясь: — «Чау говорит мне, что ты сбежала с ним и что ты родила ему двоих детей».

Больная девушка посмотрела на Чау и улыбнулась, но осталась молчать.

«Теперь пойдемте со мной к реке», — сказал сбитый с толку гость своему тестю. — «Ибо я могу заверить вас — несмотря на то, что я видел в этом доме, — что ваша дочь Цин в этот момент находится в моей лодке».

Они пошли к реке; и там действительно была молодая жена, ожидающая их. И, увидев своего отца, она поклонилась ему и стала просить его прощения.

Цянь сказал ей:

«Если вы действительно моя дочь, то я питаю к вам только любовь. Но хотя вы кажетесь моей дочерью, есть что-то, чего я не могу понять... Пойдемте с нами в дом».

И вот трое направились к дому. Приблизившись, они увидели, что больная девушка, которая годами не вставала с постели, идет им навстречу, улыбаясь, словно от великой радости. И две Цин подошли друг к другу. Но затем — никто не смог бы сказать как — они внезапно слились воедино и стали одним телом, одним человеком, одной Цин, еще более прекрасной, чем прежде, и не выказывающей ни следа болезни или печали.

Киэнь сказал Чао:

«С того самого дня, как ты ушел, моя дочь онемела и большую часть времени была подобна человеку, перебравшему вина. Теперь я знаю, что ее дух отсутствовал».

Сама Цин сказала:

«Я ведь и вправду не знала, что я дома. Я видела, как Чао уходит в безмолвном гневе; и в ту же ночь мне приснилось, что я бегу за его лодкой... Но теперь я не могу сказать, кто из них был настоящей мной — та, что уплыла в лодке, или та, что осталась дома».

III

«Вот и вся история, — заметил мой друг. — В „Му-мон-кван“ есть примечание, которое может вас заинтересовать. В нем говорится: „Пятый патриарх школы дзен однажды спросил монаха: 'В случае разделения духа девушки Цин, какая из них была истинной Цин?'“ Только из-за этого вопроса история и была приведена в книге. Но ответа на вопрос нет. Автор лишь замечает: „Если вы сможете решить, какая из них была настоящей Цин, то узнаете, что выйти из одной оболочки и войти в другую — это все равно что остановиться на постоялом дворе. Но если вы еще не достигли такой степени просветления, остерегайтесь бесцельно блуждать по миру. Иначе, когда Земля, Вода, Огонь и Ветер внезапно рассеются, вы станете подобны крабу с семью руками и восемью ногами, брошенному в кипящую воду. И в тот час не говорите, что вас никогда не предупреждали о Вещи“... А теперь Вещь...»

«Я не хочу слушать о Вещи, — перебил я, — ни о крабе с семью руками и восемью ногами. Я хочу услышать об одежде».

«О какой одежде?»

«Во время их встречи две Цин должны были быть одеты по-разному — возможно, очень по-разному; ведь одна была девицей, а другая — женой. Одежда их тоже смешалась? Предположим, на одной был шелковый халат, а на другой — хлопковый, они что, превратились в ткань из шелка и хлопка? Предположим, на одной был синий пояс, а на другой — желтый, получился бы зеленый пояс?.. Или одна Цин просто выскользнула из своего костюма и оставила его на земле, как сброшенную оболочку цикады?»

«Ни в одном из текстов ничего не говорится об одежде, — ответил мой друг, — поэтому я не могу вам сказать. Но с буддийской точки зрения этот вопрос совершенно неуместен. Доктринальный вопрос — это вопрос о том, что вы, полагаю, назвали бы личностью Цин».

«И все же он остается без ответа», — сказал я.

«Лучший ответ на него, — ответил мой друг, — это отсутствие ответа».

«Почему же?»

«Потому что нет такой вещи, как личность».

Литература мертвых

Shindaréba koso ikitaré.

«Лишь умерев, человек входит в жизнь». — Буддийская пословица.

I

Позади моего жилища, скрытый от глаз высокой завесой деревьев, находится буддийский храм с прилегающим к нему кладбищем. Само кладбище расположено в сосновой роще, которой много столетий, а храм стоит в большом, причудливом и уединенном саду. Его религиозное название — Дзисё-ин, но в народе его называют Кобудера, что означает «Узловатый» или «Шишковатый храм», потому что он построен из необработанного дерева — огромных бревен хиноки, отобранных за их красоту или необычность формы и подготовленных для строителя лишь путем удаления веток и коры. Но такое узловатое и шишковатое дерево ценно: оно твердое и долговечное, и стоит гораздо дороже обычного строительного материала, о чем можно догадаться по тому факту, что красивые ниши и самые изысканные части японских интерьеров отделаны деревом подобного рода. Постройка Кобудеры была делом, достойным принца; и, как гласит история, именно принц воздвиг его как место для семейного поклонения. Существует сомнительное предание, что архитектор представил ему два проекта, и он выбрал более фантастический, наивно полагая, что необработанное дерево обойдется дешевле. Но обязана ли Кобудера своим существованием ошибке или нет, она остается одним из самых интересных храмов Японии. Публика теперь почти забыла о его существовании, но он был знаменит во времена Иэмицу; и его название, Дзисё-ин, было взято из каймё одной из дам великого сёгуна, чью великолепную гробницу можно увидеть на кладбище. До эпохи Мэйдзи храм был изолирован среди лесов и полей; но город теперь поглотил большую часть зеленых пространств, которые когда-то скрывали его, и проложил самые уродливые из новых улиц прямо перед его воротами.

Gate of Kobudera

Эти ворота — сооружение из узловатых бревен с черепичной и изогнутой китайской крышей — являются подходящим предисловием к причудливому стилю самого храма. С каждого фронтона ворот на посетителя взирает голова демона, скалящаяся под тройными рогами. Внутри, за исключением часов молитвы, царит зеленая тишина. Дети не играют во дворе — возможно, потому, что храм частный. Земля повсюду скрыта густым тонким мхом такого теплого цвета, что самая яркая листва разнообразных кустарников над ним кажется мрачной по контрасту; а основания стен, пьедесталы памятников, каменная кладка колокольни, кладка древнего колодца — все окутано этим же светящимся покровом. Клены, сосны и криптомерии заслоняют фасад храма; и если ваш визит придется на осень, вы можете застать весь двор наполненным сладким тяжелым ароматом цветков мокусэй. Осмотрев необычный храм, вы сочтете нелишним зайти на кладбище через черные ворота на западной стороне двора.

Мне нравится бродить по этому кладбищу — отчасти потому, что в сумерках его огромных деревьев и в тишине веков, собравшейся вокруг них, можно забыть о городе и его суете и мечтать вне пространства и времени, — но гораздо больше потому, что оно полно красоты и поэзии великой веры. Действительно, такой поэзией оно обладает в исключительной степени. У каждой буддийской секты свои догматы, обряды и формы; и особый характер их отражен в иконографии и эпиграфике мест захоронения, так что опытный глаз легко отличит кладбище школы Тэндай от кладбища школы Сингон, или кладбище школы Дзен от кладбища, принадлежащего общине Нитирэн. Но в Кобудере надписи и скульптуры, характерные для нескольких буддийских сект, можно изучать бок о бок. Основанный для обряда Хоккэ, или Нитирэн, храм, тем не менее, с течением поколений перешел под контроль других сект — последней из которых была Тэндай, — и поэтому его кладбище теперь предлагает интереснейшую смесь эмблем и эпитафических формул различных верований. Именно здесь я впервые узнал, благодаря терпеливому обучению восточного друга, кое-что о буддийской литературе мертвых.

Никто, способный чувствовать красоту, не смог бы не признать очарования старых буддийских кладбищ — с их вековыми деревьями, вечнозелеными лабиринтами кустарников, подстриженных в самые причудливые формы, ковровой мягкостью их покрытых мхом дорожек, странным, но несомненным искусством их памятников. И не нужно глубоких знаний буддизма, чтобы даже с первого взгляда понять нечто в этом искусстве. Вы узнали бы лотос, высеченный на гробницах или резервуарах для воды, и, несомненно, заметили бы, что узоры пьедесталов изображают лотос с восемью лепестками, хотя вы могли бы и не знать, что эти восемь лепестков символизируют Восемь Видов Разума. Вы узнали бы мандзи, или свастику, изображающую Колесо Закона, хотя и не знали бы о ее связи с философией Махаяны. Вы, возможно, смогли бы также узнать изображения определенных Будд, хотя и не осознавали бы значения их поз или эмблем в связи с мистическим экстазом или проявлением Шести Сверхъестественных Сил. И вас тронул бы простой пафос подношений — благовония и цветы перед гробницами, вода, возливаемая для мертвых, — даже если бы вы были не в силах постичь более глубокий пафос верований, которые создают этот культ. Но если вы не являетесь превосходным знатоком китайского языка, а также буддийским философом, все книжные знания о великой религии оставят вас беспомощным в мире загадок. Чудесные тексты — изысканные китайские священные писания, высеченные в граните гробниц или начертанные мастерской кистью на гладком дереве сотоба, — откроют свои тайны только толкователю недюжинных способностей. И чем больше вы знакомитесь с их обликом, тем больше их тайна дразнит — особенно после того, как вы узнаете, что буквальный перевод их в большинстве случаев не значил бы ровным счетом ничего!

Какие странные мысли были таким образом записаны и в то же время скрыты? Являются ли они столь же сложными и тонкими, как иероглифы, которые их обозначают? Являются ли они также прекрасными, как эти иероглифы — с какой-то невообразимой, удивительной красотой, подобной той, что могла бы наполнять язык другой планеты?

II

Что касается тонкости и сложности, большая часть этой погребальной литературы сравнима с Завесой Исиды. За тайной текста, в котором почти каждый иероглиф имеет два прочтения, скрывается тайна фразы; а за ней, в свою очередь, — череда загадок, принадлежащих гностицизму, который древнее всей мудрости Запада и глубок, как бездны Космоса. К счастью, самые оккультные тексты являются также и наименее интересными и имеют мало отношения к цели этого эссе. Большинство из них относятся не к скульптурной, а к письменной и недолговечной литературе кладбищ — не к каменным памятникам, а к сотоба: тем высоким узким планкам из неокрашенного дерева, которые устанавливаются над могилами через определенные, но постепенно увеличивающиеся промежутки времени в течение ста лет.

Sotoba in Kobudera Cemetery

(The upper characters are “Bonti”—modified Sanskrit)

Бесполезность любого точного перевода этих надписей можно проиллюстрировать дословной передачей двух предложений, написанных на сотоба, используемых старыми сектами. Какой смысл можно найти в таком термине, как «Закон-сфера-субстанция-природа-мудрость», или в таком призывании, как «Эфир, Ветер, Огонь, Вода, Земля!» — ведь это действительно призывание? Чтобы понять эти слова, нужно прежде всего знать, что в доктрине мистических сект вселенная состоит из Пяти Великих Элементов, которые идентичны Пяти Буддам; что каждый из Пяти Будд содержит в себе остальные; и что Пятеро суть Одно по сущности, хотя и различаются в своих феноменальных проявлениях. Таким образом, название элемента имеет три значения. Слово «Огонь», например, означает пламя как объективное явление; оно также означает пламя как проявление конкретного Будды; и оно также означает особое качество мудрости или силы, приписываемое этому Будде. Возможно, эта доктрина будет легче понята с помощью следующей классификации Пяти Элементов школы Сингон в их буддийских отношениях:

I. Хо-кай-тай-сё-ти

(санскр. Дхарма-дхату-пракрити-гьяна), или «Закон-сфера-субстанция-природа-мудрость» — означающая мудрость, которая становится субстанцией вещей. Это элемент Эфир. Эфир, олицетворенный в Дай-Нити-Нёрай, «Великом Будде-Солнце» (Махавайрочана Татхагата), который «держит печать Мудрости».

II. Дай-эн-кё-ти

(Адаршана-гьяна), или «Великая-круглая-зеркальная-мудрость» — то есть божественная сила, делающая образы явными. Это элемент Земля. Земля, олицетворенная в Асюку Нёрай, «Непоколебимом Татхагате» (Акшобхья).

III. Бё-до-сё-ти

(Самата-гьяна), «Равно-равная-природа-мудрость» — то есть мудрость, не делающая различий между людьми или вещами. Элемент Огонь. Олицетворенный Огонь — это Хо-сё Нёрай, или Будда «Рожденный Драгоценностью» (Ратнасамбхава Татхагата), председательствующий над добродетелью и счастьем.

IV. Мё-кван-дзацу-ти

(Пратьявекшана-гьяна), «Чудесно-наблюдающая-рассматривающая-мудрость» — то есть мудрость, ясно отличающая истину от заблуждения, разрушающая сомнения и председательствующая над проповедью Закона. Элемент Вода. Вода, олицетворенная в Амида Нёрай, Будде Неизмеримого Света (Амитабха Татхагата).

V. Дзё-сё-са-ти

(Критьянуштхана-гьяна), «Мудрость-совершения-того-что-должно-быть-сделано» — то есть божественная мудрость, помогающая существам достичь Нирваны. Элемент Воздух. Воздух, олицетворенный в Фу-ку-дзё-дзю, «Непреложности Совершения» — более известном как Фуку-Нёрай (Амогхасиддхи, или Шакьямуни).

Доктрина о том, что каждый из Пяти Будд содержит в себе остальные и что все они по сути суть Одно, символизируется в этих текстах необычным использованием иероглифов, называемых бон-дзи, которые являются узнаваемыми санскритскими буквами. Название каждого элемента может быть написано любым из четырех иероглифов — все они для буддистов имеют одно и то же значение, хотя и различаются по звучанию и форме. Таким образом, иероглифы, обозначающие Огонь, читались бы согласно японскому произношению как Ра, Ран, Раан и Раку; а иероглифы, обозначающие Эфир, — Кья, Кэн, Кээн и Кьяку. Различными комбинациями двадцати иероглифов, составляющих пять наборов, обозначаются различные сверхъестественные силы и различные Будды; и это обозначение дополнительно подкрепляется добавочным символическим иероглифом, называемым сю-дзи, или «семя-слово», помещаемым сразу после названий элементов. Читатель теперь поймет значение призывающего «Эфир, Ветер, Огонь, Вода, Земля!» и странных имен божественной мудрости, написанных на сотоба; но загадки, предлагаемые даже одним сотоба, могут быть гораздо сложнее, чем предполагают вышеприведенные примеры. Существуют невообразимые акростихи; существуют правила, варьирующиеся в зависимости от секты, относительно расположения текстов по отношению к сторонам света; и существуют каббалистические системы, основанные на множественных значениях определенных китайских идеограмм. Весь предмет эзотерических надписей потребовал бы томов для объяснения; и читатель, полагаю, не огорчится, если мы оставим его в этой точке в пользу текстов, обладающих более простым и более человечным интересом.

По-настоящему привлекательная часть буддийской кладбищенской литературы по большей части состоит из предложений, взятых из сутр или шастр; и эта привлекательность обусловлена не только внутренней красотой веры, которую выражают эти предложения, но и тем фактом, что они представляют собой, в сокращенном виде, полный свод буддийской доктрины. Подобно вышеупомянутым мистическим надписям, они принадлежат сотоба, а не надгробиям; но в то время как призывания обычно занимают верхнюю и переднюю часть сотоба, эти тексты сутр обычно пишутся на обороте. В дополнение к священным и призывающим текстам, каждое сотоба несет имя дарителя, каймё умершего и название памятной годовщины. Иногда также вписывается краткая молитва или изложение благочестивой цели, вдохновившей на воздвижение сотоба. Прежде чем рассматривать собственно священные тексты в их связи с воплощением доктрины, я представляю примеры общего характера и плана надписей на сотоба. Заметьте, они написаны на обеих сторонах дерева; но я не счел необходимым уточнять, какие тексты относятся к передней, а какие — к задней стороне сотоба, поскольку правила относительно такого расположения различаются в зависимости от секты:

I. — Сотоба секты Нитирэн.

(Призывание.)

Эфир, Ветер, Огонь, Вода, Земля! — Слава Сутре Лотоса Благого Закона!

(Памятный текст.)

Сегодня была совершена служба третьего года, дабы наш брат-мирянин [каймё] мог разорвать узы иллюзии, открыть Око Просветления, оставаться свободным от всякой боли и войти в блаженство.

(Текст шастры.)

Мё-хо-кё-рики-соку-син-дзё-буцу!

Даже это тело [из плоти], благодаря добродетели Сутры Превосходного Закона, входит в состояние Будды.

II. — Сотоба секты Нитирэн.

(Призывание.)

Слава Сутре Лотоса Благого Закона!

(Памятный текст.)

Обряд кормления голодных духов исполнен, и служба по умершим совершена, сие сотоба установлено в память о службе и подношениях, сделанных с молитвой о спасении Буддой от имени — (следует каймё).

(Молитва — с английским переводом.)

Gan i shi kudoku

Fu-gyū o issai

Gatō yo shujō

Kai-gu jō butsudo.

Силой этого благого деяния я молю, чтобы заслуга его распространилась на всех, и чтобы мы и все живые существа могли исполнить Путь Будды.

Пятый день седьмого месяца тридцатого года Мэйдзи, — — — —, сие сотоба было установлено.

III. — Сотоба секты Дзёдо.

(Призывание.)

Слава Будде Амиде!

(Памятное упоминание.)

Сие ради — (здесь следует каймё).

(Текст сутры.)

Будда Золотых Уст, обладающий Великой-круглой-зеркальной-мудростью, сказал: «Славный свет Амиды освещает все миры Десяти Направлений, и принимает в себя, и никогда не оставляет всех живых существ, которые устремляют свои мысли к этому Будде!»

IV. — Сотоба секты Дзен.

(Текст шастры.)

Дай-эн-кё-ти-кё провозглашает: — «Глубоко погружаясь в медитацию, можно созерцать Будд Десяти Направлений».

(Памятный текст.)

Дабы благородная Старшая Сестра Чи-Сё-Ин-Ко-Ун-Тэй-Мё, ныне пребывающая в Доме Сияющей Мудрости, могла мгновенно достичь Бодхи.

(Молитва.)

Пусть всякий, кто смотрит на это сотоба, будет навеки избавлен от Трех Злых Путей.

(Запись.)

В тридцатый год Мэйдзи, в первый день пятого месяца, домом Иноуэ сие сотоба было установлено.

Вышеизложенного, несомненно, будет достаточно в качестве образцов обычных форм надписей. Будда, которого восхваляют или призывают, — это всегда Будда, особо почитаемый сектой, из чьей сутры или шастры выбрана цитата; иногда также превозносится божественная сила Бодхисаттвы, как в следующей надписи Дзен:

«Сутра Каннон гласит: — 'Во всех провинциях всех стран в Десяти Направлениях нет ни одного храма, где Каннон не была бы самоявленной'».

Иногда текст священного писания более определенно принимает характер хвалебного подношения, как предполагает следующее сопоставление:

«Будда Неизмеримого Света освещает все миры в Десяти Направлениях Пространства».

Сие ради скорого спасения в состояние Будды нашего брата-мирянина по имени Великий-Безопасный-Ушедший-Ученый.

Иногда мы также находим стих хвалы или призывание, обращенное к обожествленному духу основателя секты, — обычный пример чего дают сотоба обряда Сингон:

«Слава Великому Учителю Хайдзё-Конго!»

Редко маленькая молитва о спасении умерших принимает, как в следующем прекрасном примере, язык бессознательной поэзии:

«Сие ради нашей благородной Старшей Сестры — — — —. Да расцветет для нее силой этих молитв Лотос Блаженства и принесет плод состояния Будды!»

Но обычно молитвы самые простые и отличаются друг от друга только использованием специфических буддийских терминов:

— «Сие ради истинного счастья нашего брата-мирянина — [каймё], — дабы он мог обрести Высшее Совершенное Просветление».

— «Эта башня установлена ради — — — —, дабы он мог обрести полное Самбодхи».

— «Эта драгоценная башня и эти подношения ради — — — — — — — —, дабы он мог обрести Анаттра-Самьяк-Самбодхи».

Следует упомянуть еще один предмет интереса, относящийся к чисто памятным текстам сотоба, — названия определенных буддийских служб по умершим. Существует два класса таких служб: те, что совершаются в течение ста дней после смерти, и те, что отмечаются через фиксированные промежутки времени в течение ста лет — на 1-ю, 2-ю, 7-ю, 13-ю, 17-ю, 24-ю, 33-ю, 50-ю и 100-ю годовщины смерти. В обряде Дзен эти памятные службы (возможно, мы могли бы назвать их мессами) имеют своеобразные мистические названия, под которыми они записываются на сотоба секты, — такие как Малое Счастье, Великое Счастье, Широкий Покой, Светлая Ласка и Великая Ласка.

Но теперь мы перейдем к изучению собственно текстов священных писаний — тех цитат из сутр или шастр, которые составляют основную часть надписи на сотоба; излагая высшую истину буддийской веры или высказывая глубочайшую мысль восточной философии.

III

В начале моих исследований на кладбище Кобудера я был не менее впечатлен тихой жизнерадостностью текстов сотоба, чем их поэзией и философией. Ни в одном из них я не нашел даже тени печали: большинство из них были изречениями веры, которая казалась мне более широкой и глубокой, чем наша собственная, — возвышенными провозглашениями вечной и бесконечной природы Мысли, единства всего разума и уверенности во всеобщем спасении. И другие сюрпризы ожидали меня в этой странной литературе. Тексты или фрагменты текстов, которые при первом прочтении казались самыми простыми, при научном комментировании обнаруживали глубины значения, совершенно поразительные. Фразы, казалось бы, бесхитростные, внезапно раскрывали двойную внушаемость — двойной идеализм — красоту одновременно экзотерическую и мистическую. Хорошим примером этой последней разновидности надписей является следующая:

«Цветок расцвел прошлой ночью, и Мир стал благоухать».

На языке высшего буддизма это означает, что через смерть дух был освобожден от тьмы иллюзии, подобно тому как аромат цветка высвобождается при раскрытии бутона, и что божественный Абсолют, или Мир Закона, освежается новым присутствием, подобно тому как целый сад мог бы наполниться благоуханием от цветения какого-то драгоценного растения. Но на популярном языке буддизма те же слова означают, что в Лотосовом Озере Рая открылся еще один магический цветок для Аппариционного Перерождения в высшее блаженство существа, любимого и потерянного на земле, и что Небеса радуются пришествию еще одного Будды.

Но я желаю скорее представить общий результат моих исследований, чем указывать на особые красоты этой эпитафической литературы: и моя цель будет легче всего достигнута путем упорядочения и рассмотрения надписей в определенном доктринальном порядке.

Большое разнообразие текстов сотоба относится, прямо или косвенно, к Лотосовому Раю Амиды — или, как его чаще называют, Раю Запада. Следующие из них типичны:

«Амида-Кё гласит: — 'Все, кто входит в эту страну, входят также в то состояние добродетели, из которого не может быть возврата'».

«Текст Золота провозглашает: — 'В том мире они получают только блаженство: поэтому тот мир называется Гокураку — превосходящее блаженство'».

«Слава Господу Будде Амиде! Золотые Уста сказали: — 'Все живые существа, которые устремляют свои мысли к Будде, будут приняты и приветствованы в его Раю; — никогда они не будут оставлены'».

Но тексты подобные этим, хотя и дороги народной вере, не обращаются к высшему буддизму, который признает небеса лишь временным состоянием, не желаемым мудрыми. Действительно, тексты Махаяны, описывающие Сукхавати, сами по себе предполагают его по существу иллюзорный характер — мир озер из драгоценных камней, благоухающих ветров и магических птиц, но также мир, в котором голоса ветров, вод и певцов постоянно проповедуют нереальность «я» и непостоянство всех вещей. И даже существование этого Западного Рая могло бы показаться отрицаемым в других текстах сотоба более глубокого значения — таких как этот:

«Изначально нет ни Востока, ни Запада: где тогда могут быть Юг или Север?»

«Изначально» — то есть в отношении к Бесконечному. Отношения и идеи Обусловленного перестают существовать для Безусловного. Тем не менее, эта истина не означает отрицания других миров отношений — состояний блаженства, к которым могут подняться сильные, и состояний боли, к которым могут опуститься слабые. Это лишь напоминание. Все условия непостоянны, а значит, в более глубоком смысле, нереальны. Абсолют — Высший Будда — есть единственная Реальность. Эта доктрина появляется во многих надписях на сотоба:

«Синяя Гора сама по себе остается вечно неподвижной: Белые Облака приходят сами по себе и уходят».

Под «Синей Горой» подразумевается Единственная Реальность Разума; — под «Белыми Облаками» — феноменальная вселенная. И все же вселенная существует лишь как сон Разума:

«Если кто-либо желает получить полное знание обо всех Буддах прошлого, настоящего и будущего, пусть научится постигать истинную природу Мира Закона. Тогда он осознает, что все вещи — лишь порождение Разума».

«Благодаря изучению и практике Истинной Доктрины, Неявное становится [для нас] единственной Реальностью».

Вселенная — это фантом, и фантом также тело человека, вместе со всеми эмоциями, идеями и воспоминаниями, которые составляют комплекс его чувственного «Я». Но является ли это мимолетное «Я» всем внутренним существом человека? Нет, провозглашают сотоба:

«Все живые существа имеют природу Будды. Нёрай, вечно живущий, один лишь неизменен».

«Кэгон-Кё провозглашает: — 'Во всех живых существах существует, и существовала с самого начала, Природа Реального-Закона: все по своей природе содержат изначальную сущность Будды'».

Разделяя природу Неизменного, мы разделяем Вечную Реальность. В высшем смысле человек также божественен:

«Разум становится Буддой: Разум сам по себе есть Будда».

«В Энгаку-Кё написано: 'Теперь впервые я осознаю, что все живые существа имеют изначальную природу Будды, — почему Рождение, Смерть и Нирвана стали для меня подобны сну ушедшей ночи'».

Но как насчет Будд, которые последовательно растворяются в Нирване и, тем не менее, «возвращаются в своем порядке»? Являются ли они тоже фантомами? — является ли их индивидуальность тоже нереальной? Вероятно, вопрос допускает много разных ответов, — поскольку существует буддийский реализм, так же как и буддийский идеализм; но для текущих целей следующий знаменитый текст является достаточным ответом:

Namu itsu shin san-zé shō butsu!

«Слава всем Буддам Трех Существований, которые суть одно в Едином Разуме!»

В отношении к Абсолюту не существует различия даже между богами и людьми:

«Золотой Стих Дзё-сё-са-ти гласит: — 'Эта доктрина равна и одинакова для всех; нет ни высшего, ни низшего, ни выше, ни ниже'».

Более того, согласно еще более знаменитому тексту, нет даже никакого различия в личности:

Ji ta hō kai byō dō ri yaku.

«'Я' и 'Не-Я' не различаются в Мире Закона: оба они облагодетельствованы одинаково».

И еще более удивительный текст — (по моему мнению, самый замечательный из всех буддийских текстов) — провозглашает, что сам мир, пусть даже он и фантом, все же не отличается от Разума:

Sō moku koku dō shitsu kai jō butsu.

«Трава, деревья, страны, сама земля — все они целиком войдут в состояние Будды».

Буквально: «станут Буддой»; то есть они войдут в состояние Будды или Нирвану. Все, что мы называем материей, будет, следовательно, трансмутировано в Разум — Разум с атрибутами Бесконечной Чувственности, Бесконечного Видения и Бесконечного Знания. Как феномен, материя нереальна; но трансцендентально она принадлежит по своей конечной природе Единственной Реальности.

Такая философская позиция, вероятно, озадачит среднего читателя. Называть материю и разум лишь двумя аспектами Абсолютной Реальности не покажется иррациональным для студентов Герберта Спенсера. Но говорить, что материя — это феномен, иллюзия, сон, ничего не объясняет; — как феномен она существует, и, имея приписываемую ей судьбу, должна рассматриваться объективно. Столь же неудовлетворительным является утверждение, что феномены — это агрегаты Кармы. Какова природа частиц агрегата? Или, говоря проще, из чего сделана иллюзия?