«Привычки и люди: очерки о нравах и их творцах»

Многое королевское одеяние было вынесено из Темпля в театры. Первое место наиболее заполнено около одиннадцати часов утра. Все торговцы одеждой в Париже собираются там в этот час, нагруженные покупками, которые они сделали в ранней части дня; и эти покупки немедленно перепродаются стационарным торговцам в ротонде, которые делят их в соответствии с их достоинствами и ожидаемыми клиентами.

“Here Daniel in pantomime bids bold defiance

To Nebuchadnezzar and all his stuff’d lions;

While pretty young Israelites dance round the prophet,

In very thin clothing, and but little of it.

Here Begrand, who shines in this scriptural path

As the lovely Susanna, without e’en a relic

Of drapery round her, comes out of the bath

In a manner that, Bob says, is quite Eve-angelic.”

Одним из самых хорошо одетых людей во Франции при Империи был генерал Дорсенн. «Посмотрите на Дорсенна», — говорил Наполеон, — «в день битвы; он выглядит как истинный тип французского генерала, в то время как Мюрат имеет вид наездника из цирка Франкони».

Дорсенн собирался отправиться в помпанию в Пруссию. Он был обладателем изящной, но блестящей формы, которую он желал продемонстрировать как можно ближе к врагу и которую намеревался носить на балах в Берлине. Она была должным образом упакована; и Дорсенн, который должен был отправиться в путь на следующее утро, вздумал вечером посетить театр Гэте, где играют такие меланхоличные мелодрамы, чтобы увидеть довольно знаменитого актера Тотена в одной из его военных ролей. Первый акт прошел достаточно хорошо; но во втором Тотен появился в полной форме генерала. Дорсенн был поражен; он поднял лорнет, узнал свою собственность на спине Тотена и, взорвавшись от гнева, закричал своему адъютанту:—

«Арестуйте этого негодяя; отведите его на гауптвахту; я буду там так же скоро, как и вы; он украл мой камзол!»

Пьеса была прервана: четыре солдата сопроводили Тотена на соседний «пост», и там стоял генерал, красный, как майор Бэгсток.

«Где ты украл этот камзол, жалкий паяц?» — воскликнул Дорсенн.

«Я ни вор, ни паяц», — сказал Тотен, который был бледен от ярости и испуга; «я купил его не два часа назад в Темпле».

Когда дело было расследовано, оказалось, что вором был камердинер Дорсенна. Последний был наказан, как того заслуживал; а генерал, оставив свой камзол, кружева и эполеты комедианту, прошел кампанию в старой форме и со своим привычным успехом.

В этом квартале Темпля происходит последняя трансформация черного фрака, шелкового жилета и сапог из полированной кожи. Французский фельетонист, известный под именем г-на Д’Англьмона, посвятил много своих острых наблюдений нравам Темпльской биржи. Именно от него мы узнаем, что когда камзол прошел через все свои степени снижения — когда он был передан от изготовителя владельцу, от последнего его камердинеру, от камердинера швейцару, а от этого функционера нормандцу, который занимается в Париже ремеслом, монополизированным в Лондоне сыновьями древнего Израиля, — он вскоре после этого прибывает в Темпль, некрополь парижских костюмов. Там его перешивают, чинят и переделывают; и ему еще предстоит пройти фазу, прежде чем он будет окончательно продан тем парижским фабрикантам, которые делают «l’engrais de laine», гуано для изношенной одежды. Эту последнюю фазу он обязан изобретательности братьев Мерт-де-Суаф.

Это имя, Мерт-де-Суаф, как говорит нам г-н Д’Англьмон, не является именем, придуманным парижскими острословами. Семья Мерт-де-Суаф (Умирающие от жажды) имеет свою резиденцию в шестом округе. Ее особое занятие — покупка старой одежды в огромных количествах, которой временно придают новый вид, а затем продают пригородным щеголям, которые греются на солнце за Заставами.

Торговля, осуществляемая этой семьей, происходит ночью, при свете факелов и с помощью голландского аукциона. Там вы можете увидеть выставленный камзол из мастерской Юманна, подлинный жилет из рук Блана и брюки, чей несравненный крой объявляет их вышедшими из гения и ножниц Морбаха; одним словом, костюм в сборе «модника» первой воды — за сколько? Три франка! — всего полкроны! — шутка продавца включена, без дополнительной платы.

Эта шутка чем-то похожа на шутки наших «Cheap Jacks», чье изобретение так легко, а чья способность лгать превосходит таковую Остен-Сакена и царя вместе взятых.

«Смотрите, господа», — восклицает один из прославленного дома, о котором идет речь; «этот камзол первоначально принадлежал русскому князю и был средством сделать его неотразимым в глазах танцовщицы из Гранд-Шомьер. Впоследствии он стал предметом восхищения всех обитателей Клозери-де-Лила, которые видели его эффект на спине знаменитого мастера по удалению мозолей. С помощью этого камзола камердинер одного «милорда» увел фигурантку из маленького театра Делассман, которая приняла его за своего хозяина. Камзол попал к нам непосредственно от этого последнего владельца, экстравагантность Дульсинеи которого заставила его расстаться с ним. Что ж, господа, несмотря на все эти славные воспоминания, вопреки всем завоеваниям, обязанным ему, я отдаю его вам, господа, за три франка! Три франка! вот возможность для тех, кто привык извлекать из этого выгоду!»

На камзол, выставленный за три франка, постепенно снижается цена, пока он, наконец, не покупается за тридцать су. Брюки Морбаха уходят за франк; а жилет Блана за небольшую цену в пятьдесят сантимов — пять пенсов!

Одежда, купленная таким образом, часто сохраняется только на одно воскресенье, какой-нибудь праздничный день, в который бедный кавалер желает выглядеть великолепно, пусть даже с великолепием из вторых рук, в глазах своей «красавицы». Если костюм выдерживает суровое испытание ночными танцами, он часто перепродается торговцам Темпля, которые исправляют повреждения и снова подгоняют его на спину какого-нибудь эфемерного денди из пригородов, который желает лишь блистать в течение «короткого дня».

«Матушка Москва» ведет свою собственную торговлю рядом с Мерт-де-Суафами. Она бывшая маркитантка Великой армии, которая сдает внаем нательное белье бедным джентльменам, страдающим от нехватки средств. Рубашку можно нанять у нее на неделю за скромную цену в два пенса, при этом от владельца требуется лишь оставить свою старую в качестве залога. Ничто не может быть деликатнее, чем, не залог, а манера, в которой делается просьба; и рубашку «Матушки Москвы» можно было бы носить без колебаний у лорда О’Грейди преподобному Озиасу Полиглоту или более обеспеченному преподобному Обадии Принглу.

Но у меня будет еще больше сказать в дальнейшем о галльских влияниях попутно; поэтому я перейду от лиц и мест к вещам и, с шляпой в руке, буду рассуждать о том, что держу.

ШЛЯПЫ.

«Твой чепец — по назначению». — Шекспир.

Ньютон соблюдал это шекспировское предписание, всегда снимая шляпу, когда произносил имя Бога. Это было правильное использование. Бабушка Гая Фокса посвятила одну странному использованию, когда завещала свою лучшую бархатную шляпу племяннику. Я часто задавался вопросом, ходил ли он в ней в церковь! Гранды Испании относятся к своему священному государю с меньшим уважением, чем Ньютон проявлял к священному имени. Привилегия грандов Испании в том, что они могут стоять в шляпах в присутствии своего государя. В Англии есть только один дворянин, обладающий такой привилегией, — глава, так сказать, де Курси, графов Кинсейл.

Прошло ровно шесть с половиной веков с тех пор, как Филипп Французский прислал рыцаря, чтобы вызвать короля Иоанна ответить за убийство принца Артура или подчиниться судебному поединку. У Иоанна не было желания делать ни то, ни другое, но он огляделся в поисках заместителя, готового встретить одну из альтернатив. В тюрьме был галантный солдат по имени де Курси. Он завоевал Ольстер для своего господина, Безземельного, и был вознагражден заточением за то, что не сделал большего. Его оковы были сняты, и его спросили, готов ли он быть защитником Иоанна в этом кровавом арбитраже. «Нет, не за него!» — воскликнул де Курси, — «но за мою страну, да!» Противники встретились, но не вступили в схватку; ибо французский рыцарь, которому не понравился вид его гигантского врага, отказался от боя и таким образом потерял свою честь. Иоанн и Филипп, которые присутствовали вместе, приказали де Курси дать им попробовать его мастерство. После чего чемпион поместил свой шлем на столб и, разрубив первый во второй, его меч застрял в дереве так крепко, что никто, кроме него самого, не мог его вытащить. «Никогда больше не открывай свой чепец, человек, перед королем или подданным», — была дешевая привилегия, дарованная ему экономным Иоанном; «но скажи нам, почему ты так свирепо оглядывался, прежде чем нанес свой изящный удар». «Потому что, если бы я потерпел неудачу, я намеревался убить всех, кто осмелился бы насмехаться надо мной». «Клянусь мессой», — сказал Иоанн, — «ты приятный компаньон, и да хранит тебя Небо в хороших бобрах!»

Долгое время у де Курси был обычай носить шляпу, но лишь на мгновение, в присутствии своих соответствующих королей, просто с целью утверждения своей привилегии, а затем снимать ее, как другие люди. Глава семьи, на одном из приемов Георга III, посчитав это недостаточным утверждением своего права, продолжал носить свой придворный головной убор все время, пока находился в «присутствии». Добрый старый король в конце концов погасил этот жалкий кусочек гордости, прямо заметив: «Джентльмен имеет право быть покрытым передо мной; но даже король Иоанн не мог дать ему права быть покрытым перед дамами». Упрек был весьма эффективным; и де Курси увидел, к своему ужасу, что весь двор, дамы, принцессы, придворные и свита, сплетали широкий пояс ухмылок «вокруг его шляпы».

Говорят, что когда Фокс-квакер имел аудиенцию у Карла II, король, заметив, что его «друг» не снимает своего бобра, немедленно снял свой собственный. «Надень свою шляпу, друг Чарльз», — сказал простой джентльмен. «Не так, друг Джордж», — ответил король; «здесь принято, чтобы только один человек был покрыт». Это был изящный ответ, и он может послужить дополнением к замечанию мальчика-крестьянина, которого Генрих IV посадил позади себя и который притворился, что отвезет мальчишку туда, где он сможет увидеть монарха. «Как я узнаю короля, когда он среди стольких дворян?» — сказал деревенский житель, ехавший верхом позади государя, о чьей личности он не знал. «Ты узнаешь его», — сказал Генрих, — «по тому, что он будет единственным человеком, который останется в шляпе». Наконец, двое прибыли туда, где его ждали офицеры короля, и все они обнажили головы, когда он подъехал к ним. «Ну, добрый малый», — сказал он, — «кто из них король?» «Что ж», — воскликнул мальчик, — «это должны быть либо вы, либо я, ибо мы оба в шляпах!» — Старомодная история, боюсь, но не mal trovato.

Шляпы имели различное применение в бою. Шляпа с плюмажем Генриха IV была точкой сбора его последователей. В более поздние времена головной убор был использован с пользой одним «хитрым» горцем. В Пиренейской войне один из 93-го полка и французский пехотинец наткнулись друг на друга в лесу. Так как их ружья были разряжены, они оба бросились к укрытию дерева, чтобы привести свои мушкеты в смертоносный порядок; но когда это было сделано, ни один не был склонен выглядывать, чтобы другой не опередил его и не выстрелил. Наконец, горец тихо надел свою шляпу с перьями на конец своего ружья и подержал ее немного за деревом, как будто в ней была голова, выглядывающая наружу. В тот же момент нетерпеливый француз провел разведку, увидел свое предполагаемое преимущество и из своей винтовки послал пулю через чепец своего противника; после чего бравый шотландец спокойно продвинулся со своим заряженным ружьем и без труда взял своего врага в плен.

Я не знаю, приходило ли кому-нибудь в голову, что шляпы имели какое-то отношение к роспуску Долгого парламента; но это факт. Как только Кромвель объявил это собрание несуществующим, он нахлобучил шляпу и зашагал взад-вперед по Парламентской палате. Члены, однако, были задеты таким поистине кавалерским чванством и не хотели сдвинуться ни на дюйм. Кромвель вызвал майора Харрисона и караул. Майор увидел, в чем дело, и сразу почувствовал, что может выдворить бывших депутатов гораздо быстрее вежливостью, чем карабинами. Соответственно, он подошел к Спикеру и, сняв свою собственную шляпу с большой церемонией, низко поклонился, поцеловал руку поверженного чиновника, удерживая ее в то же время с таким нежным насилием, что низложенный сановник был вынужден следовать туда, куда очень вежливый, но нежеланный республиканец решил его проводить. Майор вывел его из Зала, как нам говорят, «как джентльмен ведет даму, весь парламент следовал за ними». Таким образом, шляпа в руке помогла сделать то, что шляпа на голове не смогла выполнить; и Долгий парламент, сопротивляясь грубости, уступил галантности и был разрушен навсегда.

Закрытие последнего национального парламента, проводившегося в Шотландии, имеет некоторую связь со шляпой. 22 апреля 1707 года это прославленное, но иногда бурное собрание было распущено, чтобы никогда больше не встретиться. Должно быть, под старомодными платьями многих членов были ноющие сердца; но на челе Сифилда, Канцлера, не было видно печали. Он надел шляпу, когда произносил с грубой легкомысленностью уничтожение парламентского органа. Если бы он сделал это, чтобы скрыть замешательство или подчеркнуть презрение, для него могло бы быть некоторое оправдание, но это была простая формальность; и он бесчувственно добавил к этому слова, которые были жестоким погребальным звоном умирающей жертвы. «Вот», — сказал он, — «вот конец старой песни!» Это была песня, которая в свое время была спета на какой-то мотив, несмотря на некоторую резкость и случайный диссонанс; но, как заметил Канцлер, когда надел шляпу, ей пришел конец.

Когда сэр Эдвард Коук в 1645 году судил миссис Тернер, вдову врача, как соучастницу до совершения преступления в убийстве сэра Томаса Овербери (у бедной женщины был талант к отравлению людей — но у всех нас есть свои маленькие слабости), он заметил, что она была в шляпе, и велел ей снять ее. «Женщина», — сказал он, — «может быть покрыта в церкви, но не когда она привлечена к суду в суде правосудия». Леди язвительно прокомментировала странность того, что она может носить шляпу в присутствии Бога, а не в присутствии человека. «По той причине», — сказал судья, — «что человек со слабым интеллектом не может обнаружить секреты, которые известны Богу; и поэтому, при расследовании истины, когда человеческая жизнь находится в опасности и один обвиняется в лишении жизни другого, суд должен видеть все препятствия устраненными. Кроме того», — добавил он, — «лицо часто является указателем на ум, и, соответственно, подобает, чтобы шляпа была снята, а вместе с ней и тень, которую она отбрасывает на ваше лицо». Шляпа была снята; но леди, хотя и убийца, была скромна, и она покрыла свои волосы платком.

Если бы добрая миссис Тернер была похожа на дам и джентльменов Наталя, она могла бы озадачить главного судью. Натальские «модники» носят шляпы высотой от полуфута до фута, сделанные из жира волов. Они сначала постепенно смазывают голову более чистым жиром; и это, смешиваясь с волосами, закрепляет эти чепцы на всю жизнь владельцев! Или мода Миантсов подошла бы. Эти люди носят на головах небольшую дощечку, фут длиной и полфута шириной; этим они покрывают свои волосы и запечатывают их воском. Они не могут лечь или наклониться, не держа шею прямо; а так как страна очень лесистая, нередко можно найти их с головным убором, запутавшимся в деревьях. Всякий раз, когда им требуется расчесать волосы, раз или два в год, им приходится тратить предварительный час на расплавление воска, прежде чем они смогут снять свои шляпы.

Лучше оставить их на голове, чем снимать с такой плохой целью, как однажды наблюдалось в случае одного из знаменитостей Королевской площади, Ботру, чье имя было золотой жилой для маленьких каламбурщиков Парижа в правление Людовика XIII. Ботру был смел, высокомерен и заядлый игрок. Он был распутником как в морали, так и в религии и клеветником par excellence своего века. Ришелье питал к нему сильную симпатию — достаточное доказательство того, что он не стоил привязанности честного человека. Его остроты были более приправлены злобой, чем остроумием. Однажды, проходя перед распятием на общественных улитах, он с видом смиренного почтения поднял шляпу. «А!» — воскликнул один из тех, кто видел необычное действие, — «это то, что я называю подачей хорошего примера». «Очень хорошо!» — крикнул насмешник, нахлобучив шляпу на брови, — «но вам будет угодно заметить, что хотя мы и кланяемся, мы не в дружеских отношениях».

Королевская площадь была в старые времена sanctum sanctorum как моды, так и остроумия; и никогда ни у того, ни у другого не было более знаменитого первосвященника, чем Вуатюр. Этот знаменитый эвфуист был лишь сыном владельца винной лавки, но он имел обыкновение говорить, что родился заново в обществе мадам и мадемуазель де Рамбуйе. Он был известным юмористом, был склонен к любовным похождениям и карточной игре, но скорее к последнему, чем к первому. Он был примечателен фасоном своих шляп, которые носил в самой крайности моды, как дон Базилио в «Севильском цирюльнике»; и он никогда не открывал голову даже перед величайшим дворянином, пока тот первым не опускал свой чепец перед ним в знак приветствия остроумию сына виноторговца. Однажды он привел двух медведей с улицы в будуар мадемуазель Рамбуйе; и лорды и дамы смеялись и кричали, видя, как Вуатюр покрывает их головы шляпами двух присутствующих и дает животным прекрасные греческие имена, как было принято у эвфуистов того дня. Именно он произнес изящное выражение, примененное к Боссюэ, когда тот в преждевременном возрасте четырнадцати лет произнес проповедь перед веселыми грешниками отеля Рамбуйе в полночь. Вуатюр сидел в шляпе, чтобы слушать проповедь, но когда она была закончена, он открыл голову и, сделав низкий поклон юному оратору, — «Сэр», — сказал он, — «я никогда не слышал, чтобы человек проповедовал одновременно так рано и так поздно!» и галантные кавалеры, надевая свои шляпы с плюмажами, заявляли с круглыми клятвами, что остроумие Вуатюра увенчало проповедь юного Боссюэ!

Это была, по правде говоря, странная местность, та самая старая Королевская площадь. Семья Арно, с их серьезными манерами и модами, была, пожалуй, самой достойной из жителей любого возраста; но не среди них мы должны искать поразительные анекдоты относительно проходящих мод. Они более обильно представлены домашними хрониками более мирских людей. Маркиза де Сабле и графиня де Мо были среди последних. Они были соседками и ежедневно посылали друг другу маленькие записки, примечательные аристократическим презрением, которое они выказывали к орфографии; и маленькие образцы головных уборов, столь же примечательные своим изяществом и «убийственностью». Случилось однажды, что графиня была больна, и поэтому маркиза решила нанести ей визит соболезнования, с помпой. Она была бедна и горда, и ее гордость и бедность проявлялись в обстоятельстве церемонии, так сказать, с которой она посетила свою глубоко страждущую подругу. Она не могла, как честная женщина, надеть свой чепец и нести поссет под складками своего фартингейла к благородной пациентке. Это было бы унизительно для обоих благородных домов. Соответственно, она спустилась по своей грандиозной и не очень чистой лестнице под балдахином, который состоял не более чем из верха и оборок кровати ее кухарки, поддерживаемый на скрещенных посохах двумя слугами, которые несли свою ношу с непокрытыми головами, как будто королевская особа шла под балдахином из полосатого полотна старого дивана кухарки. Но это был балдахин, и поэтому в этом было достоинство, хотя оно было довольно пыльного сорта.

В то время как люди смеялись над этой иллюстрацией гордости в Париже, Лондон был печально скандализирован королевской иллюстрацией упрямства. Когда Вильгельм III ходил в церковь, невозможно было заставить его снять шляпу. Он мог, конечно, снять ее во время литургии, но проповедник не успевал оказаться на кафедре, как на голову водружался тяжелый бобер, и разгоралось негодование присутствующих. Вильгельма ничуть не заботило их негодование. Голландцы носили свои шляпы во время Божественной службы, и он не перестал быть голландцем просто из-за того, что стал королем Англии. Кроме того, тот древний и библейский народ, евреи, сидели в своих синагогах с покрытыми головами, и разве он не был их самым религиозным и милостивым королем? — и не подобало ли ему следовать практикам библейской расы, когда делание этого способствовало увеличению его комфорта и прыгало вместе с наклонностью его капризов? И так широкая шляпа носилась, а порицание игнорировалось.

В середине прошлого века, когда актеры на своих бенефисах ожидали большие сборы, партер не только объединялся с ложами, но и на сцене возводилось градуированное сооружение для избытка аудитории. Последствия были иногда достаточно смешными; exempli gratiâ:—

Когда Холланд, чизикский пекарь, играл Гамлета на своем первом бенефисе в Друри-Лейн (1762), маленькое поселение выплеснуло всех своих жителей, чтобы оказать ему как честь, так и прибыль; и я не знаю, не был ли предшественник нынешнего достойного ректора, преподобного г-на Бауэрбэнка, во главе их. Как бы то ни было, среди них, безусловно, была молодая чизикская девица, которая ухитрилась сесть в углу самого нижнего сиденья амфитеатра, с ногами, покоящимися на сцене.

Когда появился Призрак, шляпа Гамлета упала; и это так возбудило сострадание девицы из Чизика, что она мягко шагнула вперед, подняла шляпу и своими собственными руками поместила ее на голову Холланда, широким углом вперед, как она могла бы быть надета, если бы Гамлет был чрезвычайно пьян. Холланд серьезно закончил сцену, но его вид был слишком силен для серьезности дома; и хотя зрители, подобающим образом, но с трудом, сдерживали свой смех, пока юный принц со странной шляпой и призрак его уважаемого отца не удалились по-разному, они разразились таким шумным смехом тогда, что весь дом снова зазвенел; и Холланд тоже, когда его подвели к зеркалу и он созерцал свое собственное поддельное и весьма смехотворное представление.

Такова была шляпа на английской сцене; вот одна на сцене Америки. Г-н Чарльз Кин, когда однажды играл Ричарда в Новом Орлеане, заметил, сидя на троне, когда поднимался занавес, что его благородные пэры носили свои шляпы или кепки в его присутствии. С жезлом у губ он ухитрился произнести сценический шепот, который гласил: «Снимите свои шляпы; вы в присутствии короля». «И что с того?» — проревел высокомерный Бекингем, оглядываясь на зрителей и прихлопывая свою собственную кепку плотнее на свою осмотрительную голову; «что с того? Я полагаю, мы ничего не знаем о королях в этой стране». Новоорлеанцы были в восторге, и король сидел исправленный.

В старые дни была мода не только на шляпу, но и на ее фасон. Знаменитая битва при Рамильи ввела фасон шляпы «Рамильи». В № 526 «Зрителя» «Джону Сли, галантерейщику шляп и табачнику», предписано записывать имена таких сельских джентльменов, которые оставили охотничий фасон ради военного, до приближения мира. В последующем номере рассказывается, как тот же Джон Сли готовит шляпы для различных видов голов, которые делают фигуры в королевстве Великобритании, с фасонами, значимыми для их сил и способностей. Его шляпы для людей факультетов права и медицины лишь слегка загибаются, чтобы придать немного жизни их проницательности. Его военные шляпы ярко сияют в лицо; и он подготовил привычный легкий фасон для всех добрых компаньонов между вышеупомянутыми крайностями.

Любящие матери скорее последовали бы за своими сыновьями в могилу, чем увидели бы их гуляющими с незагнутыми шляпами — принимала ли форма вид носика или кончика пирожка с мясом. Немецкие «Кевенхюллеры» появились около восшествия на престол Георга III. Они были такими же безвкусными, как те французские chapeaux à cornes, о которых г-н Боб Фаджа говорит, что он

В это время, как нам говорят, был военный фасон и купеческий фасон; и в то время как щеголи Сент-Джеймса носили свои шляпы под мышками, щеголи Мурфилдс-Молл носили их по диагонали над левым или правым глазом. Некоторые носили свои шляпы углами, которые должны были быть над их лбами, по прямой линии, направленными в воздух. Это были «неуклюжие». Другие не более чем наполовину покрывали свои головы, что действительно было связано с мелкостью их корон. Шляпа с золотой тесьмой выдавала человека, преданного удовольствиям скачек. Крошечная шляпа Нивернуа вошла в моду в начале правления третьего Георга; и говорят, что треуголки с золотой тесьмой использовались в 78-м году, потому что они имели военный вид и поэтому защищали бы владельца от вербовщиков, которые были тогда более чем обычно активны.

“would back Mrs. Draper

To cut better weather-boards out of brown paper.”

Когда вошли в моду круглые шляпы, сначала только для утренней или неформальной одежды, но в конечном итоге стали fait accompli, как то другое маленькое дело, Французская революция, все молодые владельцы их (а их, поначалу, не было других) были осуждены как «негодяи» и «разбойники». Юные поклонники моды ответили тем, что дали прозвища треугольным шляпам как «Эгем, Стейнс и Виндзор», в аллюзии на трехпалый дорожный указатель, указывающий в этом трехстороннем направлении. Плоский, складной, в форме полумесяца бобер, называемый треуголкой или оперной шляпой, все еще можно было увидеть еще в 1818 году; и группа джентльменов, возвращавшихся пешком из Алмакса летним утром, с панталонами, тугими, как у венецианского знаменосца, и шляпами, загнутыми согласно моде, представляла довольно воинственный вид. С того времени круглая шляпа набрала ход; даже кучера носят старый загнутый головной убор только по торжественным случаям; и самый уродливый предмет, который когда-либо мог быть придуман для этой цели, кажется, посажен на наши нежелающие брови навсегда.

В Новой, как и прежде в Старой, Англии, квакеры возражали против снятия своих шляп. Судья в первой местности однажды заметил по этому поводу, что если бы он думал, что в шляпе есть какая-то религия, он имел бы самую большую, которую мог бы купить за деньги. Бедный Эссекс, на своем фиктивном суде перед своими врагами во дворце Елизаветы, был вынужден стоять с непокрытой головой. Он был так смущен своей шляпой и бумагами в ней, что забыл кое-что из того, что должен был сказать; и, возможно, слишком большая забота о своей шляпе помогла ему потерять голову.

Наконец, знают ли мои читатели, почему «бобер» был первоначально любимым материалом для шляпы? Доктору Мариусу сказал еврейский врач из Ульма, что это потому, что, нося шапку из меха бобра, смазывая голову раз в месяц маслом касторки и принимая две или три унции его в год, память человека может быть так укреплена, что он будет помнить все, что читает. Я бы избегал французского бархата и придерживался бы бобра, если бы думал, что это так.

А теперь, поскольку шляпы надевались на головы, следующая мода, которая естественно попадет в поле нашего зрения, — это мода на парики и их владельцев. Прежде чем перейти к этому, я могу упомянуть, чтобы быть полезным, что «бобер» в наши дни — не бобер; и, возможно, поэтому мы все так забывчивы в своих обязанностях. Английский бобер — это смесь овечьей шерсти и кроличьего меха. Шляпы из шелка, атласа и бархата делаются из плюша, сотканного по большей части на севере Англии. Парижские шляпы делаются в Лондоне из французского плюша, которого мы импортируем ежегодно около 150 000 фунтов. Мы экспортируем мало шляп, кроме как в наши собственные колонии. Они в основном делаются, как и наши парики, для местного ношения.

ПАРИКИ И ИХ ВЛАДЕЛЬЦЫ.

«Парики были нужны, чтобы защитить упрямые старые головы от лучей истины». — Анонимный автор.

Когда говорят, что Адриан был первым римским императором, который носил парик, не подразумевается ничего иного, кроме того, что он был первым, кто открыто носил его. Они были достаточно обычны до его времени. Калигула и Мессалина надевали их для целей маскировки, когда они были вне дома ночью; и Отон снизошел до того, чтобы скрыть свою лысину тем, что он тщетно надеялся, что его подданные примут за естественную шевелюру, принадлежащую тому, кто носил имя Цезаря.

Что касается происхождения париков, честь изобретения приписывается роскошным япигам в Южной Италии. Лувенские теологи, которые опубликовали французскую версию Библии, однако, претендовали на то, чтобы обнаружить первое упоминание о париках в отрывке в четвертой главе Исаии. В Вульгате есть такие слова: — «Decalvabit Dominus verticem filiarum Sion, et Dominus crinem earum nudabit». Это лувенские джентльмены перевели на французский язык следующим образом: — «Le Seigneur déchevelera les têtes des filles de Sion; et le Seigneur découvrira leurs perruques». Что, переведенное на английский, подразумевает, что «Господь вырвет волосы с голов дочерей Сиона и обнажит их парики». Мой прекрасный друг, вы, возможно, бросили бы свой собственный мне в лицо, если бы я осмелился сказать вам, каково истинное прочтение.

В вышеупомянутом вольном переводе упомянутые теологи следовали не менее авторитетному источнику, чем святой Павлин Ноланский, и, таким образом, имели достойное оправдание для своей странной ошибки.

Намеки на парики часто делаются как историками, так и поэтами древних времен. Мы знаем, что их носили модные джентльмены в Пальмире и Баальбеке и что ликийцы прибегли к ним по необходимости. Когда их завоеватель, Мавсол, безжалостно приказал всем им обрить головы, бедные ликийцы почувствовали себя настолько высшей степени смешными, что побудили генерала короля Кондала, с помощью неотразимой взятки, позволить им импортировать парики из Греции; и символ их деградации стал самым пиком ликийской моды.

Ганнибал был бравым солдатом, но в вопросе париков он был столь же привередлив, как Джессами в «Лайонеле и Клариссе», и столь же щепетилен, как Рейнджер из пьесы доктора Ходли — столь же разборчив в их фасоне, как первый, и столь же философски настроен, как второй, относительно их внешнего вида. Ганнибал носил их порой, чтобы улучшить свою внешность, порой — чтобы скрыть её; и если он носил парик достаточно долго, чтобы тот утратил свою красоту, он, подобно легкомысленному джентльмену из «Подозрительного мужа», с радостью отбрасывал его в сторону, когда тот приобретал потрепанный вид.

Овидий и Марциал воспевают золотистые парики из Германии. Последний из авторов весьма суров к денди и кокеткам своего времени, которые надеялись обрести привлекательность под париком. Проперций, умевший столь нежно описывать и столь высоко ценить прелесть девичества, приходит в ярость при одной лишь мысли о нимфе в тупе. Сама Венера Анадиомена не имела бы никаких чар для этого нежного воздыхателя сладких и изнеживающих звуков, если бы она обольщала его в чужих волосах. Если он и не был щепетилен в вопросах морали, то был весьма строг в отношении локонов.

Если классические поэты метали свои сатирические стрелы в парики, то не менее доставалось им и от грозных обличений Отцов Церкви, соборов и канонов ранней Церкви. Даже поэты и христианские старцы не могли переварить человеческие волосы, подобно крокодилу, о котором говорят, что, вскрыв его после смерти, можно узнать, сколько особей он поглотил при жизни, по количеству волосяных комков в желудке, который не может ни переварить, ни извергнуть их. Возмущение Тертуллиана по поводу этих самых париков совершенно ужасающе. Не менее сильно оно и у святого Григория Назианзина, который особо ручается за добродетель своей простой сестры Горгонии на том основании, что она не заботилась ни о завивке собственных волос, ни о том, чтобы исправить их недостаточную красоту с помощью парика. Гром святого Иеронима против этих украшений был столь же громок, как и у любого из Отцов. Проповеди против них велись как против чего-то неподобающего христианству. Собор за собором, от первого в Константинополе до последнего провинциального собора в Туре, осуждали парики, даже если их носили в шутку. «Здесь нет места шуткам!» — восклицал крайне разгневанный святой Бернард; «женщина, носящая парик, совершает смертный грех!» Святой Иоанн Златоуст ссылается на святого Павла против этой моды, утверждая, что те, кто молится или проповедует в париках, не могут считаться поклоняющимися или преподающими Слово Божие «с непокрытой головой». «Посмотрите!» — говорит Киприан тем, кто носит фальшивые волосы; «посмотрите на язычников! Они молятся в покрывалах. Чем же вы лучше язычников, если приходите на молитву в париках?» Многие поместные синоды не разрешали никакой другой моды ношения волос, кроме прямых и коротких. Эта форма была особо предписана духовенству в целом. Святой Амвросий столь же строго предписал этот фасон дамам своей епархии: «Не говорите мне о локонах», — сказал этот неутомимый прелат; «это lenocinia formæ, non præcepta virtutis (украшения формы, а не наставления в добродетели)». Дамы улыбались. Именно таким упорным и прекрасным бунтаркам Киприан однажды сурово проповедовал, говоря: «Внемлите мне, о женщины! Прелюбодеяние — тяжкий грех; но та, кто носит фальшивые волосы, виновна в большем».

Должно быть, это было благополучное состояние общества, когда две рассерженные дамы могли воскликнуть друг другу: «Вы можете говорить обо мне что угодно; вы можете обвинить меня в нарушении седьмой заповеди; но, слава Небесам и Киприану, вы не можете обвинить меня в ношении парика!»

Не жалели сил, чтобы удержать женщин от этого чудовищного деяния. Святой Иероним приводит судьбу Претексты как предостережение всем дамам, пристрастившимся к мирской моде. Претекста была весьма почтенной дамой, замужем за несколько языковатым мужем Гиметием. Их племянница, Евстохия, жила с ними. По наущению мужа Претекста взялась за застенчивую Евстохию, нарядила её в великолепное платье и покрыла её прекрасную шею локонами. Насладившись видом скромной девы в таком наряде, Претекста легла спать. К её изголовью немедленно спустился ангел с гневом на челе и волнами грозных звуков, срывающихся с его уст. «Ты», — сказал дух, — «послушалась мужа своего, а не Господа, и осмелилась украсить волосы девственницы, и сделала её похожей на дочь земную. За это я иссушаю твои руки и повелеваю им осознать чудовищность твоего преступления через меру твоих мучений и телесных страданий. Ещё пять месяцев проживёшь ты, а затем Ад станет твоим уделом; и если ты будешь настолько дерзка, что снова коснёшься головы Евстохии, муж твой и дети твои умрут даже раньше тебя».

Святой Иероним ручается за правдивость этой истории, которая чрезвычайно озадачивает и совершенно непостижима.

Дамами было труднее управлять, чем духовенством. Первых нельзя было запугать уверением, что нарушение человеческого постановления — преступление более тяжкое, чем нарушение одной из заповедей Божьих. Волосы духовенства предписывалось держать прямыми под угрозой лишения доходов или бенефиций для тех настоятелей, которые приближались к алтарям с локонами, пусть даже своими собственными. Помады и душистые воды осуждались как проклятые изобретения; но анафема изрекалась против священника, виновного в том, что он носил хотя бы один волосок, зачесанный выше остальных. Хорошо завитый епископ Оксфордский в старые времена был бы ipso facto, из-за того, что был так завив, отлучен от церкви — согласно декрету Латеранского собора (Григория II), который гласит: «Cuicumque ex clericis comam relaxaverit, anathema sit!» (Кто из клириков отпустит волосы, да будет анафема!)

«Всякое личное притворство», — говорит Тертуллиан, — «есть прелюбодеяние перед Богом. Все парики, румяна и пудра суть такие притворства и изобретения дьявола»; ergo (следовательно) и так далее. Этот ревностный человек взывает к личным чувствам так же часто, как и к религиозным. «Если вы не хотите отбросить свои фальшивые волосы», — говорит он, — «как ненавистные Небесам, не могу ли я сделать их ненавистными вам самим, напомнив, что фальшивые волосы, которые вы носите, могли достаться вам не только от преступной, но и от очень грязной головы, возможно, от головы того, кто уже проклят?»

Это был действительно очень сильный удар; но он был далеко не таким искусным, как тот, что нанес Климент Александрийский. Последний сообщил ошеломленным носителям париков, что, когда они преклоняют колени в церкви, чтобы получить благословение, они должны быть любезны помнить, что благословение остается на парике и не проходит сквозь него к носителю! Это стало камнем преткновения для людей; многие из которых, однако, сохранили парик и рискнули, надеясь, что благословение все же просочится сквозь него.

На столь же упрямых людей Тертуллиан обрушивался с поспешным обвинением, основанным на плохо подготовленной логике. «Вы не родились с париками», — говорил он; «Бог не давал их вам. Поскольку Бог не давал их, вы неизбежно должны были получить их от дьявола». Было очевидно, что столь шаткий силлогизм не способен был сбить ни единого волоска с головы мыслящего христианина. В самом деле, логика Тертуллиана, когда она направлена против париков, чрезвычайно порочна. Людей мира сего он выделяет как склонных к чрезмерно щепетильной чистоплотности. Ваш святой грязен из побуждений долга; будь он иным, он мог бы стать слишком соблазнительным для слабого пола. Это напоминает мне пражского монаха, который был слеп, но обладал столь тонким нюхом, что мог отличить святого от грешника по запаху!

Не только Священное Писание было поставлено на службу против тех, кто носил фальшивые волосы или красил свои собственные, но ревностные христианские священники цитировали даже языческих писателей, чтобы пристыдить людей и заставить их отказаться от этого обычая. Примечательно, насколько хорошо эти благонамеренные, но несколько перегибающие палку особы были знакомы с эротическими поэтами язычества.

До периода Завоевания церковнослужителей было трудно отличить от мирян, за исключением тонзуры; и, по-видимому, они отчасти стыдились её, ибо скрывали её, как могли, зачесывая длинные волосы вокруг так, чтобы закрыть отличительный знак. Только высшие сановники носили бороды: если бы бедный священник осмелился отпустить таковую на своем лице, ему бы выдрали одну и дали пощечину по другой его церковные начальники. Низшее духовенство не заботилось об этом вопросе, пока бороды не были запрещены, насколько это их касалось; и когда Лиможский собор в 1031 году постановил, что ношение бороды должно быть полностью добровольным, все заинтересованные лица потеряли всякий интерес к этому вопросу. Желание привязывалось только к тому, что было запрещено. Что касается более высокопоставленного духовенства того периода, то они были самыми великолепными щеголями своего времени; и величайшими «денди» были те, кто служил у алтаря. Никакое порицание, направленное против их расточительности в этом отношении, не имело на них никакого влияния. Только когда упрек, казалось, исходил с Небес, они обращали на него внимание; как в случае с молодым солдатом в армии Стефана, который был чрезвычайно тщеславен своими локонами, спадавшими с макушки до колен, и который внезапно состриг их под корень, после того как ему приснилось, что дьявол душит его собственными роскошными кудрями. Сон не вылечил других франтов. Во времена короля Иоанна наши почтенные отцы на самом деле завивали волосы щипцами и перевязывали локоны лентами, как девушки. Они ходили с непокрытой головой, чтобы красота их кудрей не была нарушена шапкой; и они были совсем не теми людьми, которых мы могли бы заподозрить в том, что они вырвали Великую хартию вольностей у короля — ту Великую хартию вольностей, оригинал которой однажды попал в руки портного, который уже нарезал её на другие мерки для людей, когда она была спасена, не без труда, и передана на нынешнее безопасное хранение в Британский музей.

Английские дамы (несмотря на то, что английские лорды лелеяли парики даже во времена Стефана), по-видимому, не перенимали моду на ношение париков примерно до 1550 года. Юниус в своем «Commentarium de Comâ» говорит, что фальшивые волосы вошли здесь в употребление у дам примерно в то время и что такой обычай никогда ранее не принимался английскими матронами. Примерно за триста лет до этого бенедиктинские монахи в Кентербери, которые были канониками собора, весьма жалобно представляли Папе Иннокентию IV, что они подвержены простудам от службы в широком и холодном соборе с непокрытой головой. Понтифик дал им торжественное разрешение предохраняться от соборного насморка, бронхита и чахотки, покрывая головы капюшоном, обычным для их ордена; приказав им, однако, проявлять особую осторожность, откидывая капюшон при чтении Евангелия и при возношении даров. Ревностные церковники были весьма возмущены попытками доказать, что разрешение Иннокентия IV можно истолковать как уступку священникам, позволяющую им носить парики, если они того пожелают. Вопрос был решен на Великом совете Англии, состоявшемся в Лондоне в 1268 году. Этот совет отказался санкционировать ношение клириками того, «quas vulgo coifas vocant» (что в просторечии называют койфами), за исключением случаев, когда они находились в пути. Если даже койфа была мирской, то парик для этого совета принял бы облик непростительного греха. Однако хорошо известно, что, хотя Рим запрещал священнику совершать службу с покрытой головой, разрешение на это можно было купить. На самом деле правило Рима не было основано, как утверждалось, на Священном Писании. Разрешение было легко предоставлено римским священникам в Китае совершать службу с покрытыми головами, поскольку это больше соответствовало тамошним представлениям о приличиях.

К местным настроениям ближе к дому относились гораздо менее уважительно. Так, когда болгары пожаловались Папе Николаю, что их священники не позволяют им носить во время церковной службы те головные повязки, или тюрбаны, которые они имели обыкновение никогда не снимать, Понтифик дал ответ, который почти принял краткую и популярную форму: «Так вам и надо!» — и болгары, с другой стороны, ничего не добились своим ходатайством.

Наш Ансельм Кентерберийский был столь же неуступчив к молодым и длинноволосым дворянам своего времени, как Папа Николай к болгарам. Эдмер, монах из Кентербери, рассказывает, что однажды (в Пепельную среду) примас сурово отчитал волосатую аристократию, подверг их покаянию и отказал в отпущении грехов, пока они не согласились быть коротко остриженными. Упомянутый прелат не позволял входить в свой собор никому, кто носил длинные или фальшивые волосы.

Против того и другого возражение оставалось в течение длительного периода непреодолимым. Когда Генрих I Английский был во Франции, Сиррон, епископ Се, сказал ему, что Небеса испытывают отвращение при виде христиан с длинными волосами или тех, кто носит на мужественных головах локоны, которые, возможно, изначально происходили с женских бровей. Они были, сказал он, сынами Велиара за то, что так оскорбляли: «Pervicaces filii Belial, capita sua cornis mulierum ornata» (Упрямые сыны Велиара, украшающие свои головы женскими рогами).

Король выглядел серьезным: прелат вкрадчиво пригласил отца своего народа, который носил длинные, если не фальшивые волосы, подать достойный пример. «Мы подумаем об этом», — сказал государь. «Нет времени лучше настоящего», — ответил прелат, который извлек пару ножниц из своего епископского рукава и направился к Генриху, готовый состричь те почести, которые монарх хотел бы сохранить. Но что значил скипетр принца перед щипцами священника? Первый кротко сел у входа в свою палатку, в то время как епископ Сиррон стриг его с ловкой быстротой Фигаро. Дворянин за дворянином подвергались той же операции; и пока их стригли более высокопоставленные церковники, толпа низших священнослужителей проходила сквозь ряды ухмыляющихся солдат и состригала достаточно волос, чтобы составить состояние всех изготовителей париков, которые разъезжали в позолоченных каретах в цветущие дни «Короля-Солнца».

В какие же времена, как не в распутные, могли парики восторжествовать в Англии? Парики победоносно утвердились (разделив даже Церковь) при Людовике XIV. В детстве у этого короля были такие длинные и красивые волосы, что вошла в моду привычка у всех сословий носить по крайней мере их имитацию. Когда Людовик начал терять свои собственные, он также прибег к фальшивому украшению; и парики с длинными локонами бросили вызов церковным канонам.

Карл II не привез эту моду с собой в Уайтхолл. Напротив, он противостоял ей. Он запретил членам Университета носить парики, курить табак или читать свои проповеди. Члены делали и то, и другое, и третье, и Карл вскоре обнаружил, что делает первые две вещи. «2 ноября 1663 года», — говорит Пипс, — «я слышал, как Герцог сказал, что собирается носить парик; и говорят, что Король тоже будет. Я никогда до этого дня», — добавляет он, — «не замечал, что Король так сильно поседел». Возможно, это была причина, по которой Карл снизошел до того, чтобы надеть то, что он ранее осуждал. Сам Пипс решился на этот шаг в предыдущем мае; и что это было за дело для маленького человека! Послушайте его. «8-е. У мистера Джерваса, моего старого цирюльника. Я примерил два или три ободка и парика, намереваясь носить один; и все же у меня нет к этому охоты; но хлопоты по содержанию моих волос в чистоте так велики. Он подстриг меня, и наконец я расстался с ним; но мой ум почти изменился по сравнению с моим первым намерением из-за неприятностей, которые, как я предвижу, будут и при их ношении». Ему потребовалось некоторое время, чтобы принять решение; и только в октябре того же года он берет бедную миссис Пипс «к моему изготовителю париков, и там показал жене парик, сделанный для меня, и он ей очень нравится».

В апреле 1665 года парик был у Джерваса в ремонте. Тем временем наш старый друг перешел на свои натуральные волосы; но в начале мая мы находим его запись: «что сегодня, после того как я позволил своим собственным волосам отрасти длинными, чтобы носить их, я нахожу, что удобство париков так велико, что я снова остриг все коротко и буду придерживаться париков». Осенью, в воскресенье 3 сентября, порочный маленький галантный человек философствует о париках и их перспективах. «Встал и надел свой цветной шелковый костюм, очень красивый, и мой новый парик, купленный довольно давно, но не смел носить, потому что в Вестминстере была чума, когда я его купил; и удивительно, какая будет мода после того, как чума закончится, насчет париков, ибо никто не осмелится покупать волосы из страха заражения, что они были сострижены с голов людей, умерших от чумы». Чума и страх перед ней были начисто забыты, прежде чем прошло много месяцев; и в июне 1666 года Пипс говорит: «Прогуливаясь по галереям в Уайтхолле, я нахожу дам чести одетыми в их костюмы для верховой езды, с камзолами и дублетами с глубокими полами, точно такими же, как у меня; и застегнутыми на груди, с париками и шляпами. Так что, если бы не длинная юбка, волочащаяся под их мужскими камзолами, никто не мог бы принять их за женщин ни в каком отношении; что было странным зрелищем, и зрелищем, которое мне не понравилось». Моралист в Уайтхолле, однако, мог забыть о своей миссии, когда был у «Мерсера». Там, 14 августа 1666 года, в день благодарения за недавнюю морскую победу, после того как «прослушал часть проповеди Декана Вестминстера», весело пообедал, насладился зрелищем в Медвежьем саду и запустил фейерверки, философ в парике со своей женой, леди Пенн, Пегг и Нэн Райт, продолжали веселиться у миссис Мерсер после полуночи; «и там, очень весело, пачкая друг друга свечным жиром и сажей, пока большинство из нас не стало похоже на дьяволов. И когда это было сделано, мы разошлись, и я пошел к себе домой, и там я заставил их выпить; и мы поднялись наверх, а затем пустились в пляс, У. Бателье танцевал хорошо; и наряжая его и меня, и одного мистера Банистера, который вместе с моей женой также пришел с нами, как женщин; и Мерсер надела костюм Тома, как мальчик. А мистер Райт, моя жена и Пегг Пенн надели парики, и так мы провели время до трех или четырех часов утра, очень весело»; — и мало заботясь о том, лежит ли череп, который дал волосы для такого парика, на чумных полях или нет.

К следующему году наш восходящий джентльмен становится расточительным в своих расходах на такие украшения; и тот, кто довольствовался ношением парика за 23 шиллинга, покупает теперь пару за 4 фунта 10 шиллингов — «очень красивые; правда, слишком красивые, как я подумал, для меня». И все же удивительно гордился макарони своей покупкой, записав два дня спустя, что он был «в церкви, и, в моем траурном, очень красивый; и новый парик произвел большое впечатление».

Несомненно, при Якове II его голова в парике производила еще большее впечатление; ибо тогда парики стали изумительными в своей архитектуре. Франты, стоявшие под ними, как я уже упоминал на другой странице, носили изысканные гребни в своих вместительных карманах, которыми, будь то на Мэлле, на рауте, в частной ложе или занятые кропотливой работой «ухаживания», они то и дело расчесывали свои парики и делали себя неотразимыми.

Даже в тот период считалось, что Мудрость находится под Париком. «Полный парик», — говорит Фаркер в своей пьесе «Любовь и бутылка» (1698), — «есть такой же безошибочный признак остроумия, как лавр»; утверждение, которое я бы никогда не стал оспаривать.

Тиллотсон — первый из нашего духовенства, представленный в парике, и то лишь как замена естественной шевелюре. «Я помню», — говорит он в одной из своих проповедей, — «времена, когда ношение волос ниже ушей рассматривалось как грех первой величины; и когда священники в целом, каким бы ни был их текст, находили или создавали повод упрекнуть в великом грехе длинных волос; и если они видели кого-то в прихожанах, виновного в этом, они указывали на него особо и набрасывались на него с великим рвением».

Победа при Рамильи ввела парик «Рамильи» с его характерным, постепенно сужающимся, плетеным хвостом и завязкой, состоящей из большого банта сверху и меньшего снизу. Этот парик просуществовал до правления Георга III. Макарони 1729 года носили «похожий на арапа тупей и чудовищный хвост». Но когда Французская революция вступала в контакт с любой системой — от Германской империи до париков, — эта система погибала в столкновении. Так парики исчезли, подобно династии дожей Венеции; и все, что осталось напоминать нам о былой славе в прежнем виде, можно найти в завязке Рамильи, которая все еще цепляется за придворные камзолы, хотя парики упали с голов, чтобы никогда больше не подняться.

Леди Уортли Монтегю делает суровое замечание в своих письмах, правда, меньше против париков, чем против их носителей. Она ссылается на предполагаемый обычай на Востоке клеймить каждого уличенного лжеца на лбу; и она остроумно добавляет, что если бы такой обычай существовал в Англии, весь мир франтов здесь должен был бы натянуть свои парики до самых бровей.

Тиллотсон, как я отметил выше, ссылается на оппозицию, с которой парики встретились со стороны кафедры. Враждебность с этой стороны в Англии была слабой по сравнению с огненным антагонизмом, который пылал во Франции. В последней стране привилегия ношения длинных волос принадлежала одно время исключительно королевской власти. Ломбард, епископ Парижский, в середине двенадцатого века убедил королевскую власть не делать эту привилегию общей, а отменить её вовсе. Французские монархи носили свои собственные волосы коротко остриженными до правления Людовика XIII, который был первым королем Франции, носившим парик. Моде, заданной им, Франция в конечном итоге обязана тем, что стала раем для парикмахеров.

В 1660 году они впервые появились на головах нескольких денди-аббатов. Как Ирландия в лице Эдварда Дуайера, или «Эдварда в парике», сохранила память о первом из своих сыновей, который начал носить парик, так и Франция передала потомкам аббата де ла Ривьера, умершего епископом Лангра, как церковного новатора, на чьей голове впервые покоился парик, со всеми последствиями такого преступного нарушения канонической дисциплины. Возмущение строгих церковников было крайним; и когда мода начала распространяться среди прелатов, каноников и кюре, епископ Тульский сел и написал «разнос» против париков, ношение которых, по его словам, расхристианивало тех, кто принимал эту моду. Было даже торжественно объявлено, что человеку лучше вообще не молиться, чем молиться с такой покрытой головой. Никакого кощунства не подразумевалось, когда ревностные, коротко остриженные и безголовые церковники напоминали своим братьям в париках, что они обязаны подражать Христу во всем; а затем спрашивали их, стал бы Спаситель узнавать сходство с собой в священнике под париком.

И это чувство не ограничивалось Римской церковью во Франции. Реформатская церковь была столь же враждебна к новой и ненавистной моде. Бордо находилось в состоянии восстания по той единственной причине, что кальвинистский пастор там отказался допустить к причастию кого-либо из своей паствы в париках. И когда Ривьер, протестантский профессор богословия в Лейдене, написал свою работу «Libertas Christiana circa Usum Capillitii Defensa» (Христианская свобода относительно использования волос) в защиту париков, ультраортодоксы в обеих церквях обратились, чтобы растерзать его. Римляне спрашивали, чего можно ожидать от протестанта, кроме махровой ереси? А протестанты отреклись от брата, который защищал моду, возникшую у римлянина. Каждая сторона стояла на словах Павла к Коринфянам. Тщетно некоторые предполагали, что апостольское наставление было лишь местным. Ультра не хотели слушать никаких таких предположений и настаивали бы на непокрытых головах на обоих полюсах.

«И все же», — замечали сторонники париков, — «обычно проповедники проповедуют в шапках». «Да», — парировали ортодоксы, — «но это просто потому, что они тогда говорят только от своего имени. Читая Евангелие или совершая достопоклоняемую жертву, они говорят или действуют от имени Вселенской Церкви. Конечно», — добавляли они, — «бывают случаи, когда даже священник может быть покрыт. Если Папа изобрел берет, то кюре может носить шапку».

Сильвестр был первым Понтификом, который носил митру, но даже эта мода стала злоупотреблением; и в 1000 году Папу видели в митре во время мессы — зрелище, которое поразило верующих, и факт, который художникам не помешало бы помнить. После этого периода епископы так упорно пристрастились к ним, что едва снимали их, ложась спать. Эти прелаты были несколько шокированы, когда Папы даровали некоторым герцогам привилегию ношения митры; но когда подобная милость была дарована аббатам особого класса, прелатское проклятие было изречено с ревнивой теплотой, которая была совершенно ошеломляющей.

Когда современники вернули вопрос к его простым принципам и спросили приверженцев старых обычаев, не так ли парики безвредны, как митры, с ними обращались с такой же скудной любезностью, какую мистер Горхэм или Лорд-примас обычно испытывают со стороны «средневекового» епископа. Если, говорили они, священник должен даже снять свою калотту в присутствии короля или Папы, как он может осмелиться носить парик перед Богом? Ришелье был первым церковником своего ранга во Франции, который носил современную калотту; но я очень сомневаюсь, что он когда-либо снимал её в присутствии Людовика XIII. Известно, однако, что посол французского короля, М. д’Опвиль, столкнулся с большими трудностями при получении аудиенции в Риме. Он носил парик à calotte — то есть парик с койфой, как будто тонзура была регулярно совершена и что парик был натуральными волосами. Чиновники заявили, что он не может быть представлен, если не снимет калотту. Он не мог сделать этого, не сняв также парик, как он показал приверженцам придворного этикета, и предстал перед ними с чисто выбритой головой; спрашивая в то же время: «Желал бы Папа, чтобы я предстал в его присутствии в таком виде?» Понтифик, однако, не уступил в этом вопросе легко. Возможно, Его Святейшество, если бы он принял посла с непокрытой головой, милостиво поступил бы с ним, как один из его предшественников поступил с ирландским святым Малахией — надел свою понтификальную тиару на голову доброго человека, чтобы предотвратить его простуду!

Но из всех рыцарей, сражавшихся против париков, никто не был столь серьезен и рыцарственен, как «Жан Батист Тьер, доктор богословия и кюре Шампрона». Доктор Тьер в 1690 году написал книгу объемом около шестисот страниц против ношения париков церковнослужителями. Он опубликовал её за свой счет; и высший авторитет признал её во всех отношениях соответствующей «Римско-католической и Апостольской Церкви». Доктор Тьер написал краткое предисловие к своей работе, в котором призывает обильное посещение божественного мира и благодати на тех, кто читает его том с душевным спокойствием и кто предпочитает истину моде. Призыв, боюсь, сделан напрасно; ибо утомительность автора убивает всякое спокойствие духа со стороны читателя, который, однако, не может удержаться от улыбки, видя, как само существование христианства поставлено в зависимость от вопроса о париках. Книга — скучная книга: но преобладающая в ней идея — что с религией покончено, если парики не будут отменены, — это идея, которая могла бы заставить циника смеяться до упаду. Да, говорит Доктор, происхождение тонзуры следует искать в обрезании волос Петра язычниками, чтобы сделать его смешным; следовательно, тот, кто скрывает тонзуру под париком, оскорбляет Князя Апостолов! Род рассуждений, ничего сравнимого с которым нельзя найти в той книге, которую Рим почтил осуждением — «Логике» Уэйтли.

Том, однако, дает свидетельство интенсивного волнения, вызванного во Франции обсуждением влияния париков на христианство. В течение некоторого времени вопрос в некоторой степени напоминал, по крайней мере в своем обращении, вопрос о крещальном возрождении, как он сейчас рассматривается среди нас. Ни один прелат примитивного склада не лицензировал бы кюре, который исповедовал нейтралитет в вопросе о париках. Носителей таковых часто изгоняли из их бенефиций; но затем их приветствовали в других епархиях епископы, которые были еретически склонны к мирскому комфорту париков. Ужасные сцены происходили в ризницах между священниками в париках, готовыми направиться к алтарю, и их братьями или начальниками, которые пытались помешать им. Капитулы отстраняли таких священников от места и дохода; Парламенты отменяли декрет об отстранении, а Капитулы возобновляли интердикт. Декрет отменялся контрдекретом, и вся Церковь была разорвана надвое враждующими сторонами.