«Привычки и люди: очерки о нравах и их творцах»

Младший Рич, подобно Футу, имел обыкновение высмеивать актеров, которые оставили другие профессии ради сцены, и обычно на основании их невежества. Но ни Райан, настоящий портной, ни Вудворд, «портной из Гильдии», никогда не выказывали столько невежества, сколько сами Рич и Фут. Рич всегда путал слова «тюрбо» и «тюрбан»; и однажды его слышали, как он настаивал на необходимости «делать ударение на адъютанте». У Фута было больше остроумия, чем у Рича, но не больше мудрости. «Я почти забыл свое собственное имя», — сказал последний в качестве извинения за то, что называл Фута не иначе как «мистер». «Что ж, — заметил Фут, — я знал, что вы не умеете писать свое имя, но я не предполагал, что вы можете его забыть». Последний продемонстрировал свое собственное невежество, когда смеялся над идеей призрака, принимающего присягу. Он забыл, что такая присяга называлась так потому, что принималась на корпорале, или ткани, которая покрывает элементы в Таинстве.

Но даже портные на сцене были бы ничем, если бы поэты не писали для них; и вот поэт-портной к нашим услугам, воздающий честь двум ремеслам.

ПОЛ УАЙТХЕД, ПОЭТ-ПОРТНОЙ.

Среди портных, которые были авторами, Пол Уайтхед занимает весьма почтенное место; что больше, к сожалению, чем можно сказать о его месте среди людей. Карьера двух Уайтхедов содержит в себе мораль. Уильям, сын кембриджского пекаря, был, как и Пол, сын портного, весьма успешным искателем покровительства знати; но охотился он главным образом за патрициями с принципами — с хорошими принципами. Уильям был кротким юношей; он прошел через университет своего родного города с тихим достоинством и перешел в семью лорда Грея в качестве частного учителя; где он мягко преподавал и писал классические трагедии столь усыпляющего характера, что чтение их можно было смело рекомендовать страдающим бессонницей гипнологами. Уильям-пекарь был весьма почтенной и никогда не подлежащей забвению личностью.

“He lived a poet in this town

(If we may term our modern writers poets),

Sharp-witted, bitter-tongued, his pen of steel.

His ink was temper’d with the biting juice,

And extracts of the bitterest weeds that grew.

He never wrote but when the elements

Of fire and water tilted in his brain.”

Heywood: Fair Maid of the Exchange.

Иначе обстоит дело с шумным Полом-портным. Чапел-ярд, Холборн, был колыбелью (в 1709 году) этого буйного и язвительного поэта. Его отец был бы доволен, если бы он принял меры последовать его примеру; но подобно Эрваго, первому лже-Дофину, покинувшему стол отца, чтобы совершить набег на трон Капетингов, так и Пол, поддерживаемый друзьями, нацелился на царство рифмы и хотел носить отцовские сюртуки, но не хотел их шить. Отец отдал его в ученики к галантерейщику; амбициозный сын пошел и записался в Темпл.

Пол был одним из тех дерзких остроумцев, которыми больше всего восхищаются нечестивцы; и поскольку стиль молодого портного не уважал ни Олимп, ни смертных, он стал лауреатом, подобно Уильяму-пекарю, но не, как он, поэтом-лауреатом короля.

Пол из Касл-ярда был лауреатом «Баксов». Он был членом самых распутных клубов того времени. Он был членом братства Меденхемского аббатства — не благочестивых и пьющих цистерцианцев, которые полоскали горло добрым старым вином, а богоотступнической и распутной компании, у которой сэр Фрэнсис Дэшвуд был приором. Пол был Парни этого и подобных кружков; и когда его покровителям требовался пасквиль против лояльности, рифма против королевской власти, метрический пинок королям, песни против государственных деятелей или диатрибы против тупиц, Муза способного сына портного была всегда готова к случаю. Ибо способным он был, несмотря на оскорбления Черчилля — самого далеко не безупречного. Если Пол был распутником, то Черчилль был таковым, да еще и священником в придачу — две профессии, которые никогда не должны соединяться в одном и том же человеке. И все же Черчилль писал —

Человек, написавший эти строки, был во всех отношениях ниже того, против кого они были направлены; безусловно, ниже его по таланту, хотя, возможно, можно признать, что он превзошел его в пороке, силе оскорблений и злобности.

“May I (can worse disgrace on manhood fall?)

Be born a Whitehead, and baptized a Paul!”

Пол-портной был для Черчилля, преподобного забияки, тем же, чем Коббет был для Ханта. У первого была аргументация в его утверждениях; у последнего было так же мало логики, как и человечности. Пол, к тому же, обладал вкусом и подражал только моделям редчайшей красоты; и это подражание было лучше, чем низкопробная оригинальность без всякого вкуса. Его мысли были отмечены мужественной силой, а его фразы изобилуют богатой жилкой поэтического выражения. Его добычей была глупость, где бы она ни встречалась, и особенно «большие, богатые, могущественные тупицы государства». Не то чтобы тупицы, как он говорил, водились только там: —

А вот образец моды, по которой Пол орудовал своим аршином по ушам того, кто был «по рождению сенатором, по судьбе — дураком»: —

“Dulness no more roosts only near the sky,

But senates, drawing-rooms, with garrets vie;

Plump Peers and breadless bards alike are dull,

St. James’s and Rag Fair club fool for fool.”

Автор был преследуемым человеком, скорее потому, что его считали портным, не имевшим права сидеть дома и комментировать то, что делалось «в Капитолии», нежели потому, что он был сатириком. Поуп был более суров; но Поуп был джентльменом, и его считали неуязвимым. Если Пола преследовали, то лишь для того, чтобы Поуп, видя наказания, наложенные на более скромного барда, мог осознать опасности, которые окружали его самого. Бедный Пол, тем не менее, ворчал, что его сделали таким козлом отпущения, и сказал по этому поводу: —

“Full placed and pension’d, see Horatio stands!

Begrimed his face, unpurified his hands.

To decency he scorns all nice pretence,

And reigns firm foe to cleanliness and sense.

How did Horatio Britain’s cause advance!

How shines the sloven and buffoon of France!

In senates now, how scold, how rave, how roar,

Of treaties run the tedious train-trow o’er!

How blunder out whate’er should be conceal’d,

And how keep secret what should be reveal’d!

True child of dulness! see him, Goddess, claim

Power next thyself, as next in birth and fame.”

Так писал портной-тори, который оскорблял вигов, процветавших в то время при дворе и наиболее высокомерных в гостиных. Настал день, когда тори пустили корни при дворе и щеголяли в салонах: и тогда, по правде говоря, придворная жизнь и безделье в будуарах перестали казаться предосудительными в глазах сатирика. Когда он оскорблял трон, он никогда не ожидал, что ему позволят сделать поклон у его подножия. Бенедикт, в подобном стиле, когда оскорблял брак, никогда не ожидал стать женатым человеком. И, кроме того, мы можем простить хорошо обруганному Полу — когда-то покоившемуся на отцовской гладильной доске — перемену принципов, которая так хладнокровно практиковалась такими великими джентльменами, как Драйден, и тем невыносимо наглым и нечестным франтом Уоллером.

“Pope writes unhurt; but know ’tis different quite

To beard the lion, and to crush the mite.

Safe may he dash the statesman in each line;

Those dread his satire who dare punish mine!”

По крайней мере, одно из произведений Пола привело к публичной демонстрации некоторого значения; и я могу заметить это здесь, как и там, где это иначе так же естественно подошло бы — под заголовком «Маски». Уолпол, в письме к сэру Горацию Манну в ноябре 1741 года, говорит: «Я полагаю, я говорил вам, что день рождения Вернона прошел тихо; но он не был задуман как мирный, ибо в двенадцать часов ночи восемь джентльменов, одетых как моряки и в масках, обошли Ковент-Гарден с барабаном, созывая добровольческую толпу; но это не удалось, и они удалились на большой ужин, который был приготовлен для них в «Бедфорд Хед» и заказан Уайтхедом, автором «Манер»».

В этом последнем произведении автор совершил нападки на некоторых членов Палаты лордов; последняя вызвала и заключила в тюрьму издателя Додсли, сам же Уайтхед скрылся. Издатель признался, что не читал творений портного, но что, поскольку работа была сатирой, он заставил автора поставить свое имя на титульном листе и взять на себя ответственность. Один из оклеветанных лордов, Эссекс, предложил освободить Додсли; и не только Уайтхед, но и Поуп были вынуждены хранить молчание из страха перед судебным преследованием.

Уайтхед уже знал, что такое тюремное заключение. Он, как и многие глупые юноши, стремился поддерживать знакомство с актерами, и был особенно близок с менеджером Флитвудом. Он не читал предостерегающего замечания Мудрого Царя о том, что тот, кто поручается за ближнего, пострадает за это; и следствием того, что он поставил свое имя на долговом обязательстве, в конечном итоге стало то, что и его самого заковали в кандалы, и он искупил во Флите свой акт великодушной глупости.

Но он быстро оправился от последствий этого. Он был своего рода щеголем и делал то, что обычно делали щеголи — женился на наследнице. Дамой была Анна Дайер, дочь эссекского баронета, сэра Суиннертона Дайера. Она была невзрачной и несколько слабоумной, но у нее было десять тысяч фунтов — «dix milles vertus en louis bien comptés», — и Пол всегда считал ее женщиной, которая оказала ему небольшую услугу. Поскольку долг тогда понимался именно так, это было действие с самой исключительной прямотой.

Теперь он взялся за то, что миссис Партингтон называет своим «opium cum digitalis», и перестал публиковаться, хотя и не перестал писать. Его друзья-республиканцы нападали на него как на ренегата; его враги-роялисты нападали на него как на атеиста; и Пол смеялся над обоими. Чтобы показать, однако, что у него есть сила, если он пожелает ее проявить, он написал свою «Гимназиаду», карающую филиппику против бокса; и посвятил ее Боутону, «забияке» — и все это вопреки моде, которая тогда брала призовых бойцов под руку и прогуливалась с ними по Моллу, гордясь знакомством.

Атеистический джентльмен, который переключил свою сатиру с Кабинета на «канаты», был хорошо вознагражден Министрами; и лорд ле Деспенсер дал Полу пост заместителя казначея Палаты с 800 фунтами в год, чтобы примирить патриота с тем, чтобы стать чиновником. Теперь он совершал свои ежегодные поездки, как дворянин, и во время одной из них оказался в Диле. Там, в маленьком литературном кружке, миссис Картер встретила его, к глубокому ужасу этой благочестивой и образованной леди. У нее едва хватало терпения слушать, как он читает одно из своих произведений; и та, что перевела «Эпиктета», чтобы получить утешение от его философии за то, что была уроженкой места столь скучного, мрачного, грязного, дорогого и печального, как Дил, едва могла вспомнить одну-две максимы, чтобы укрепить себя против досады играть вторую скрипку при атеистическом сыне старого лондонского портного!

И все же Пол был одним из самых изысканных джентльменов в своем роде и общался с самыми изысканными представителями того же класса. У него был не только загородный дом в Туикенеме, но и сверкающий круг остроумцев вокруг него, чье блестящее остроумие не считалось запятнанным самым плесневелым богохульством. Он был, как я уже сказал, избранным духом того клуба, который собирался в Меденхемском аббатстве. Мы поражены своего рода ужасом, когда созерцаем Августа и его друзей, возлежащих на пиру, одетых как боги, которым они якобы поклонялись, и названных их именами. В тысячу раз хуже было с атеистическими остроумцами, которые встречались в Меденхеме, чтобы утопить себя в вине, валяться во всякой немыслимой экстравагантности порока и посреди всего этого смеяться над небесной молнией. Чтобы увенчать ужас, эти образцовые личности принимали облик и имена Апостолов; и обнаженные Марфы и Марии подносили чашу к губам Симона Петра и Иуды. Но довольно об этой ужасной привычке того времени. Достаточно сказать, что Пол Уайтхед и Уилкс, безупречный патриот, были самыми распутными из этих псевдоапостолов и гордились своим позором.

Час, в который первый был призван ответить за преступление, пробил в 1774 году. Пол тогда жил на Генриетта-стрит, Ковент-Гарден; и, когда он почувствовал руку Неизбежного на себе, он сжег всю свою эротическую и неверническую поэзию, как будто это могло скрыть его грехи от взора его Судьи. Он добавил к этому языческую глупость, завещав свое сердце лорду ле Деспенсеру. Этот образцовый дворянин принял наследство; и драгоценное завещание, торжественно помещенное в урну, было с помпой доставлено в церковь Вест-Уикома в сопровождении процессии менестрелей, певцов и восхищенных друзей. Что касается качества присутствовавшего духовенства, то о нем можно судить по тому факту, что они стояли, не протестуя, пока вокалисты, нанятые меденхемскими апостолами, пели с восторженным выражением следующую строфу: —

Когда такие вещи пелись о меденхемском апостоле в присутствии непротестующего духовенства, нам не стоит удивляться, что нашлось несколько серьезных людей, с неким Джоном Уэсли во главе, которые с тревогой искали «метод» для исправления огромных зол того времени.

“From earth to heaven Whitehead’s soul is fled;

Refulgent glories beam about his head;

His Muse, concording with resounding strings,

Gives angels words to praise the King of Kings.”

Мы, возможно, слишком долго откладывали внимание к учреждению, членами которого были такие люди, как Стоу и Спид, и которое предоставило немало ученых или галантных джентльменов, чтобы прославить искусства или оружие. Давайте же скажем слово о почитаемой «Гильдии портных».

ЗАМЕТКИ О «ГИЛЬДИИ ПОРТНЫХ».

Я сожалею, что должен это сказать, но преподобный Г. Б. Уилсон, преподобный автор того полупудового кварто, который дает историю Гильдии портных и который, как надеялся автор, найдет путь в наши деревни, стыдится происхождения своих героев. У него даже хватает ложной гордости просить, чтобы писатели писали Merchant Taylors через «y», а не через «i»! Портные (Tailors) через «i», говорит он, могут быть приняты за ремесло; в то время как Тейлоры (Taylors) через «y» могут быть приняты за фамилию! Так и сэр Пирси Шафтон всегда краснел при мысли о ремесле своего отца; и так же Смиты через «i» воображают, что они скользят в джентри и благозвучие, становясь Смитами (Smyths) через «y».

“My heart is yours,

And you shall see it spring, and shoot forth leaves

Worthy your eye; and the oppressed sap

Ascend to ev’ry part, to make it green

And pay your love with fruit, when harvest comes.”

Love Tricks, by Shirley, a pupil of M. T.

Как долго городская гильдия портных поддерживала корпоративное достоинство, сказать трудно; мы знаем, однако, что Эдуард I подтвердил гильдию под их старым названием «Гильдия портных и льняных оружейников». Их символический щит нес палатку между двумя мантиями, обозначая, что честные люди гильдии шили плащи для всех клиентов и палатки для королевской армии. У многих маркизов нет столь изящного герба; и Mercatores Scissores были достойно переведены теми гораздо менее полезными джентльменами — членами Геральдической палаты. Клятва ливрейного члена обязывала нового брата к максимально возможной респектабельности жизни; но клятва не была нарушена, когда принявший ее, в припадке восторженной гордости, разбил голову «торговцу скорняку», который осмелился претендовать на первенство перед «портным». «Кровавая шишка» слишком часто была гербом доблестных Mercatores Scissores.

Из членов компании в старые времена самым прославленным был Хоквуд, которому я отвел главу, как подобает его сверхпортновскому достоинству. Здесь я лишь кратко скажу о школе и более прославленных людях, которых она предоставила для государственной службы. Последние обязаны пить за бессмертную память королевского основателя «Гильдии портных и льняных оружейников».

Школа была основана компанией в 1560-1 годах «для детей всех наций и стран без различия»; либеральное положение, которое было ограничено в 1731 году постановлением суда, согласно которому было сделано прямое исключение для детей евреев. Среди уставов есть особое предписание, что «в школе, ни в какое время года, они не должны использовать сальные свечи ни в коем случае, но только восковые свечи»; предписание, которое показывает меньше уважения к грамматике, чем к джентри. Школа несколько споткнулась в начале; ибо хотя Малкастер, директор, был образованным ученым, помощники учителей принесли с собой с севера такой беотийский акцент, что мальчики приходили домой, говоря на «широком йоркширском»!

Малкастер, учитель, тоже мог иногда позволить себе очень резкий английский вульгарного языка, распекая «посетителей» — грубость, которую не следовало видеть в школе, освещенной только восковыми свечами и имеющей тридцать шесть или тридцать семь стипендий в колледже Святого Иоанна. Малкастер был вспыльчивым человеком; но за свое четвертьвековое руководство он «выпустил» четырех епископов. Эти, будучи мальчиками, были самыми бодрствующими, пока учитель спал; ибо, как говорит нам Фуллер, «он спал свой час (обычай сделал его критичным, чтобы соразмерять его) за своим столом в школе, но горе тому ученику, который спал в это время. Проснувшись, он спрашивал их точно; и Атропос могла быть убеждена к жалости скорее, чем он к прощению. Мольбы балующих матерей действовали на него так же сильно, как просьбы снисходительных отцов, скорее увеличивая, чем смягчая его строгость к их провинившимся детям». В наши дни доктор Хесси может делать хороших ученых более милосердным и достойным процессом.

Уилкинсон, преемник Малкастера, имел знаменитого Уайтлока в качестве ученика; и при третьем учителе, Смите, мы находим в школе мальчика по имени Джаксон, который впоследствии стоял на эшафоте с Карлом I и сглаживал путь суверена из времени в вечность. Бойль и Ди также были в это время юными «портными из Гильдии», чьи последующие мужские достоинства отражали блеск на старом фундаменте. Преемник Смита, Хейнс, был, как и Малкастер, довольно скор на язык и тяжел на руку. Он наказывал немилосердно; и, будучи пригрожен жалобой смотрителям, он был настолько дерзок, что заявил, что ему нет дела до них. Его помощники, тоже, кажется, были грубы в речи; и «брайдуэлльский мошенник» был учительским эпитетом для мятежного ученика. Хейнса также обвиняли в поощрении маленьких лотерей для собственной выгоды, а не для развлечения учеников. «Ибо, — гласит жалоба, — вы не позволяете никому тянуть ни одного лота, кроме тех, кто приносит 12 пенсов или больше. Ваш самый большой лот — одна грамматика за 10 пенсов, которая является великим лотом; остальные — чернильницы, лошадки-качалки, пряники, краски и пудинги очень малой ценности». Учитель Гильдии портных возмущен этим и протестует, что дело не только в чистом развлечении, но и в том, что он ничего на этом не зарабатывает, и что он находит для тянущих лоты «диетический хлеб, цукаты всех сортов, инжир, изюм, миндаль, тушеный чернослив, парики, пиво и немного вина, и все виды фруктов, которые предлагает сезон года».

Рассказывают историю об одном из учеников Хейнса, которая, как и многие другие истории, имела разных героев. Она заключается в следующем. Очень гордый и невыносимо невежественный джентльмен постоянно хвастался, что пользуется преимуществом того, что был членом обоих университетов. «Вы напоминаете мне, — сказал старый ученик Гильдии портных, — обстоятельство, достойное рассказа. У меня дома есть две коровы, которые отелились в одно и то же время. Один теленок умер, но я позволил другому теленку сосать обеих коров». «Ну, — сказал член двух университетов, — каков был результат?» «Поразительно большой теленок, сэр».

В течение многих лет школьная часть Гильдии портных, по-видимому, страдала от повторяющихся нашествий чумы. Затем пришел Великий мятеж с изменением правил, которые были сделаны чрезмерно строгими и при которых ученики были превращены в столь кислые классы, как если бы они были зачислены в школу Дотибойс. Но затем пришла Реставрация, а вместе с ней и расслабление; и юные «портные» сдвинули свои бобровые шляпы с глаз, закрутили свои прямые волосы в соблазнительные локоны, положили руки на бедра и дерзко смотрели на служанок Чипсайда. Посреди всего этого разразился Великий пожар; и «портные», на время оставшись без крова, получали уроки урывками, пока не были снова приючены, в приподнятом настроении, в удобном жилище.

Можно было бы подумать, что в новом доме все будет гармонично; но это было не так. Некоторое время, действительно, никто не мог обнаружить повода для недовольства; но, обыскав все, чтобы найти его, и все напрасно, прибегли к религии, и, конечно, несколько поводов были созданы мгновенно. Гуд, учитель, продолжал молиться, как и прежде, на латыни. Мальчики требовали молитв на простом английском языке. Город принял различные стороны вопроса — за, против и немного того и другого языка. Латинисты в конце концов победили, и ортодоксы заявили, что пятка Апокалиптического Зверя на челе ученых и что солнце Англии зашло навсегда. Это солнце, однако, до сих пор проявляло большую готовность взойти снова.

Конечно, ревностная партия со временем вытеснила Гуда. Члены ее считали, что ежедневные молитвы и много благочестия церемониальным образом попахивают папизмом, и бедный Гуд был изгнан как папист; мальчики удивительно улучшились и стали весьма примечательны своими привычками «сквернословия, разврата и проступков». Сент-Лоуренс Поунтни подражал Уайтхоллу. Немало беспорядка царило на протяжении периодов Якова II и Вильгельма и Марии. Можно привести один пример, а именно угощение мальчиков, которые не прошли выборы в колледж Святого Иоанна, канарейкой и пирожными. Это было похоже на обучение их тому, что выпивка — утешение для разочарования. Конечно, сначала у них была проповедь от капеллана; но капелланы в те дни были особенно пристрастны к пуншу.

Смотрите на последствия! Школьная кухня была расширена; мальчики были разделены на «стол» и «скамью»; и, как иллюстрация этих веселых юных «портных», можно сказать, что Сэм Филлипс, «портной» со «стола», соблазнил маленького Уилла Нэша, «портного» со «скамьи», и водил его по тавернам, театрам и игорным домам, и был судим за это школьными властями, которые признали его виновным, действительно, но истолковали это как мягкую человеческую слабость и простили его при обещании исправить свои дурные пути — чего он, как галантный «портной», пренебрег сделать и стал негодяем соответственно.

Не то чтобы ученики были в целом негодяями, но учителя были неразумны и не обращали внимания на свои собственные правила. Так, когда юный Букингем, который был очень достойным юным «портным из Гильдии», написал пьесу «Сципион Африканский» и поставил ее, учителя, которые осуждали театральные представления, приостановили школьные обязанности и отправили всех мальчиков в партер хлопать пьесе. Это было похоже на то, как Британский Сенат торжественно прерывал заседания, как обе Палаты однажды сделали, чтобы посмотреть, как мастер Бетти играет Гамлета.

Но позвольте мне воздать должное учителям. Если они отправили своих христианских учеников в партер очень распутного театра (Линкольнс-Инн-Филдс), они проявили свою заботу о чистой морали, снова выгнав всех еврейских учеников из школы. Израиль был их козлом отпущения.

«Сципион» Куина привил мальчикам и учителям сценический фурор; и последние последовательно поддерживали мораль выпускников, позволяя им исполнять самую гнусную из гнусных пьес Теренция — «Евнух». Таким образом, Гильдия портных опустилась или поднялась до грязной практики Вестминстера; и снова я говорю: «Смотрите на последствия!» Гаррик, который имел обыкновение покровительствовать представлениям, соблазнил Сильвестера, который играл в эпилоге к «Формиону», на более широкую сцену; и готовность Сильвестера играть что угодно, от Гамлета до арлекина, была впоследствии увековечена Баннистером-младшим в персонаже Сильвестера Даггервуда.

И нельзя найти оправдание под предлогом, что учителя покровительствовали только классической драме на мертвом языке. Один из учителей, сам священник, преподобный П. Таунли, написал один из самых живых фарсов на английском языке, а именно «Высший свет внизу по лестнице». Это, тоже, было задолго до периода пьес Теренция в Гильдии портных. Это имело два очень живых результата. Леди Бэб миссис Абингтон зажгла многих юных «портных», а вся пьеса вызвала восстание среди ливрейных джентльменов в бесплатном списке, которые ждали своих хозяев на эдинбургской галерее. Что касается Дублина, когда Абингтон отправилась туда и сыграла Китти, мода на ее чепец привела весь город в лихорадку; и ничего другого не видели на модных головах, кроме сделанного по этой прославленной моде.

Дело не улучшилось в Гильдии портных, когда впоследствии были введены музыкальные представления, и сатиры в «Невежде» Рагглза пелись мальчиками на священные мелодии Сопера, Хассе и Генделя. Матери некоторых из этих парней должны были сожалеть, подобно Ниобе, что боги сделали их детей голосистыми. Эти оперные показы были в конечном итоге подавлены.

Наконец, под руководством Черри, преемника Таунли, произошла сцена другого рода, которая вызвала бесконечное волнение. Когда разразилась Французская революция, «портные» оказались заражены; и надписи, нацарапанные на стенах школьных коридоров, доказывали, как нелояльность пронизывала сердца юных писателей. Но от писания они перешли к действию. 13 января 1796 года, в день рождения королевы, трехцветный флаг был поднят на стенах Тауэра, где, как ни странно, ему позволили оставаться в течение трех часов, бок о бок с королевским штандартом. Город взорвался тучей негодования или восторга. Когда власти, действуя по информации, прибыли в крепость, оскорбительная эмблема исчезла; но ее проследили до тайника под кроватью сына преподобного мистера Гроуза, помощника капеллана в Гильдии портных. Ужаснувшийся отец сжег лоскут мятежа дотла, в то время как его сын признался в своей вине и вовлек в поднятие мятежного штандарта соученика по имени Хейворд, под чьими внушениями молодой Гроуз, как он утверждал, действовал. Их соученики показали силу своей лояльности, почти превратив Хейворда в кашицеобразную консистенцию, подобную той, что у людей, которых профессор Уэвелл, как я отмечал в другом месте, допускает как возможно существующих на широкой плоскости Юпитера. Виновные были торжественно исключены; и с того периода учреждение процветает в полезности для общества и чести для своих руководителей.

Это учреждение, которое, несмотря на некоторые недостатки, произвело немало выдающихся «портных из Гильдии». Я могу привести лишь немногих, и среди многих назвать доброго и скромного епископа Эндрюса и ученого Дава, который в правление Якова проповедовал похоронную проповедь Марии, королевы Шотландии, в Питерборо. Спенсер, греческий ученый, и три добродетельных сына добродетельного Сэндиса, епископа Лондонского; Фокс, сын и биограф Мартиролога; Хет, который логически успокоил общественность в 1582 году, когда Харви из Кембриджа сообщил миру, что оно подходит к концу; благочестивый Боусфилд и Гвинн, которые возобновили любовь к церковной музыке после Реформации, — все были «портными из Гильдии». Так же как и те выдающиеся оксфордцы, Серчфилд и Перин; Паддин, врач у смертного одра Якова; Рейвенс и Бакридж, Лэйтуор, Уайтлок и Бойль; Прайс, Томсон и Лимби, Роулинсон, Рейнсби, Сэнсбери, Лоусон и Туэр; вместе с Реном и Кэмпином, которые поддерживали честь Гильдии портных в Кембридже. Что они сделали в общих знаниях, в богословии, поэзии или праве, на конференции в Хэмптон-Корте, в кабинете студента, в посольских советах или на поле брани, узрите, разве не написано это в словарях биографов?

К ним можно добавить Хаттона, полемиста, и умного и распутного Хилла, который жил эпикурейцем и умер католиком, и на чьи мнения Бен Джонсон намекает, когда говорит: —

Скользя взглядом вниз по длинному списку, мы выделяем имя Уайтлока, который был обязан многим своим образованием Лоду, и который, когда этот прелат был в затруднении, отказался действовать в комитете, члены которого решили довести эту трудность до смерти. Благочестивый Джаксон, поэтичный Лодж и честный Фостер, сельский священник, который написал трактат под названием «Hoplocrissma Spongus, или губка, чтобы стереть оружейную мазь, в котором доказано, что лечение, принятое среди нас путем применения мази к оружию, является магическим и незаконным», — они следуют; и, не менее почитаемые, сменяют имена Саттона и Бакленда — первый, ревностный реформатор; второй, столь же ревностный католик. К ним можно добавить Уайлда, драматурга; Джонса, украшение английских бенедиктинцев; мелодичного Ширли, драматурга более великого, чем Уайлд; и Хаттона, который отличался своими знаниями французского и итальянского, а также классической литературы. Далее мы находим доктора Спида, сына хронолога; Уильяма Мо или Мьюза, который описан как «вступивший на медицинскую стезю»; лояльных священников Уолвина, Гуда и Эдвардса; и множество людей, менее известных славе, и которые были исключены из университета за последовательность в своих политических взглядах. Калами — имя, которое нельзя упустить; и архидиакон Лэйфилд помнится как священник, который был наказан за наличие букв I. H. S. в своей церкви тем, что его протащили в сутане через город, и который отказался платить полторы тысячи фунтов или пять, чтобы спасти себя от продажи алжирцам или на плантации.

“Thou Atomi ridiculous,

Whereof old Democrite and Hill Nicholas,

One said, the other swore, the world consists.”

Снеллинг, трагический писатель; Хоу, натуралист; Фрэнк Голдсмит, который писал из любви, а не за плату; Гейтен, приятный автор «Приятных заметок о Дон Кихоте»; Хьюит, священник, казненный за лояльность делу Карла, и которого его старый школьный товарищ Уайлд сопровождал на эшафоте; и, возможно, более великий, чем все, Давенант, комментатор, брат лауреата и сын меланхоличного хозяина Шекспира в Оксфорде, были другими выпускниками нашего дома.

Не должен я упустить и имя Уилла Куорлса; Калами и Ширли, людей еще более известных, я уже упоминал вскользь: они оба умерли в течение одной недели от испуга, вызванного Великим пожаром в Лондоне, катастрофой, которая сделала поэтом другого «портного из Гильдии», хорошо известного Маркленда. Действительно, очень многие из учеников стали по крайней мере респектабельными поэтами, что, в конце концов, не такая уж большая похвала, если применять ее к сынам песни.

Пипс и Ивлин не записывают более интересных инцидентов, связанных с Великим пожаром, чем те, что можно найти в отчетах, данных другими писателями, о смертях этих двух выдающихся учеников Гильдии портных. Ширли превысил на два года отведенную совокупность «трех десятков лет и десяти», когда он и его вторая жена, Фрэнсис, были изгнаны из своего жилища на Флит-стрит. Они нашли убежище от пламени в соседнем приходе Сент-Джайлс-ин-зе-Филдс. Но настолько была подавлена эта многострадальная и престарелая пара, что они оба умерли в один и тот же день, в течение месяца после великого бедствия. Злосчастная чета была похоронена в одной могиле в Сент-Джайлсе и стала соратниками хорошей, но молчаливой компании — среди прочих, Чапмена, поэта и переводчика Гомера, и лорда Герберта из Чербери; компании, которая впоследствии была расширена немым присутствием «Дика Пендерелла» Карла Второго, Эндрю Марвелла, печально известной графини Шрусбери, которая держала лошадь Букингема, пока герцог убивал ее мужа на дуэли, и сэра Роджера Л’Эстранжа, которого называют «остроумцем» по принципу называния плохо нарисованных животных на деревенских вывесках — вы бы не сделали необходимого открытия без пояснительной «легенды».

Что касается бедного Калами, он тоже умер от Пожара. Его везли через горящие руины, и он был настолько потрясен видом разрушения, которое обрушилось на великий театр его популярности, что больше никогда не покидал комнату в Энфилде, куда был доставлен, но умер в день, когда Ширли и его жена были похоронены. Так погибли двое из величайших выпускников, которыми может похвастаться Гильдия портных. К списку этих учеников мы снова обратимся.

Первым среди них мы находим красивого Иезекииля Хопкинса, в которого были влюблены все женщины — влюблены как в его проповеди, так и в его особу. О, счастливый Иезекииль! хитрый Хопкинс! Пресвитерианец, когда пресвитерианство было у власти; индепендент, когда быть таковым означало быть «№ 1»; и покоряющий все сердца с епископальной кафедры церкви Святой Марии в Эксетере, а впоследствии церкви Святой Марии в Алдерманбери, когда епископство и королевская власть шли рука об руку среди подданных. Превосходный Иезекииль! Но если у него были свои причуды, то у его школьного товарища Уэбба было свое хобби; и ничто не могло убедить его в том, что китайский язык не был языком, на котором говорили Адам и Ева до Грехопадения.

Более того, там был безденежный и оборванный студент Бонвик; и хорошо оплачиваемый Бернард, наставник герцогов Графтона и Нортумберленда, сыновей Карла II и герцогини Кливлендской; но для своих работодателей он был слишком чистым и серьезным человеком. Был там и Уэллс, нонконформист, и — печальное пятно на репутации школы — Тит Оутс, который также был нонконформистом в вопросах морали и религии; и Нидлер, подходящее имя для ученика такого заведения, который писал в защиту Троицы, когда пол-Англии получало больше удовольствия от самого спора, нежели от цели, ради которой этот спор затевался. Некоторые другие ученики, уже ставшие взрослыми мужчинами в правление Якова II, зависали над своими кафедрами, будучи наполовину католиками, наполовину реформаторами. Подобно гробнице старого прелата в Кентербери, они не были ни в лоне Церкви, ни вне ее, а понемногу и то, и другое. В самом деле, многие из этих людей были своеобразно устроены; и в качестве примера можно привести случай с молодым Доусом, который начал свою поэтическую карьеру с сочинения поэмы, которую я бы не хотел читать, под названием «Анатомия атеизма». Тем не менее Гильдия портных гордилась Доусом, а также Боултером и Уилкоксом, чье избрание в колледж Магдалины доктор Хаф, президент колледжа, назвал «Золотыми выборами», точно так же, как Чартерхаус гордился Аддисоном. «Мелкая разменная монета» здесь едва ли соответствовала ценности более крупной купюры.

Сейер и Оливер, два соученика по школе, были последовательно архидиаконами Суррея; Джошуа Барнс и Питер Хейлин также принадлежали к «Столу» или «Скамье»; а Райт, викарий Окема, принадлежал к последней и был не менее известен своим твердым отказом от всех должностей. Подобно «Серебряному пенни», названному так за свое чистое красноречие, хотя, возможно, и за щедрость, и который столь изысканно восстановил церковь в Монгеме близ Дила, он слишком любил храм, священником которого был, чтобы желать сменить свое служение. Затем были ботаник Шеррард; Торриано итальянских кровей; Ди, потомок того самого доктора Ди, который «до крайности» одурачил Елизавету; и Уильям Бридж, сам сын портного и галантерейщика, который внес свой вклад в виде «Threnodia» в курган мелодичного траура, воздвигнутый над бездыханным телом Вильгельма III.

Гильдия портных испытывала особую радость по поводу воцарения Анны, ибо именно благодаря одному из учеников престолонаследие этой государыни было бесспорным. Кроутер выдал ее мать, Анну Хайд, замуж за герцога Йоркского; и сделал он это столь осмотрительно и полностью в соответствии с законом, с достаточными доказательствами в поддержку этого, что Яков тщетно пытался добиться аннулирования брака, и Гильдия портных рассматривала положение монархини как достигнутое для нее одним из популярных воспитанников дома. Ожидалось, что она проявит свою королевскую благодарность, пожаловав епископство Линкольна маленькому доктору Доусу, другому ученику; но Доус проповедовал ей неприятные истины, и Анна не стала переводить его с должности почетного капеллана. «Вы потеряли епископство из-за своих проповедей», — сказал ему добродушный друг. «Не знаю, как это может быть, — ответил Доус, — но я, конечно, никогда не собираюсь пытаться получить его с помощью проповедей». Божественно сказано, о доблестный Доус! Вы вполне заслужили то, чего впоследствии достигли, — епархию Честера.

Среди учеников, возведенных на судейскую скамью, Мьюз из Винчестера был, пожалуй, одним из самых примечательных. Его смерть, безусловно, была таковой. Он был подвержен обморокам, от которых обычно приходил в себя, вдыхая нашатырный спирт. Однажды он беседовал с другом-священником, когда его внезапно поразил один из таких приступов. Он лишился дара речи, но указал на бутылочку с нашатырным спиртом на столе. Друг схватил бутылку и, открыв прелату рот, влил все содержимое ему в горло, отчего епископ задохнулся. Несмотря на это изящное достижение, ревностный друг-священник не унаследовал вакантную кафедру.

Я мог бы назвать еще многих «прелатов» и «пасторов», которые были достойными и верными людьми и делали честь заведению, где получили свое начальное образование; но слава всех их меркнет перед более яркой репутацией Амброуза Бонвика, этого «образца студента», который был всегда столь кроток, если не считать тех случаев, когда помогал отцу-школьному учителю пороть мальчишек; столь лоялен, если не считать того, что отказывался читать молитву о процветании Ганноверской династии; и столь мудр, если не считать того, что во славу религии довел себя до смерти своими аскезами. У него не было недостатка в панегиристах после кончины; и показательно, что считалось ранним подъемом во времена первого Георга, когда мы находим молодого Бонвика восхваляемым за то, что он вставал в половине седьмого! Школа Гильдии портных гордилась им больше, чем когда-либо гордилась глубоко интеллектуальным Лоутом. С другой стороны, она стыдилась Тули из колледжа Святого Иоанна, который редактировал «Об обязанности» Туллия по той простой причине, что был тезкой автора; и эта его скудная квалификация была также и единственной. Он совершил еще одно деяние — совратил Амхерста на столь дурной путь, что последний, бывший воспитанник Гильдии портных, был исключен из университета. Амхерст в предисловии к своим стихам заявил, что был наказан так потому, что, как говорили, «любит иностранную репу и пресвитерианских епископов; и верит, что шпили и органы не являются необходимыми для спасения».

Амхерст был среди «чудаков» школы. Таким же был Ли, который умер в Гравелине и которого католики сочли умершим в своей вере, похоронив его внутри церкви в той оживленной местности. Дункан Ди принадлежит скорее к смельчакам, чем к чудакам. Его всегда будут помнить как бесстрашного защитника Сашеверелла. Среди достойнейших был Уитли, вечно знаменитый своей бессмертной иллюстрацией к Книге общих молитв. Среди твердых духом был тот парадоксальный доктор Байром, известный своей стенографией, которого любили за остроумие и достоинство и чей дневник недавно был опубликован Четемским обществом. Он был сыном торговца льном; женился по любви; боролся за жизнь в свободное время; зарабатывал приличное содержание преподаванием и практикой системы стенографии, которую изобрел; провел свои последние дни в заслуженном покое; и знаменит своей эпиграмматической эпитафией тому нерегулярному и химическому гению и веселому парню, доктору Байфилду, который изобрел sal volatile oleosum и который был так воспет Байромом за флягой в «Радуге»:

Я могу добавить, как достойного быть причисленным к умникам, Дерхема, чьи способности были удостоены насмешки Вольтера; и, наконец, среди дерзких был Зинзано, добросовестный священнослужитель, который решил заставить забыть Мильтона, написав «совершенно новую поэму под названием „Возвращенный рай“», которая оказалась трактатом об искусстве садоводства! Но учеником, чье имя принесло больше всего славы (так утверждается) летописям школы в георгианские дни, был Клайв — тот юный герой, который начал с лазания по церковным водостокам, а закончил столь жалко после того, как присоединил обширную империю к нашему маленькому королевству. Если знаменитый Клайн, другой «портной», убил больше людей в своей профессиональной практике, то Клайв, который отнюдь не был ничтожен как истребитель легионов, добавил миллионы живых подданных к нашему имперскому владычеству. Единственный ученик, который «выделился из толпы тем, что запомнился своей позорной славой», — это Люк Милборн, антагонист Драйдена.

“Hic jacet Dr. Byfield, diu volatilis, tandem fixus!”

Говорили, что доктор Саут был учеником Гильдии портных, но это не так. Однако он был назначен капелланом Компании; и он показал, как ценит эту честь, взяв в качестве текста для своей инаугурационной проповеди слова: «Остаток спасется!»

Большая часть людей, которыми гордятся портные, — это люди, которые, так сказать, сделали себя сами и никоим образом не были обязаны своим состоянием своим портным. Однако существовал другой класс людей, о которых скорее можно сказать обратное — люди, которые взяли на себя бедное призвание денди и обнаружили, что это разорительное занятие. Они существовали во все времена, и мы вернемся к тем, что были в старые времена. Seniores priores.

Главы о денди.

ДЕНДИ СТАРОГО ВРЕМЕНИ.

Одежда, как и все остальное, широко использовалась и злоупотреблялась во все века; но можно сказать в пользу человека, что он — единственное животное, рожденное без необходимого костюма. Это показывает, что он — мигрирующее животное; и если он не покрыт естественным образом так, чтобы подходить для всех климатов и для самого себя, ему дан разум, чтобы справляться со всеми трудностями, и жаль только, что он проявляет так мало вкуса в его применении. Его склад, или грубый гардероб, находится в растительном и животном царстве; и растения умирают, чтобы человек мог жить, а животных сдирают, чтобы властелин творения мог быть одет.

“Le Beau ne plaît qu’un jour, si le Beau n’est utile.”—St. Lambert.

Страсть к изысканному одеванию началась, несомненно, с дам. Когда тирский Алкид однажды ночью слонялся по морскому берегу, обнимая одну из тех нимф, которых полубоги и боцманы находят в каждом порту, и их глаза, когда они не смотрели друг на друга, были устремлены на призрачное великолепие западной звезды, его собака, поджарый и голодный пес, наткнулась на раковину, которую немедленно начала грызть. Оттуда из умирающей рыбы внутри вытекла жидкость, столь изысканная по цвету, что привлекла взоры дамы, которая немедленно заявила, что никогда больше не обретет душевного покоя, пока у нее не будет платья того же самого оттенка. Она велела герою никогда больше не появляться в ее присутствии, пока одежда не будет добыта; и бедный Геркулес, который, по-видимому, испытывал столько же затруднений с дамскими юбками, сколько со львиными шкурами, был сильно озадачен, прежде чем он и одна известная фирма преуспели в получении красителя, который произвел одежду требуемого оттенка и составил бы состояние первооткрывателей, если бы они не были привычны к тому же роду расточительства, которое делает банкротами лондонских торговцев. Несмотря на это, тирский пурпур долго удерживал на троне Моды бесспорное владычество; и ни один денди древности не появлялся в мире без мантии этого цвета, свисающей с его плеч цвета слоновой кости. Агесилай был одним из этого класса, определяющего моду; но, в отличие от современных последователей философии моды, он обратил свои идеи об одежде на пользу. Например, когда он сражался в Понте против варваров, как называли этих изысканно одетых и нежных джентльменов их враги, Агесилай увидел, что они были великолепно одеты, но также очень слабы телом. Соответственно, он отдал приказ, чтобы всех капитанов привели голыми и продали с публичных торгов; но чтобы их одежды были проданы отдельно. И сделал он это для того, чтобы союзники знали, что им предстоит сражаться за богатую добычу с бедным врагом, и чтобы они могли броситься в атаку с большим рвением. Он сам выбирал добычу для своего гардероба.

Александр и его друзья были, вероятно, самыми хорошо одетыми людьми из всех греков в любой период. Об одном из этих друзей, Агноне, говорят, что он носил золотые гвозди в своих туфлях и сандалиях — проявление гордыни, подобное тому, что было у английского фермера во время последней войны, который пришел на рыночный обед в сюртуке, украшенном золотыми пуговицами. Тщеславие фермера было уязвлено тем, что они не привлекли никакого внимания; и он неуклюже попытался потешить свою гордость и добиться наблюдения, заметив, что «в собачьи дни носить золотые пуговицы — это, конечно, очень жаркая работа!»

Александр, конечно, спал на золотом ложе. Сын великого Аммона заслуживал не меньшего ложа; но я с трудом могу поверить утверждению, что в палатке государя было сто таких кроватей и что сама палатка поддерживалась пятьюдесятью золотыми колоннами. Кровати, однако, могли быть не для использования одним человеком, а палатка была обширна, как казарма: кушетки, следовательно, могли быть для генералитета. Пятьсот персов несли там стражу. Это были Melophores, «яблоконосцы», которые несли золотое яблоко на остриях своих копий и которые были предметом восхищения всех горничных в округе, одетые, как и Melophores, в униформу пурпурного и желтого цветов. Их превосходила тысяча лучников в своих мантиях пламенного, фиолетового или небесно-голубого цвета. Они были неотразимы; по крайней мере, так говорили дамы, если враги — нет; но даже они совершили меньше завоеваний (я имею в виду не поле битвы, а будуар), чем пятьсот македонских Argyraspides, корпус «серебряных щитов», за чьими щитами, однако, бились сердца, более легко достигаемые пернатыми стрелами Дана Купидона, чем копьями врага.

Пурпурная гвардия Александра была его избранным отрядом, его cent-garde, которому было поручено следить за его личной безопасностью и следить за тем, чтобы он благополучно добрался до постели, когда его божество было чрезмерно пьяно. Они были ужасными щеголями, эти гвардейцы, и могли снизойти до глупости бросать яйца в прохожих, как будто они не знали ничего лучшего, чем военные джентльмены, возвращающиеся из Эпсома, или разгневанный викарий округа Сент-Барнабас, забрасывающий антипузеиста. Этим людям было мало дела до того, был ли Александр богом или нет, но у них была твердо укоренившаяся идея, что их портной имеет семейные претензии на Олимп.

Но что они по сравнению с Алкистеном Сибаритом, который был увековечен Аристотелем? Этот довольно быстрый индивид имел сюртук из столь великолепного материала — сюртук, который носил принц Эстерхази и который тот магнат никогда не надевал, не теряя, я действительно не знаю, сколько сотен фунтов стерлингов жемчугом и бриллиантами, был, по сравнению с ним, сюртуком для камердинера сибарита — у Алкистена, говорю я, была одежда такой роскоши, что в день праздника Юноны она была выставлена на горе Лациниум для поклонения толпам, которые ежегодно стекались туда со всех частей Италии. Она стала самой привлекательной чертой фестиваля; и святилища проходили мимо, чтобы паломники могли впасть в экстаз в присутствии сюртука Алкистена. Впоследствии он попал в руки старого Дионисия — еврея в своем роде, как мы все знаем, — и он продал его за сто двадцать талантов карфагенянам: это была самая высокая цена, когда-либо реализованная за такую одежду.

Но это был не единственный сюртук, возвеличенный, подобно змею древности, чтобы вызвать безумное поклонение у слабоумных идолопоклонников. Гиббон улыбается с оправданным презрением римским священникам, которые за алтарем готовили чудеса, чтобы поразить народ. Более глубокое презрение вызывает у нескольких священников, которые заставили двух бедных честных портных, или, скорее, ткачей, изготовить дубликаты сюртуков без швов, каждый из которых гарантированно был надет на Великую Жертву, прежде чем Он прошел на Голгофу, и перед каждым из которых, как перед единственным подлинным, тысячи, да миллионы, повергались в безмолвном экстазе.

Есть один Святой Сюртюк в Трире и один Святой Сюртюк в Москве; и священники в обоих местах скажут вам, что их никогда не было два. Императрица Елена обнаружила тот, что в Трире, гласит легенда. Шах Персии сделал подарок московской одежды царю. Его подлинность была гарантирована русским архиепископом, который заявил, что в церкви в Грузии золотой ящик, помещенный на колонне, долгое время содержал этот сюртук и что это, несомненно, бесшовный сюртук нашего Господа. Московский монах, стоявший рядом, подтвердил ложь, добавив, что когда солдаты бросали жребий за обладание сюртуком, он достался тому, кто жил в Грузии, и что это была та самая одежда. Действительно, когда мы серьезно думаем об этих вещах, мы не должны быть слишком строги к тем, кто почитал сюртук сибарита.

Возвращаясь к Александру: он был отчаянием всех людей, которые, желая следовать моде, как он ее задавал, не имели средств реализовать это желание. Он был для своих генералов тем, чем очень богатые полковники гусар являются для младших и более бедных офицеров; или чем граф Д’Орсе был для конторских денди Метрополии.

Эфипп жил во времена Коммода; и, намекая на того императора, который имел обыкновение одеваться как Геркулес и ежедневно выезжать в своей колеснице с дубиной героя, как тростью с золотым набалдашником, между ног, он говорит: «Разве это необычно, что в наши дни Коммод делает это, когда Александр, ученик Аристотеля, делал худшее в старые времена?»

Конечно, в статье одежды сын Филиппа был так же далек от простоты своего отца, как принц-регент от Георга III. Он не только носил львиную шкуру и называл себя Геркулесом, но и в частном общении с друзьями надевал крылатую шапку и крылышки на лодыжках Меркурия. Если я могу сказать это без кощунства, я бы заметил, что если бы принц Альберт прошел через Кенсингтонские сады, одетый как Давид, с пращой и камнем в руке, чтобы бросить в первого толстого джентльмена, которого он мог бы встретить, он не совершил бы более непристойного поступка, чем Александр, когда он наряжался, чтобы выглядеть как Меркурий.

Но когда этот жалкий безумец, я имею в виду македонца, выезжал в своей колеснице и, забыв о своей кривой шее — ибо у него была кривая шея, и он к тому же хромал, — и несмотря на свой очень красный нос и налитые кровью глаза, одевался как Диана, богиня Целомудрия, в персидскую пурпурную мантию, а поверх обнаженного плеча — лук и колчан, — он должен был выглядеть таким же смешным в глазах зрителей, как если бы покойный сэр Уильям Кертис, который был столь торжественно смешон в килтах, ежедневно выставлял себя перед Мэншн-хаусом в одежде и позе Магдалины Корреджо.

В более современные дни мы имели богов и богинь, принимаемых смертными людьми; но тогда это было для развлечения, а не для того, чтобы внушать трепет толпе. Их часто вводили в средневековые представления, когда Бургундия ликовала своими герцогами. Я могу привести в качестве примера торжество первого въезда в Лилль Карла Смелого в его характере герцога Бургундского. Изысканные горожане устроили «мистерию», чтобы оказать честь утонченному принцу, что вызвало большое веселье. Это был «Суд Париса». Чтобы представить Венеру, была выбрана высокая и огромная женщина, которая весила около двадцати стоунов; Юнона была такой же высокой, как Венера, но она была иссохшей и худой; Минерва носила горб как спереди, так и сзади; в то время как все три богини были обнажены, лишь нося богатые короны на головах. Карл Смелый, должно быть, был так же доволен подобным времяпрепровождением, как доктор Пьюзи, несомненно, был бы, если бы он, в компании отца Ньюмана, воспользовался заказом на двоих и пошел посмотреть на мистера Пола Бедфорда в роли Нормы.

Марк Антоний был, несмотря на свою привычку напиваться при дневном свете, столь осторожным в одежде, что его можно причислить к денди. Действительно, он был особенно фантастичен в некоторых своих модах; и в качестве доказательства того, что он был самым «первым изысканным джентльменом» своего дня, достаточно процитировать то, что Текстор говорит о нем в предисловии к «Cornucopia», а именно: «M. Antonius, Triumvir, corporis excrementa non nisi vasis aureis excipiebat».

Скандинавские денди были столь же фантастически привередливы в некоторых своих модах. Грубыми, какими они были, было много тех, кто тратил некоторое количество мыслей на украшение своих персон. Такой индивид был гордостью своих родственников, и ими он назывался не цветком, а луком семьи: он обычно пах гораздо сильнее. Таким денди его сородичи гордились так же, как «кровь» Каффарелли гордилась этим щегольски одетым певцом. Но Каффарелли был вокальным денди, который пел в тон. Он жил во дворце собственной постройки. Над воротами была эта надпись: «Amphion Thebas, ego domum»; и он купил для своего племянника и наследника герцогство Санте Дорато. Это был хорошо одетый дядя, которым его племянник мог бы быть — чем он, конечно, не был — благодарно горд. Скандинавия напоминает мне великого Густава Адольфа. Он не был, собственно, денди, но он был первым, кто сделал современных солдат таковыми. Это было следствием того, что он настаивал на необходимости того, чтобы люди были хорошо одеты, содержались в чистоте и тепле. За исключением когорты Помпея, это не было обычаем древних, у которых преобладала максима: «horridum militem esse decet». Так же думал Тилли, чья доктрина по этому вопросу заключалась во фразе: «Оборванный солдат и блестящий мушкет». Некоторые офицеры Густава стали самыми туго затянутыми «изящными» страдающего человечества и уменьшили свою внешнюю поверхность до такой степени, что, если бы они жили в более отдаленные времена, они могли бы сойти за тех несчастных, которые вошли в храм Юпитера в Аркадии, несмотря на запрет. Хорошо известным следствием такого акта было то, что правонарушитель навсегда становился без тени.

Существует раса людей, совсем не худых и столь же богатых в одежде, как капитаны Густава; я имею в виду кардиналов. Есть причина для того, чтобы они носили красные одежды. Люди ранних церковных дней имели обыкновение рисовать христианские зодиаки и солнечные системы. В первых святые занимали место старых знаков. Во вторых планеты были распределены по разным религиям. Солнце принадлежит христианству; ergo, воскресенье — это суббота. Рим — это солнечный, а следовательно, святой город; и, соответственно, кардиналы носят красное, потому что это цвет солнца.

Возвращаясь еще раз к ученику Аристотеля, остается только сказать, что только по торжественным случаям он появлялся в мантии, сандалиях и рогах Аммона. Его обычная одежда состояла из пурпурной хламиды, полосатой туники (белой на цветном фоне) и широкополой шляпы или шапки с королевской диадемой, повязанной вокруг нее. Он был, по сути, Королем Моды, а также Королем Людей; и, подобно графу Д’Орсе, он не только покровительствовал портным, но, в отличие от графа, оплачивал их счета. Эти два человека, во всех других отношениях, были очень разными; и нельзя сказать о них, как о «Свете мира» мистера Ханта и его быстром человеке в «Пробужденной совести», что они — одно и то же лицо в двух костюмах.

Греки в целом были примечательны тем, что имели портных, которые работали больше в соответствии с местом своего рождения, чем со своими заслугами; так, Ксенофонт говорит нам в своей «Жизни Сократа», что Демей, будучи коллитесцем, содержал свое хозяйство, изготавливая сутаны; в то время как Менон, чье место рождения не указано, достигал той же цели, изготавливая плащи. Обычай, однако, более четко определен, когда он добавляет, что мегаряне содержали свои семьи, изготавливая короткие куртки. Аристофан в своих «Ахарнянах» намекает на эту моду, когда заставляет веселого Дикеополя сказать: «Некоторые негодяи, фальшивая монета, лишенные гражданских прав, и поддельные, и чужеземные граждане имели обыкновение доносить на короткие плащи мегарян». Между «плащом» и «курткой» мы можем заключить, что этот предмет был жилетом, или «альмавивой», или мантией, и что носить его в Афинах, когда государство находилось в состоянии войны с Мегарой, было не более законно, чем соответствовало нашим «обычаям» столетие назад носить одежду, вышитую золотым шитьем из Франции. Эта варварская привычка осуждать использование предмета просто потому, что он является продуктом или назван в честь врага, все еще распространена во владениях царя. Если вещь используется, название должно быть изменено. Если бы мы следовали той же моде, ни один англичанин не снизошел бы до того, чтобы надеть пару «русских уток».

Но я впал в современные иллюстрации денди. Когда это превосходное животное рассматривается Драйденом, поэт называет различные характеристики разнообразных денди, от которых сэр Фоплинг Флаттер унаследовал свои собственные объединенные превосходства, которые сделали из него признанного «Человека моды». Вот некоторые из них: