«Harper's New Monthly Magazine, № 5, октябрь 1850 г., том I»

— Э, тогда, — сказал мистер Баггес, — если тело всегда находится в изменении таким образом, у нас должно было быть несколько тел в течение нашей жизни, к тому времени, как мы станем старыми.

— Да, дядя; поэтому, как глупо тратить деньги на похороны. Что становится со всеми телами, которые мы изнашиваем в течение нашей жизни? Если мы не становимся хуже от того, что они улетают в виде углекислого газа и других вещей без церемоний, какую пользу мы можем ожидать от того, что поднимается шум вокруг тела, которое мы оставляем после себя, которое предается земле? Однако вы хотите знать, что становится с водой и углекислым газом, которые были созданы кислородом крови, сжигающим старые материалы нашего организма. Темная кровь вен поглощает этот углекислый газ и воду, как кровь артерий поглощает кислород — только, говорят, она делает это с помощью соли в ней, называемой фосфатом натрия. Затем темная кровь возвращается в легкие, и в них она расстается со своим углекислым газом и водой, которые выходят как дыхание. Как быстро мы выдыхаем, углекислый газ и вода покидают кровь; как быстро мы вдыхаем, кислород входит в нее. Кислород посылается в артерии, чтобы превратить мусор тела в газ и пар, чтобы вены могли принести его обратно и избавиться от него. Сжигание мусора кислородом по всему нашему организму — это огонь, которым поддерживается наше животное тепло. По крайней мере, так думает большинство философов; хотя врачи немного расходятся в этом вопросе, как и в большинстве других, я слышал. Профессор Либих говорит, что наш углерод в основном подготавливается к горению путем предварительного извлечения из крови, посланной к нему — (которая содержит много мусора системы в растворенном виде) — в форме желчи, а затем повторно поглощается в кровь и сжигается. Он подсчитывает, что взрослый человек потребляет около четырнадцати унций углерода в день. Четырнадцать унций древесного угля в день, или восемь фунтов две унции в неделю, поддерживали бы сносный огонь.

— Я понятия не имел, что мы такие крупные потребители древесного угля, — сказал мистер Баггес. — Говорят, мы каждый съедаем свой пуд грязи, прежде чем умрем — но мы, должно быть, сжигаем бушели древесного угля.

— И так, — продолжил Гарри, — профессор подсчитывает, что мы сжигаем достаточно топлива, чтобы объяснить наше тепло. Я бы скорее подумал, сам, что это имело к этому какое-то отношение — разве нет?

— Э? — сказал мистер Баггес; — становится довольно нервно думать, что ты горишь повсюду — по всей своей крови — таким образом.

— Это очень ужасно! — сказала миссис Уилкинсон.

— Если правда. Но в таком случае, разве мы не были бы склонны к воспламенению время от времени? — возразил ее муж.

— Говорят, — ответил Гарри, — что самовозгорание случается иногда; особенно у больших любителей спиртного. Я не вижу, почему бы этого не происходило, если бы система стала слишком воспламеняющейся. Питье алкоголя, вероятно, нагрузило бы организм углеродом, который был бы топливом для огня, во всяком случае.

— Черт возьми! — воскликнул мистер Баггес, отодвигая от себя бренди с водой. — Нам лучше быть осторожными, как мы балуемся горючими веществами.

— Во всяком случае, — сказал Гарри, — должно быть плохо иметь слишком много топлива в нас. Это должно задушить огонь, я должен думать, если бы это не вызвало воспаление; которое, как говорит доктор Трупенни, оно и делает, имея в виду под воспалением подагру и так далее, вы знаете, дядя.

— Кхем! — кашлянул мистер Баггес.

— Принимать слишком много топлива, я смею сказать, вы знаете, дядя, означает есть и пить в избытке, — продолжил Гарри. — Лучшее лекарство, говорит доктор, от переедания — это упражнения. Человек, который использует большие физические усилия, может есть и пить больше, не страдая от этого, чем тот, кто ведет неактивный образ жизни; охотник на лис, например, в сравнении с олдерменом. Отсутствие упражнений и слишком много питания должны сделать человека либо толстым, либо больным. Если лишний водород и углерод не сжигаются или иным образом не выводятся, они превращаются в жир или вызывают некоторое нарушение в системе, предназначенное Природой, чтобы избавиться от них, что называется болезнью. Ходьба, верховая езда, бег увеличивают дыхание — так же как и потоотделение — и заставляют нас сжигать наш углерод и водород в пропорции. Доктор Трупенни заявляет, что если бы люди только принимали столько топлива, сколько необходимо для поддержания хорошего огня, его профессия была бы разорена.

— Старый добрый совет — Бейли, э? — или Абернети — живи на шесть пенсов в день и заработай их, — заметил мистер Баггес.

— Ну, и тогда, дядя, в жаркую погоду аппетит естественно слабее, чем в холодную — требуется меньше тепла, и поэтому меньше пищи. Так же в жарком климате; и главная причина, говорит доктор, почему люди губят свое здоровье в Индии, — это их подстегивание и понукание желудков жаждать того, что не полезно для них, специями и тому подобным. Фрукты и овощи — правильные вещи для еды в таких странах, потому что они содержат мало углерода по сравнению с мясом, и они являются диетой туземцев тех частей света. В то время как пища с большим количеством углерода в ней, мясо или даже просто жир или масло, которые являются почти ничем иным, как углеродом и водородом, уместны в очень холодных регионах, где тепло изнутри требуется для восполнения его недостатка снаружи. Вот почему лапландец способен, как я сказал, он делает, пожирать ворвань. И доктор Трупенни говорит, что это может быть все очень хорошо для мистера Макгрегора пить сырой виски на охоте на оленей в Хайленде, но если майор Кэмпбелл сочетает этот напиток с развлечением охоты на тигров в Ост-Индии, привычно, шансы таковы, что майор вернется домой с больной печенью.

— Честное слово, сэр, все искусство сохранения здоровья, кажется, состоит в поддержании умеренного огня внутри нас, — заметил мистер Баггес.

— Именно так, дядя, согласно моему другу доктору. «Регулируйте топливо», — говорит он, — «к тяге» — он имеет в виду кислород; «держите мехи должным образом в работе, с помощью упражнений, и ваш огонь редко будет нуждаться в кочерге». Кочерги доктора, вы знаете, — это таблетки, микстуры, пиявки, пластыри, ланцеты и вещи такого рода.

— Действительно? Ну, тогда, моя изжога, я полагаю, зависит от плохого управления моим огнем? — предположил мистер Баггес.

— Я бы сказал, что это более чем вероятно, дядя. Ну, теперь, я думаю, вы видите, что животное тепло может быть объяснено, в очень большой части по крайней мере, горением тела. И тогда есть несколько фактов, которые — как я помню, Шекспир говорит —

“ ‘Help to thicken other proofs,

That do demonstrate thinly.”

— Птицы, которые много дышат, — очень горячие существа; змеи и ящерицы, и лягушки и рыбы, которые дышат мало, настолько холодны, что их называют холоднокровными животными. Медведи и сони, которые спят всю зиму, холодны во время своего сна, в то время как их дыхание и кровообращение почти полностью останавливаются. Мы увеличиваем наше тепло быстрой ходьбой, бегом, прыжками или тяжелой работой; что заставляет нас дышать быстрее, и тогда мы становимся теплее. Этими средствами мы раздуваем наш собственный огонь, если у нас нет другого, чтобы согреться в холодный день. И как это получается, что мы не продолжаем постоянно становиться все горячее и горячее?

— Ах! — воскликнул мистер Баггес, — я полагаю, это одна из тайн Природы.

— Почему, что происходит, дядя, когда мы принимаем энергичные упражнения? Мы покрываемся потом; как вы жалуетесь, вы всегда делаете, если только пробежите несколько ярдов. Пот — это в основном вода, и лишнее тепло тела уходит в воду и улетает с ней в виде пара. Точно по той же причине вы не можете кипятить воду так, чтобы сделать ее горячее двухсот двенадцати градусов; потому что все тепло, которое проходит в нее сверх этого, соединяется с частью ее и становится паром, и так уходит. Жаркая погода заставляет вас потеть, даже когда вы сидите неподвижно; и так ваше тепло охлаждается летом. Если бы вы нагрели человека в печи, тепло его тела обычно не увеличилось бы очень сильно, пока он не стал бы истощенным и не умер. Истории рассказываются о фокусниках, сидящих в печах, и мясе, готовящемся рядом с ними. Философы делали почти то же самое — доктор Фордайс и другие, которые обнаружили, что могут выдержать жару в двести шестьдесят градусов. Пот — это наш животный пожарный выход. Тепло уходит из легких, так же как и кожи, в воде; так что легкие участвуют в охлаждении нас, так же как и нагревании, как своего рода регулирующая печь. Ах, дядя, тело — это чудесная фабрика, и я хотел бы, чтобы я был достаточно взрослым, чтобы провести вас по ней. Я только пытался показать вам кое-что из приспособлений для согревания его, и я надеюсь, вы понимаете немного об этом!

— Ну, — сказал мистер Баггес, — дыхание, я понимаю вас, — главный источник животного тепла, вызывая соединение углерода и водорода с кислородом, в своего рода мягком горении, по всему нашему организму. Легкие и сердце — аппарат для генерирования тепла и распределения его по телу с помощью своего рода согревающих труб, называемых кровеносными сосудами. Э? — и углерод и водород, которые мы имеем в наших системах, мы получаем из нашей пищи. Теперь, вы видите, вот кусочек пирога, и там стакан вина — Э? — теперь посмотрите, сможете ли вы получить какой-нибудь углерод и кислород из этого.

Юный философ, закончив свою лекцию, немедленно приступил к выполнению предложенного эксперимента, который он выполнил с ловкостью и быстротой.

Стальное перо. Иллюстрация дешевизны. (Из журнала Диккенса «Домашние слова».)

Мы помним (ранние воспоминания более долговечны, чем недавние) эпитет, использованный Мэри Уолстонкрафт, который тогда казался таким же удачным, как и оригинальным — «Железное перо Времени». Если бы защитница «Прав женщин» жила в эти дни (пятьдесят лет спустя), когда железное перо является почти универсальным инструментом письма, она бы наделила Время менее обычным материалом для записи его деяний.

Пока мы вспоминаем, давайте оглянемся на мгновение на наши самые ранние школьные дни — дни крупного текста и округлого почерка. Двадцать мальчишек сидят за длинной партой, каждый сосредоточен на написании своей прописи. Каждому было дано хорошо починенное перо. Наша собственная работа идет успешно, пока, на школьном жаргоне, перо не начинает брызгать. Нужно предпринять смелую попытку. Мы покидаем парту и робко обращаемся к учителю чистописания с: «Пожалуйста, сэр, почините мое перо». Легкая хмурость утихает, когда он видит, что гусиное перо очень плохое — слишком мягкое или слишком твердое — использованное до основания. Он отбрасывает его и, выхватывая перо из связки — бедное тонкое перо, какие зеленые гуси роняют на лугу — придает ему форму пера. Этот процесс починки и изготовления занимает весь его досуг — занимает, действительно, многие минуты, которые должны быть посвящены обучению. Он ведет постоянную битву со своими плохими гусиными перьями. Они — самый жалкий продукт ощипанного гуся.

И продолжается ли этот процесс до сих пор в тысячах школ нашей страны, где при всех недостатках несовершенного образования, как по количеству обученных, так и по переданным дарам, около двух с половиной миллионов детей находятся под ежедневным обучением? В отдаленных сельских районах, вероятно; в городах, конечно, нет. Паровая машина теперь — изготовитель перьев. Гекатомбы гусей потребляются на Михайлов день и Рождество; но не все гуси в мире удовлетворили бы спрос Англии на перья. Поставка паштетов из гусиной печени будет поддерживаться — поставка гусиных перьев, известных как первосортные, второсортные или маховые, должна быть совершенно неадекватной потребностям пишущего народа. Где бы ни разводили гусей на этих островах, так же уверенно, в каждом последующем марте, каждая оперившаяся жертва будет лишена своих перьев; а затем выпущена на луг, очень ковыляющий и бессильный гусь, совершенно недостойный имени птицы. Сельский школьный учитель, в то же самое весеннее время, будет продолжать покупать самые маленькие перья по низкой цене, очищать их по-своему грубому обычаю, делать из них перья и сильно досаждать мальчику, который расщепляет их слишком быстро. Лучшие перья будут по-прежнему собираться и находить путь к торговцу перьями, который будет упражняться в своих эмпирических искусствах, прежде чем они перейдут к канцелярскому торговцу. Он будет погружать их в нагретый песок, чтобы внешняя кожица отслоилась, а внешняя мембрана сморщилась; или он будет насыщать их водой и попеременно сжимать и раздувать их перед огнем древесного угля; или он будет окунать их в азотную кислоту и делать их ослепительно блестящими, но предательски недолговечными. Они будут отсортированы по качеству стволов с величайшей точностью. Опытный покупатель будет знать их ценность, глядя на их перьевые концы, сужающиеся к острию; непосвященный будет обращать внимание только на часть пера. Нет предмета торговли, в котором рыночную стоимость так трудно определить с точностью. За самые лучшие и самые крупные перья никакая цена не кажется необоснованной; за перья второго качества часто взимается слишком непомерная плата. Иностранная поставка велика и, вероятно, превышает внутреннюю поставку высшего сорта. Каково точное количество, мы не знаем. На перья сейчас нет пошлины. Тариф 1845 года — один из самых долговечных памятников мудрости нашего великого коммерческого министра — отменил пошлину в полкроны за тысячу. В 1832 году пошлина составила четыре тысячи двести фунтов, что показало бы ежегодный импорт тридцати трех миллионов ста тысяч перьев; достаточно, возможно, для коммерческих клерков Англии, вместе с перьями домашнего производства — но как обслужить пишущее письма население?

Древнее господство гусиного пера было впервые серьезно нарушено около двадцати пяти лет назад. Неудачная имитация формы пера была произведена до того времени; неуклюжая, неэластичная металлическая трубка, закрепленная в костяной или слоновой кости ручке, и продавалась за полкроны. Человек мог поставить свой знак с помощью одной — но что касается письма, это было просто заблуждение. В свое время появились более тщательно законченные изобретения для роскоши, под заманчивыми названиями рубинового пера или алмазного пера — с простым золотым пером и родиевым пером для тех, кто скептически относился к ювелирным изделиям чернильницы. Экономичное использование гусиного пера также получило внимание науки. Была изобретена машина для разделения ствола вдоль на две половины; и, теми же механическими средствами, эти половины были подразделены на мелкие кусочки, разрезаны по форме пера, расщеплены и заострены. Но давление на поставку гусиных перьев становилось все более интенсивным. Новая сила поднялась в нашем мире — новое семя посеяно — источник всего доброго, или зубы дракона Кадма. В 1818 году было только сто шестьдесят пять тысяч учеников в мониториальных школах — новых школах, которые создавались под эгидой Национального общества и Британского и иностранного школьного общества. Пятнадцать лет спустя, в 1833 году, их было триста девяносто тысяч. Десять лет спустя число превысило миллион. Даже четверть века назад две трети мужского населения Англии и половина женского учились писать; ибо в Отчете Генерального регистратора за 1846 год мы находим этот отрывок: «Лица, когда они вступают в брак, обязаны подписать брачный реестр; если они не могут написать свои имена, они подписывают знаком: результат до сих пор был таков, что почти один мужчина из трех и одна женщина из двух, вступающих в брак, подписывают знаками». Это замечание относится к периоду между 1839 и 1845 годами. Принимая средний возраст мужчин при вступлении в брак за двадцать семь лет, а средний возраст мальчиков во время их образования за десять лет, брачный реестр является образовательным тестом мужского обучения за 1824-28 годы. Но общее число населения Англии и Уэльса быстро росло. В 1821 году оно составляло двенадцать миллионов; в 1831 — четырнадцать миллионов; в 1841 — шестнадцать миллионов; в 1851, принимая темп роста в четырнадцать процентов, оно составит восемнадцать миллионов с половиной. Расширение образования происходило в гораздо более быстром соотношении; и мы можем поэтому справедливо предположить, что доля тех, кто ставит свои знаки в брачном реестре, значительно уменьшилась с 1844 года.

Однако за последние десять лет естественное желание научиться писать, возникшее у той части молодежи, до которой может дотянуться образование, получило мощный моральный импульс благодаря удивительному развитию самого полезного и приятного способа применения этого навыка. Была введена единая пенни-почта. В 1838 году общее количество писем, доставленных в Соединенном Королевстве, составляло семьдесят шесть миллионов; в текущем году этот ежегодный показатель достиг колоссальной цифры в триста тридцать семь миллионов. В 1838 году комитет Палаты общин, перечисляя великие коммерческие беды, порождаемые высокими почтовыми тарифами, осудил их пагубное влияние на широкие слои населения. Они либо действуют как тяжкий налог на бедняков, заставляя их жертвовать своими скудными заработками ради удовольствия и пользы общения с далекими друзьями, либо вынуждают их вовсе отказаться от такого общения, тем самым лишая их части и без того небольших радостей и препятствуя развитию и поддержанию их самых теплых чувств. Да будет почтен человек, разрушивший эти преграды! Да будет восхвалено правительство, которое, хоть раз сойдя со своей фискальной колеи, осмелилось смело принимать законы ради домашнего счастья, образовательного прогресса и морального возвышения народных масс! Стальное перо, продаваемое по пенни за дюжину, в значительной степени является порождением почтовой марки пенни-почты, подобно тому как сама марка была представителем, если не порождением, новой образовательной силы. Можно обоснованно усомниться, существовали ли бы без стального пера механические средства, доступные основной массе населения, для написания тех трехсот тридцать семи миллионов писем, которые теперь ежегодно проходят через почтовое ведомство.

Меч Отелло был «закален в ледяном ручье», но никакие реальные или воображаемые достоинства потока, придававшего ценность настоящему испанскому клинку, не могли создать упругость стального пера. Толедский клинок действительно гибок. Если упереть его в стену, он изогнется в дугу, описывающую три четверти круга. Задача, которую предстояло решить при создании стального пера, заключалась в том, чтобы превратить железо из Даннеморы в вещество столь же тонкое, как перо голубиного крыла, но столь же прочное, как самое гордое маховое перо орла. Печи и молоты старых оружейников никогда не смогли бы решить эту проблему. Стальное перо принадлежит нашему веку могучих машин. Оно не могло существовать ни в какую другую эпоху. Спрос на этот инструмент и средства его удовлетворения возникли одновременно.

Коммерческое значение стального пера впервые проявилось перед нашими глазами год или два назад в Шеффилде. Мы были свидетелями всех любопытных процессов превращения железа в сталь путем насыщения его углеродом в конвертерной печи; проковки полученных таким образом слитков в более твердую субстанцию под тысячами молотов, сотрясающих воды рек Шиф и Дон; литья стали, прошедшей конвертацию и проковку, в слитки высшей чистоты; и, наконец, прокатки, благодаря которой под огромными валками достигается наиболее совершенное развитие материала. Примерно в двух милях от столицы стали, над которой висит полог дыма, сквозь который порой проглядывают широкие вересковые пустоши вдали, находится уединенная мельница, где процессы проковки и прокатки доведены до большого совершенства. Гул больших молотов слышен за полмили. Наши уши звенят, ноги дрожат, когда мы стоим вблизи их работы по приданию стальным брускам максимально возможной плотности; все здание вибрирует, когда рабочие раскачиваются перед ними в подвешенных корзинах и сдвигают брусок при каждом ударе этих титанических молотов. Мы проходим дальше, в более тихий прокатный цех. Брусок, прокованный до идеальной компактности, теперь должен приобрести предельную тонкость. Большая площадь занята печами и валками. Стальной брусок извлекают из печи почти при белом калении. У каждого валка стоят по два человека. Брусок пропускают через первую пару, и его квадратная форма мгновенно вытягивается и расширяется, становясь плоской; затем быстро через вторую, третью, четвертую и пятую пары. Брусок превращается в стальной лист. Он становится все тоньше и тоньше, пока не кажется, что рабочие едва могут справиться с этой хрупкой субстанцией. Он растекается, подобно кусочку золота под молотом сусальщика, в огромный лист. Самый толстый лист имеет толщину всего в сотую долю дюйма; некоторые листы делаются тонкими, как двухсотая доля дюйма. И для какой цели предназначен этот результат труда стольких рабочих и столь огромных и сложных машин? Каково конечное применение материала, требующего столько капитала на каждом этапе, от шведской шахты до транспортировки по железной дороге к какому-либо другому центру британской промышленности? Все это готовится для одной фабрики стальных перьев в Бирмингеме.

В производстве стальных перьев нет ничего примечательного с точки зрения изобретательности или организации фабрики. При крупномасштабном производстве объем труда, затрачиваемого на создание столь миниатюрного изделия, неизбежно поражает. Но процесс столь же любопытен и интересен, если он ведется в маленькой мастерской, как и в большой. Чистая сталь, выходящая из прокатного стана, нарезается на полосы шириной около двух с половиной дюймов. Затем их нарезают на заготовки нужного размера для пера. После этого детали проходят отжиг и очистку. На металле аккуратно выдавливается имя производителя, а режущий инструмент формирует прорезь, хотя на этом этапе еще несовершенно. Форма пера придается выпуклым пуансоном, вдавливающим пластину в вогнутую матрицу. Перо считается сформированным, когда прорезь доведена до совершенства. Теперь его нужно закалить и, наконец, очистить и отполировать с помощью простого трения в цилиндре. Все разнообразие форм стального пера создается пуансоном; все приспособления в виде прорезей и отверстий над кончиком — режущим инструментом. Каждое усовершенствование имело целью преодолеть жесткость стали — имитировать упругость гусиного пера, придавая при этом перу превосходную долговечность.

Совершенство, которого можно было бы обоснованно ожидать от стального пера, еще не достигнуто. Но прогресс в производстве весьма решителен. Двадцать лет назад для того, кто мог выбирать, не считаясь с расходами, между гусиным и стальным пером, лучшая продукция Бирмингема и Лондона была отвратительна. Но мы можем проследить постепенное привыкание большинства людей к письменному инструменту для масс. Мало кто из нас в эпоху, когда мелкая экономия тщательно соблюдается и даже выставляется напоказ, желает использовать гусиные перья по десять или двенадцать шиллингов за сотню, как когда-то роскошествовали клерки Казначейства — час работы, а затем новое перо. Чинить перо — занятие утомительное для пожилых, да и для людей среднего возраста, которые когда-то овладели этим искусством; молодежь же, по большей части, ему не обучена. Самый прилежный и скупой автор никогда не мечтал бы подражать удивительному человеку, который перевел Плиния «одним серым гусиным пером». Стальные перья настолько дешевы, что если одно царапает или брызжет, его можно выбросить и попробовать другое. Но когда мы находим действительно хорошее, мы держимся за него, как мирские люди держатся за своих друзей: мы пользуемся им, пока оно не сломается или не заржавеет. Мы не можем сделать больше; мы обращаемся с ним, как Исаак Уолтон обращался с лягушкой на своем крючке: «как будто мы любили его». Мы могли бы почти вообразить некую аналогию между постепенным и решительным совершенствованием стального пера — одного из новых инструментов образования — и влиянием самого образования на массу людей. Просвещенная нация должна представлять собой такое же постепенно совершенствующееся сочетание силы и упругости. Любимцы фортуны подобны гусиному перу, готовому к социальным целям после небольшой обработки и полировки. Основную часть общества приходится формировать из более грубых и жестких материалов — преобразовывать, сваривать и закаливать до податливости. Нравы великой британской семьи определенно улучшились под воздействием культуры — «emollit mores»: да не будет никогда ослаблено стойкое самоуважение этой расы!

Змеи и заклинатели змей. (Из Bentley's Miscellany.)

В настоящее время в Лондонском зоологическом саду находятся два араба, которые исключительно искусны в том, что называется «заклинанием змей». В нашей стране, к счастью для нас, мы мало знакомы на практике с ядовитыми змеями, и здесь нет простора для развития врожденного мастерства в упомянутом искусстве; поэтому визит этих чужеземцев интересен тем, что дает возможность увидеть подвиги, которые до сих пор были известны нам только по описаниям. Мы предлагаем, следовательно, рассказать о том, как они действуют.

Посетители Зоологического сада заметят по правую руку, пройдя через туннель и поднявшись по склону за ним, аккуратное деревянное здание в швейцарском стиле. Это дом рептилий, и пока наши читатели направляются к нему, мы опишем выступление заклинателей змей.

Их зовут Джубар-Абу-Хайджаб и Мохаммед-Абу-Мерван. Первый — старик, весьма прославленный на своей родине своим мастерством. Когда французы оккупировали Египет, он собирал змей для их натуралистов и был вызван в Каир для выступления перед генералом Бонапартом. Он описал нам генерала как человека среднего роста, очень бледного, с красивыми чертами лица и необычайно проницательным взглядом. Наполеон с большим интересом наблюдал за его действиями, задавал много вопросов и отпустил его с щедрым «бакшишем». Джубар обычно одет в грубый свободный бернус из коричневого сукна, с красной шапочкой на голове.

Дар, или ремесло, заклинания змей передается в определенных семьях из поколения в поколение; а Мохаммед, бойкий и активный юноша, — зять старика, хотя ему еще нет и шестнадцати лет. Он настоящий Адонис в одежде: носит щегольскую, богато расшитую темно-зеленую куртку, накинутую — на гусарский манер — на правое плечо, белый свободный жилет, широкие белые шаровары, завязанные у колен, алые чулки и туфли, а на голове феску или красную шапочку с синей кисточкой необычайно большого размера. В правом ухе у него кольцо, такое большое, что его можно принять за кольцо для занавесок.

Ровно в четыре часа один из смотрителей ставит на платформу деревянный ящик со змеями, а юноша Мохаммед начинает закатывать свои широкие рукава как можно выше, чтобы обнажить руки. Затем он снимает суконную куртку и, открыв ящик, вытаскивает большую очковую змею темно-медного цвета: он держит ее на вытянутой руке за хвост и, позволив ей некоторое время извиваться в воздухе, кладет змею на пол, продолжая держать ее, как было описано. К этому времени кобра уже раздула капюшон, крайне возмущенная таким обращением. Мохаммед щипает и дразнит ее всячески; при каждом щипке кобра бросается на него, но он с большой ловкостью уклоняется от удара. Помучив змею некоторое время, Мохаммед встает и, наступив ногой на хвост, раздражает ее палкой. Кобра извивается и бросается то на палку, то на ноги своего мучителя, то на его руки, и всего этого он избегает с величайшим хладнокровием. Спустя около десяти минут Мохаммед сворачивает кобру кольцами на полу и оставляет ее, а сам подходит к ящику и вытаскивает другую, гораздо более свирепую кобру. Держа ее за хвост, Мохаммед бьет ее открытой ладонью по голове, и змея, совершенно разъяренная, часто хватает его за предплечье. Юноша просто вытирает место укуса и начинает обматывать змею вокруг шеи, как ожерелье. Затем хвост завязывается узлом вокруг головы рептилии, а затем голова и хвост — в двойной узел. Позабавившись так некоторое время, он приказывает змее лежать смирно и вытягивает ее на спине, осторожно поглаживая шею и подбородок. Не знаем, оказывается ли здесь какое-либо месмерическое воздействие, но змея остается лежать на спине совершенно неподвижно, как мертвая. В это время первая кобра остается свернутой кольцами, с поднятой головой, по-видимому, наблюдая за действиями араба. После паузы юноша берет вторую кобру и, поднеся ее к первой, щипает и раздражает обеих, чтобы заставить их драться; более свирепая змея хватает другую за горло, и, обвившись вокруг нее, они катаются по сцене, борясь. Затем Мохаммед оставляет этих змей на попечение Джубара и вытаскивает из ящика третью змею. Ее он сначала завязывает в разнообразные, казалось бы, невозможные узлы, а затем, держа на небольшом расстоянии от своего лица, позволяет змее бросаться на него, каждый раз отстраняясь ровно настолько, чтобы избежать удара. Затем змею помещают ему за пазуху, прямо к коже, и оставляют там, но через некоторое время ее не так-то легко вытащить из теплого убежища. Хвост тянут; но нет! змея обвилась вокруг тела юноши и не выходит. После нескольких безуспешных попыток Мохаммед энергично растирает хвост между ладонями — процесс, который, судя по извиваниям змеи, которые отчетливо видны, совсем не приятен. Наконец Мохаммед вытягивает ее, как говорят моряки, «рука за рукой», и как раз в тот момент, когда голова выскакивает наружу, кобра делает прощальный выпад в лицо своего мучителя, за что получает резкий щелчок по голове, после чего вместе с остальными возвращается в ящик.

Доктор Джон Дэви в своем ценном труде о Цейлоне отрицает, что у демонстрируемых таким образом змей удалены клыки; он утверждает, что единственное используемое «заклинание» — это мужество и уверенность, поскольку туземцы с удивительной ловкостью уклоняются от ударов змеи; добавляя, что они проделывают свои трюки с любой очковой змеей, но ни с какой другой ядовитой змеей.

Чтобы докопаться до истины, мы обратились к первоисточнику, и на наши вопросы Джубар-Абу-Хайджаб ответил совершенно свободно, а Хамет выступил в роли переводчика:

В. Как змей ловят в первый раз?

О. Я беру это тесло (поднимая нечто вроде геологического молотка на длинной рукоятке) и, как только нахожу нору с коброй, выбиваю землю, пока она не покажется или пока до нее нельзя будет добраться; затем я беру палку в правую руку, а левой хватаю змею за хвост и держу на вытянутой руке. Она постоянно пытается укусить, но я отталкиваю ее голову палкой. Проделав это некоторое время, я бросаю ее прямо на землю, все еще держа за хвост; я позволяю ей некоторое время поднимать голову и пытаться укусить, чтобы она научилась нападать, продолжая отгонять ее палкой. Когда это проделано достаточно долго, я подвожу палку к ее голове и плотно прижимаю к земле; затем, взяв тесло и насильно открыв пасть, я выламываю им клыки, тщательно удаляя каждую частицу и особенно выдавливая весь яд и кровь, которые я вытираю, пока они продолжают течь; когда это сделано, змея становится безвредной и готовой к использованию.

В. Кобр ловят обычные фокусники или только потомственные заклинатели змей?

О. Только мы одни осмеливаемся ловить их, и когда фокусникам нужны змеи, они приходят за ними к нам; этим теслом (указывая на молоток) я поймал и удалил клыки у многих тысяч.

В. Используете ли вы для своих представлений каких-либо других змей, кроме кобр?

О. Нет, потому что кобра — единственная, кто будет хорошо драться. Кобра всегда готова дать бой, а другие змеи вялые, только кусаются, и их нельзя обучить для наших представлений.

В. Что делают арабы, если их случайно кусает ядовитая змея?

О. Они немедленно туго перевязывают руку выше раны веревкой и как можно скорее вырезают укушенное место — некоторые прижигают его; затем они сжимают руку по направлению вниз, чтобы выдавить яд, но не отсасывают его, потому что это вредно для рта; однако, несмотря на все это, они иногда умирают.

В. Считаете ли вы возможным демонстрировать кобр без удаления клыков?

О. Безусловно нет, ибо малейшая царапина их смертоносных зубов привела бы к смерти, и не проходит дня, чтобы во время представлений нас не кусали, и никакое мастерство в мире не смогло бы этого предотвратить.

Таковы были подробности, сообщенные нам выдающимся профессором искусства заклинания змей, и поэтому им можно доверять как достоверным; то, как он действовал, а также рассказывал о ловле змей, носило печать истины, и в этом ремесле, безусловно, гораздо меньше таинственности, чем принято было полагать. Способ, которым ловят гадюк в нашей стране, гораздо менее художествен, чем арабский метод. Ловец гадюк вооружается расщепленной палкой и, подкрадываясь к рептилии, когда та греется на солнце, прижимает ее голову к земле расщепом и, схватив за хвост, бросает рептилию в мешок. Поскольку они не удаляют клыки, этих людей часто кусают во время их промысла, но их средство — либо жир гадюк, либо салатное масло, которое они принимают внутрь и применяют наружу после сдавливания раны. Нам не известны достоверные случаи смерти человека от укуса гадюки, но нам довелось несколько лет назад видеть, как ценный пойнтер был убит ею. Мы охотились в сухой каменистой местности, когда внезапно собака, бежавшая под живой изгородью, взвизгнула и подпрыгнула, а затем, прихрамывая, подошла к нам с выражением величайшей боли на морде; большая гадюка была замечена ускользающей в изгородь. Два маленьких пятнышка крови на внутренней стороне левой передней лапы, близко к туловищу собаки, отмечали место укуса; мы сделали все возможное, чтобы выдавить яд. Конечность быстро начала опухать, и собака легла, скуля и не в силах идти. С некоторым трудом нам удалось донести бедное животное до ближайшего коттеджа, но было слишком поздно. Несмотря на масло и другие средства, тело опухало все больше и больше, и она умерла в судорогах часа через два после получения травмы.

Дом рептилий обустроен с большим вниманием к безопасности и элегантности дизайна; вдоль левой стороны расположены просторные клетки, выкрашенные под красное дерево и закрытые зеркальным стеклом. Они вентилируются перфорированными цинковыми пластинами сверху и обогреваются трубами с горячей водой снизу. Дно клеток усыпано песком и гравием, а в тех, где содержатся крупные змеи, закреплены прочные древесные ветви. Преимущество фасадов из зеркального стекла очевидно, так как каждое движение рептилий отчетливо видно, в то время как его большая прочность удерживает их в полной безопасности. Каждая клетка, кроме того, снабжена поилкой с водой.

За исключением тех случаев, когда их пробуждает голод, змеи обычно находятся в состоянии оцепенения в течение дня, но с наступлением ночи они, подобно другим диким обитателям леса, приходят в активность. В естественных условиях удавы тогда лежат в засаде, обвившись вокруг ветвей деревьев, готовые прыгнуть на антилоп и другую добычу, когда те проходят через лиственные просеки; а змеи поменьше бесшумно скользят с ветки на ветку в поисках птиц, которыми питаются. Поскольку у нас была возможность увидеть дом рептилий ночью, мы опишем эту странную сцену.

Около десяти часов вечера прошлой весной, в компании двух выдающихся натуралистов, мы вошли в это помещение. Маленький фонарь был нашим единственным источником света, и его слабое освещение придавало сцене перед нами жуткий характер. Прозрачное зеркальное стекло, закрывающее клетки, было невидимо, и трудно было поверить, что чудовища находятся в неволе, а зрители в безопасности. Те, кто видел удавов и питонов, гремучих змей и кобр только лениво свисающими гирляндами с развилок деревьев в вольерах или вяло свернутыми в клубок, не могут составить никакого представления о внешнем виде и действиях этих же существ ночью. Огромные удавы и питоны гонялись друг за другом во всех направлениях, проносясь по вольерам с быстротой молнии, иногда цепляясь огромными кольцами за ветви, то переплетаясь друг с другом в массивные складки, затем, разделяясь, они проносились над и под ветвями, шипя и хлеща хвостами в отвратительной игре. Время от времени, испытывая жажду от своих усилий, они подходили к поилкам с водой и жадно пили, лакая ее раздвоенными языками. Когда наши глаза привыкли к темноте, мы стали лучше различать предметы, и на самой верхней ветке дерева в вольере самой большой змеи мы заметили голубя, спокойно дремлющего, по-видимому, равнодушного как к суматохе, происходящей вокруг, так и к близости чудовища, чьей трапезой он вскоре должен был стать. В вольере одной из змей поменьше была маленькая мышь, чьи вздымающиеся бока и быстро бьющееся сердце показывали, что ей, по крайней мере, не нравится ее компания. Говорят, что нужда знакомит нас со странными соседями по постели, но зла должна быть звезда той мыши или голубя, чья участь — быть товарищем и добычей змеи!

Не так давно в садах произошел любопытный случай, показывающий, что мышь порой берет верх. В садах родился выводок гремучих змей — любопытные маленькие активные существа без погремушек, прячущиеся под камнями или сворачивающиеся в сложные узлы, с их сгрудившимися головами, напоминающими локоны Медузы. Случилось так, что в клетку к мамаше на завтрак положили мышь, но она, не будучи голодной, не обратила на нее внимания. Бедная мышь постепенно привыкла к своим странным спутницам и, по-видимому, была прижата голодом, ибо она действительно обгрызла большую часть челюсти одной из маленьких гремучих змей, так что та умерла! Возможно, это первый случай такого поворота событий. Этим был доказан интересный факт, а именно, что эти рептилии в молодом возрасте совершенно беззащитны и не приобретают ни способности причинять вред другим, ни умения пользоваться своими погремушками до достижения подросткового возраста.

В то время как мы наблюдали за этими существами, были слышны всякие странные звуки; слышалось странное царапанье по стеклу; это была плотоядная ящерица, пытавшаяся сообщить нам, что у нее сегодня постный день, вопреки ее желанию. Резкое шипение заставляло нас вздрогнуть с другой стороны, и мы невольно отступали, когда фонарь выхватывал раздутый капюшон и угрожающие действия разъяренной кобры. Затем гремучая змея, обидевшись и зазвучав тревогу, делала выпад в сторону стекла, предназначенный для нашей персоны. Пристальный взгляд блестящих глаз огромных питонов был скорее завораживающим, чем приятным, а сцена в целом — скорее волнующей, чем приятной. Каждый из зрителей невольно наклонялся, чтобы убедиться, что его брюки хорошо заправлены; и, словно наши нервы шутили, время от времени ощущалось странное чувство, напоминающее обвивание маленькой змеи вокруг ног. Прямо перед выходом из дома большой жук-носорог, влетевший на свет, с силой ударился о наше правое ухо; мы действительно испугались, ибо в тот момент нам показалось, что это какой-то член «Счастливого семейства» вокруг нас оказал нам знак своего внимания.

При кормлении крупных змей, удавов и питонов, требуется некоторая осторожность, чтобы не произошло такого несчастного случая, какой случился несколько лет назад с мистером Копсом из Львиного управления в Тауэре. Мистер Копс подносил птицу к голове самой большой из пяти змей, которые там тогда содержались; змея меняла кожу и, следовательно, была почти слепа (ибо кожа глаза меняется вместе с остальной), поэтому она бросилась на птицу, но промахнулась и схватила смотрителя за большой палец левой руки, мгновенно обвившись вокруг его руки и шеи и закрепившись хвостом за один из столбов своей клетки, тем самым придав себе большую силу. Мистер Копс, который был один, не потерял присутствия духа и немедленно попытался освободиться от мощного сжатия, пытаясь добраться до головы змеи; но змея так запуталась вокруг собственной головы, что мистер Копс не мог до нее дотянуться, и бросился на пол, чтобы с большим успехом бороться со своим грозным противником, когда, к счастью, вошли два других смотрителя и бросились на помощь. Борьба даже тогда была тяжелой, но в конце концов им удалось сломать зубы змеи и освободить мистера Копса из опасного положения; из большого пальца были извлечены два сломанных зуба; раны вскоре зажили, и никаких дальнейших последствий не последовало. Еще более суровой была схватка, произошедшая с негром-пастухом, принадлежавшим мистеру Абсону, много лет бывшему губернатором форта Уильям на побережье Африки. Этот человек был схвачен огромным питоном, когда проходил через лес. Змея вонзила клыки ему в бедро, но, пытаясь обвиться вокруг его тела, к счастью, запуталась в дереве, и человек, таким образом спасенный от состояния сжатия, которое мгновенно лишило бы его сил, имел достаточно присутствия духа, чтобы большим ножом, который он носил с собой, нанести глубокие раны в шею и горло своего противника, тем самым убив его и освободившись из своего ужасного положения. Однако он никогда после этого не восстановил подвижность конечности, которая получила значительные повреждения от клыков и самой силы челюстей, и много лет хромал по форту, будучи живым примером доблести этих страшных змей.

Следует заметить, что настоящие удавы (Boas) ограничены Америкой, а название «питон» дается крупным змеям Африки и Индии. Плиний рассказывает, что армия Регула была встревожена огромной змеей длиной сто двадцать три фута. Это сообщение сомнительно; но существует хорошо подтвержденный случай уничтожения змеи длиной более шестидесяти двух футов, когда она обвивалась вокруг тела человека. Змей в садах обычно можно найти свернутыми и переплетенными вместе в большие клубки, вероятно, ради тепла. Доктор Карпентер знал случай, когда в старой известковой печи было найдено не менее тысячи трехсот наших английских безвредных змей! Битву, которая последовала, легче вообразить, чем описать.

Кобры, гадюки-африканки и некоторые другие крайне ядовитые змеи в основном встречаются в скалистых и песчаных местах, и они очень опасны. Мистер Гулд, выдающийся орнитолог, едва избежал смерти, находясь во внутренних районах Австралии: в тех засушливых пустынях водится змея, чей укус смертелен за невероятно короткое время, и она бросается на объект с большой силой. Мистер Гулд немного опередил свою группу, когда внезапно туземец, который был с ним, закричал: «О, господин! там большая змея!» Мистер Гулд вздрогнул и, попав ногой в яму, чуть не упал на землю. В тот же миг змея совершила прыжок, и если бы не его спотыкание, она ударила бы его в лицо; как бы то ни было, она пролетела над его головой и была застрелена, прежде чем успела причинить дальнейший вред. Это была большая змея самого ядовитого вида, и туземцы собрались вокруг охотника, тревожно спрашивая, не укусила ли она его? Узнав, что нет, все сказали, что думали, что он «готов к смерти», когда увидели, как рептилия прыгает.

Выражение «жалить», неоднократно используемое Шекспиром применительно к змеям, совершенно неверно; язык не имеет никакого отношения к причинению вреда. Змеи кусают, и разница между безвредными и ядовитыми змеями в целом заключается просто в следующем: пасти безвредных змей и всего племени удавов снабжены острыми зубами, но не клыками; их укус, следовательно, безвреден; ядовитые змеи, с другой стороны, имеют два ядовитых клыка, прикрепленных к верхней челюсти, которые лежат плашмя на нёбе, когда не используются, и скрыты складкой кожи. В каждом клыке есть трубка, которая открывается возле кончика зуба щелью; когда существо раздражено, клыки немедленно выпрямляются. Ядовитый мешок расположен под мышцами, которые воздействуют на нижнюю челюсть, так что когда клыки вонзаются в жертву, яд впрыскивается с большой силой в самое дно раны.

Но как удавы проглатывают коз, антилоп и других крупных животных целиком? Процесс очень прост; нижняя челюсть не соединена с верхней, а подвешена к длинной стеблевидной кости, на которой она подвижна, и эта кость прикреплена к черепу только связками, способными к необычайному растяжению. Процесс, с помощью которого эти змеи захватывают и проглатывают свою добычу, был так графично описан во втором томе «Зоологического журнала» очень способным натуралистом и изящным писателем У. Дж. Бродерипом, эсквайром, членом Королевского общества, что мы перепишем его, будучи в состоянии, на основании частых наглядных демонстраций, поручиться за его точность. В клетку к удаву большого размера был помещен крупный кролик: «Змея в мгновение ока оказалась внизу и неподвижна. Там он лежал, как бревно, без единого признака жизни, за исключением того, что сверкало в маленьком ярком глазу, мерцающем в его приплюснутой голове. Кролик, казалось, не обращал на него внимания, но вскоре начал ходить по клетке. Змея внезапно, но почти незаметно, повернула голову в соответствии с движениями кролика, как будто чтобы удержать объект в поле зрения. Наконец кролик, совершенно не осознавая своего положения, приблизился к затаившейся голове. Змея бросилась на него, как молния. Раздался удар — крик — и мгновенно жертва оказалась заперта в кольцах змеи. Это было сделано почти слишком быстро для глаза; в один миг змея была неподвижна — в следующий она была одним клубком колец вокруг своей добычи. Он схватил кролика за шею прямо под ухом и, очевидно, оказывал сильнейшее давление вокруг грудной клетки четвероногого; тем самым предотвращая расширение грудной клетки и в то же время лишая передние конечности движения. Кролик больше не кричал после первого захвата; он лежал с вытянутыми задними лапами, все еще тяжело дыша, что было видно по движению его боков. Вскоре он сделал одну отчаянную попытку вырваться задними лапами; но змея осторожно наложила еще одно кольцо с такой ловкостью, что полностью сковала нижние конечности, и примерно через восемь минут кролик был совершенно мертв. Затем змея постепенно и осторожно развернулась и, обнаружив, что жертва не шевелится, открыла пасть, ослабила хватку и поместила свою голову напротив передней части кролика. Удав, как я заметил, обычно начинает с головы; но в этом случае змея, начав с передних лап, дольше обычного проглатывала свою добычу, и из-за трудностей, вызванных неудобным положением кролика, выделение смазывающей слизи было чрезмерным. Змея сначала взяла передние лапы в пасть; затем она обвилась вокруг кролика и, казалось, вытягивала мертвое тело через свои складки; затем она начала расширять челюсти и, крепко удерживая кролика в кольце как точку опоры, по-видимому, периодически напрягала все свои передние мышцы, проталкивая свои растянутые челюсти и смазанные пасть и горло, сначала против, а вскоре после этого постепенно на и поверх своей добычи. Когда добыча была полностью поглощена, змея лежала несколько мгновений со своими вывихнутыми челюстями, все еще капающими слизью, которая смазывала части, и в это время он выглядел вполне достаточно отвратительно. Затем он вытянул шею, и в тот же момент мышцы, казалось, протолкнули добычу дальше вниз. После нескольких попыток вернуть части на место челюсти выглядели почти так же, как до чудовищной трапезы».

Волшебный лабиринт. (Из ежемесячного журнала Колберна.)

Немцев называют философским и проницательным народом, с сильной склонностью к метафизике и мистицизму. Они, безусловно, leichtgläubiges Volk (легковерный народ), но, несмотря на это, прилежны и настойчивы в своих поисках истины. Не знаю, откуда это берется — от темперамента, климата или окружения, — но совершенно очевидно, что значительная часть их исследований является заумной, неудовлетворительной и неспособной быть обращенной на какую-либо практическую или полезную пользу. Они размышляют о вещах, которые их не касаются; они пытаются проникнуть в тайны, лежащие за пределами человеческого познания. Непостижимым указом Провидения было предрешено, что есть вещи, которые человек не должен знать; но они попытались отодвинуть завесу, которую Он поставил в качестве защиты для этих секретов, и смутили человечество рассказом о своих открытиях и домыслах. Они претендовали на знание невидимого мира и заняли позицию, едва ли защитимую весом аргументов, приводимых в ее защиту. Что смущало умы самых эрудированных и настойчивых людей, я не берусь решать. Случаи появления людей после их кончины, возможно, имели или не имели места; могут, насколько мне известно, быть веские основания для веры в приметы, предостережения, призраков, ясновидение, наряду со многими другими описаниями сверхъестественных явлений. Я не пытаюсь спорить по этому поводу. Человеческий разум сильно окрашен суевериями; это чувство, общее для всех народов и эпох. Мы находим его существующим как среди дикарей, так и среди людей утонченных; мы читаем о нем во времена античности, так же как и в современные и более просвещенные периоды. Эта универсальность свидетельствует о том, что чувство это инстинктивно, и является аргументом в пользу явлений, которые многие признают и подтверждают, что были их свидетелями.

Я унаследовал многие особенности моих соотечественников. Я тоже испытывал тот глубокий и поглощающий интерес ко всему, что относится к сверхъестественному. Эта страсть была привита мне в очень раннем возрасте старой женщиной, которая жила у нас в качестве няни. Я буду помнить ее, пока жив, ибо на ее счет можно отнести очень большую часть моих страданий. Она была превосходной рассказчицей. Не знаю, сама ли она их придумывала, но у нее всегда был обильный запас. Моя семья в то время проживала в Берлине, где я, собственно, и родился. Эта старуха, когда укладывала меня и мою сестру спать по вечерам, часами не давала нам уснуть, рассказывая истории, которые всегда были интересны, а иногда и очень страшны. Наши родители не знали об этом, иначе они никогда не позволили бы ей рассказывать их нам. Долгими зимними ночами, когда в четыре часа становилось совсем темно, она подвигала свой стул к печке, а мы собирались вокруг нее и слушали ее удивительные истории. Много раз мои конечности дрожали, много раз я бледнел как смерть и в страхе прижимался к ней, сидя и слушая ее рассказы жадным ухом. Столь сильное воздействие они производили, что я не смел оставаться один. Даже при ярком дневном свете, когда солнце ярко светило в каждую комнату, я боялся подниматься наверх один; и я стал настолько пуглив, что малейший шум мгновенно пугал меня. Эта старуха принесла несчастье и опустошение в наш дом; она разрушила самые заветные надежды и бросила темную и мрачную тень на самые яркие и веселые места. Часто, очень часто я желал, чтобы ее убрали раньше; но, увы! было суждено иначе. Она притворялась, что очень любит нас, и наши родители никогда не подозревали об опасности, позволяя ей оставаться под их крышей. Мы были так восхищены и очарованы ее рассказами, что беспрекословно слушались ее во всем; но она взяла с нас строгий наказ, чтобы мы не сообщали ни отцу, ни матери о их характере. Если мы когда-либо пугались, мы всегда приписывали это какой-то другой, а не истинной причине; поэтому вред, который она причиняла семье, оставался незамеченным. Иногда мне казалось, что ею двигало чувство мести за какую-то мнимую обиду, нанесенную ей, и что она давно замышляла несчастье, в которое в конечном итоге погрузила моих несчастных родителей и которое обоих свело в преждевременную могилу.

Я вкратце изложу причину горестной перемены в нашем домашнем счастье. Моя сестра была на год или два моложе меня и в то время, о котором я говорю, ей было около семи лет. Она всегда была веселым, резвым ребенком, пока в семью не ввели эту старуху, а затем она стала серьезной, пугливой и замкнутой; она потеряла всю ту живость характера, ту радость сердца, которые были ей свойственны прежде. Мне кажется, я вижу ее сейчас такой, какой она была тогда — розовощекое, светловолосое маленькое создание с мягкими голубыми глазами, которые искрились оживлением, ртом, сложенным в приятнейшую улыбку, и изысканно очерченными носом и подбородком. Моя сестра, как я уже сказал, сильно изменилась после того, как старуха стала членом семьи. Она потеряла свежесть лица, яркий блеск глаз и часто была подавлена и задумчива. Однажды ночью (я содрогаюсь даже сейчас, когда думаю об этом), злая старая ведьма рассказала нам, как обычно, одну из своих страшных историй, которая нас чрезвычайно напугала. Она касалась нашего собственного дома, который, как она заявила, одно время был населен привидениями, и что призрак был виден несколькими людьми, живущими до сих пор. Он являлся в виде дамы, одетой в зеленое шелковое платье, черную бархатную шляпку с черными перьями. Закончив свой рассказ, под тем или иным предлогом она покинула комнату, хотя мы оба настойчиво умоляли ее остаться; ибо мы были очень напуганы и дрожали всем телом. Она, однако, не вняла нашей просьбе, но сказала, что вернется через несколько минут. На столе стояла свеча, но она уже догорела до самого основания и быстро гасла. Прошло минут десять или пятнадцать, и дверь спальни тихо отворилась. Моя рука дрожит, и плоть, кажется, ползает по моим костям, когда я вспоминаю тот ужасный момент моего прошлого существования. Дверь открылась, и в комнату скользнула фигура. Казалось, она двигалась по воздуху, ибо мы не слышали ее шагов. При слабом и болезненном свете догорающей свечи мы внимательно рассмотрели облик нашей необычайной посетительницы. На ней было зеленое платье, черная шляпка с перьями, и, одним словом, она в точности соответствовала облику призрака, описанного злой старой няней. Моя сестра истерически закричала, а я упал в обморок. Домашние были встревожены, и через несколько минут слуги и наши родители были у постели. Старуха была среди них. Я описал, насколько мог, то, что произошло; и мои родители, не колеблясь ни секунды, возложили вину за таинственное посещение на старуху; но она решительно все отрицала. Мое убеждение, однако, до сего дня состоит в том, что она была причастна к этому. Моя любимая сестра стала законченной идиоткой и умерла примерно через два года после той ужасной ночи.

Мои последующие страдания можно проследить до этой женщины, ибо она уже вселила в мой разум любовь к чудесному и сверхъестественному. Я не был удовлетворен, если не читал книги, которые трактовали об этих предметах; и я желал, подобно астрологам древности, читать по звездам и быть наделенным силой составлять гороскопы моих ближних.

Когда мои опекуны направили меня выбрать профессию, я выбрал медицину, как наиболее соответствующую моему вкусу. Соответственно, меня поместили к уважаемому практикующему врачу, а в должное время отправили в колледж, чтобы усовершенствоваться в своей профессии. Я нашел свои занятия сухими и утомительными и был рад отвлечься книгами, более способными заинтересовать меня, чем те, что относились к медицинским предметам.

Я всегда придавал большое значение снам и различным совпадениям, которые так часто случаются с нами в жизни. Я упомяну одно или два обстоятельства, которые произошли примерно в это время и произвели на меня очень сильное впечатление. Мне приснилось однажды ночью, что мой близкий друг, проживавший тогда в Индии, погиб, упав с лошади. Не прошло и нескольких недель, как я получил известие о его смерти, которая произошла именно так, как я описал. Я был настолько поражен этим совпадением, что провел дальнейшее расследование и установил, что он умер в ту же ночь и примерно в тот же час, когда мне приснилось, что произошло это печальное событие. Я много размышлял об этом случае. Возможно ли, спрашивал я себя, чтобы его освобожденный дух имел силу общаться с другими духами, хотя их разделяли тысячи миль? Столь странное событие я не мог приписать простой случайности. Я был убежден, что информация была передана намеренно, хотя способ ее осуществления я не мог постичь.

Обстоятельство, едва ли менее примечательное, произошло со мной всего несколько дней спустя. Я забрел на несколько миль в сельскую местность и, наконец, оказался на возвышенности, откуда открывался вид на живописную деревушку вдали. Хотя я никогда в жизни не был в этой части страны, сцена не была для меня новой. Я видел ее раньше. Каждый объект был совершенно знаком. Мельница с вращающимся колесом — аккуратные коттеджи с маленькими садиками перед ними — и маленький ручей, который тихо струился мимо.