«Ежемесячный журнал Харпера, № XXVII, август 1852 г., том V»

Сквайр посмотрел на Одли с удивлением, которое вырвалось из его более поглощающих эмоций. «Счастливее! Почему, все дела у тебя процветали; и ты достаточно богат сейчас; и — ты качаешь головой. Брат, неужели возможно! тебе нужны деньги? Пф, не принять денег от сына своей матери! — чепуха». Вышел бумажник сквайра. Одли мягко отодвинул его.

«Нет, — сказал он, — у меня достаточно для себя; но раз ты ищешь и говоришь со мной так ласково, я попрошу тебя об одном одолжении. Если я умрею раньше, чем смогу обеспечить родственника моей жены, Рэндала Лесли, как я хотел бы, позаботишься ли ты о его состоянии, насколько сможешь, без ущерба для других — для твоего собственного сына?»

«Мой сын! Он обеспечен. У него есть поместье Казино — пусть оно принесет ему много пользы. Ты затронул самый вопрос, который привел меня сюда. Этот мальчик, Рэндал Лесли, кажется похвальным парнем и имеет кровь Хэзелдинов в своих жилах. Ты взял его к себе, потому что он связан с твоей покойной женой. Почему бы и мне не взять его к себе, когда его бабушка была Хэзелдин? Я хотел спросить тебя, что ты собираешься сделать для него; ибо если ты не собирался обеспечивать его, то я буду, как того требует долг. Так что твоя просьба пришла в нужное время; я думаю изменить свое завещание. Я могу включить его в майорат, помимо солидного наследства. Ты уверен, что он хороший парень — и это порадует и тебя, Одли?»

«Но не за счет твоего сына. И постой, Уильям — что касается этого глупого брака с мадам ди Негра, кто сказал тебе, что Фрэнк собирается сделать такой шаг?»

«Он сказал мне сам; но это не важно. Рэндал и я оба сделали все, что могли, чтобы отговорить его; и Рэндал посоветовал мне прийти к тебе».

«Он поступил великодушно, наш родственник Рэндал — я рад это слышать», — сказал Одли, его лоб несколько прояснился. — «У меня нет влияния на эту леди; но, по крайней мере, я могу дать ей совет. Не считай брак решенным делом только потому, что молодой человек этого желает. Юность всегда горяча и опрометчива».

«Твоя юность никогда не была такой, — парировал сквайр прямо. — Ты женился достаточно хорошо, я уверен. Я скажу одну вещь о тебе: ты был, на мой вкус, плохим политиком — прошу прощения — но ты всегда был джентльменом. Ты бы никогда не опозорил свою семью и не женился на...»

«Тише!» — прервал Эгертон мягко. — «Не делай дела хуже, чем они есть. Мадам ди Негра знатного рода в своей стране; и если скандал...»

«Скандал!» — крикнул сквайр, съеживаясь и бледнея. — «Ты говоришь о жене Хэзелдина? По крайней мере, она никогда не будет сидеть у очага, у которого сейчас сидит его мать; и что бы я ни сделал для Фрэнка, ее дети не будут наследниками. Никакая дворняжка не будет жить в английском Хэзелдине. Очень благодарен тебе, Одли, за твое доброе чувство — рад был тебя видеть; и послушай, ты напугал меня этим покачиванием головы, когда я говорил о твоем богатстве; и, судя по тому, что ты говоришь о перспективах Рэндала, я догадываюсь, что вы, лондонские джентльмены, не так бережливы, как мы. Ты должен позволить мне говорить. Я говорю снова, что у меня есть несколько тысяч, вполне к твоим услугам. И хотя ты не Хэзелдин, все же ты сын моей матери; и теперь, когда я собираюсь изменить свое завещание, я могу так же хорошо вписать имя Эгертона, как и Лесли. Ободрись, ободрись; ты моложе меня, и у тебя нет ребенка; так что ты проживешь дольше, чем я».

«Мой дорогой брат, — ответил Одли, — поверь мне, я никогда не доживу до того, чтобы нуждаться в твоей помощи. А что касается Лесли, добавь к 5000 фунтов, которые я намерен дать ему, равную сумму в своем завещании, и я почувствую, что он получил справедливость».

Заметив, что сквайр, хотя и слушал внимательно, не дал быстрого ответа, Одли снова перевел тему на Фрэнка; и с ловкостью человека мира, подкрепленной сердечным сочувствием к горю брата, он так хорошо защищал хромое дело Фрэнка, так мягко убеждал в мудрости терпения и отсрочки, и в обращении к сыновнему чувству, а не к прибеганию к отцовским угрозам, что сквайр смягчился вопреки самому себе и покинул дом брата гораздо менее сердитым и менее скорбным человеком.

Мистер Хэзелдин был еще на площади, когда наткнулся на самого Рэндала, который шел с темноволосым, эффектным джентльменом к дому Эгертона. Рэндал и джентльмен обменялись быстрым шепотом, и первый воскликнул:

«Что, мистер Хэзелдин, вы только что покинули дом вашего брата? Неужели возможно?»

«Почему, вы посоветовали мне пойти туда, и я пошел. Я едва знал, что делаю. Я очень рад, что пошел. К черту политику! к черту земельные интересы! что мне теперь до того или другого?»

«Потерпели неудачу с мадам ди Негра?» — спросил Рэндал, отводя сквайра в сторону.

«Никогда не говори о ней снова!» — крикнул сквайр яростно. — «А что касается этого неблагодарного мальчика — но я не намерен вести себя с ним сурово — у него будет достаточно денег, чтобы содержать ее, если он хочет — удержать ее от прихода ко мне — удержать его тоже от расчета на мою смерть и заимствования под наследство в Казино — ибо он сделает это следующим — нет, я надеюсь, я ошибаюсь в нем; я был слишком хорошим отцом, чтобы он рассчитывал на мою смерть уже сейчас. В конце концов, — продолжал сквайр, начиная расслабляться, — как говорит Одли, брак еще не заключен; и если женщина поймала его, он молод, и его сердце теплое. Успокойся, мой мальчик. Я не забываю, как любезно ты принял его сторону; и прежде чем я сделаю что-то опрометчивое, я, по крайней мере, посоветуюсь с его бедной матерью».

Рэндал закусил бледную губу, и минутное облако разочарования прошло по его лицу.

«Правда, сэр, — сказал он мягко, — правда, вы не должны быть опрометчивы. Действительно, я думал о вас и бедном дорогом Фрэнке в тот самый момент, когда встретил вас. Мне пришло в голову, не могли бы мы сделать сами затруднения Фрэнка причиной, чтобы побудить мадам ди Негра отказать ему; и я был на пути к мистеру Эгертону, чтобы спросить его мнение, в компании с джентльменом вон там».

«Джентльмен вон там? Почему он должен совать свой длинный нос в мои семейные дела? Кто, черт возьми, он такой?»

«Не спрашивайте, сэр. Пожалуйста, позвольте мне действовать».

Но сквайр продолжал коситься на темноволосого персонажа, таким образом втиснутого между ним и его сыном, который терпеливо ждал в нескольких ярдах позади, небрежно поправляя камелию в петлице.

«Он выглядит очень чужеземно. Он тоже иностранец?» — спросил сквайр наконец.

«Нет, не совсем. Однако он знает все о затруднениях Фрэнка; и...»

«Затруднения! что, долг, который он заплатил за ту женщину? Как он достал деньги?»

«Я не знаю, — ответил Рэндал, — и это причина, по которой я попросил барона Леви сопровождать меня к Эгертону, чтобы он мог объяснить наедине то, что у меня нет причин...»

«Барон Леви!» — прервал сквайр. — «Леви, Леви — я слышал о Леви, который почти разорил моего соседа, Торнхилла — ростовщик. Черт возьми! это тот человек, который знает дела моего сына? Я скоро узнаю, сэр».

Рэндал схватил сквайра за руку: «Стоп, стоп; если вы действительно настаиваете на том, чтобы узнать больше о долгах Фрэнка, вы не должны обращаться к барону Леви напрямую, как отец Фрэнка; он не ответит вам. Но если я представлю вас ему как простого знакомого, и переведу разговор, как бы небрежно, на Фрэнка — почему, поскольку в лондонском мире такие дела никогда не держатся в секрете, кроме как от родителей молодых людей — я не сомневаюсь, он будет говорить открыто».

«Управляйте этим, как хотите», — сказал сквайр.

Рэндал взял мистера Хэзелдина под руку и присоединился к Леви — «Друг мой из деревни, барон». Леви глубоко поклонился, и трое медленно пошли дальше.

«Кстати, — сказал Рэндал, значительно нажимая на руку Леви, — мой друг приехал в город по несколько неприятному делу урегулирования долгов другого — молодого человека из высшего общества — своего родственника. Никто, сэр (поворачиваясь к сквайру), не мог бы так умело помочь вам в таких делах, как барон Леви».

Барон (скромно и с морализаторским видом). — «У меня есть некоторый опыт в таких делах, и я считаю своим долгом помогать родителям и родственникам молодых людей, которые из-за отсутствия размышления часто губят себя на всю жизнь. Надеюсь, молодой джентльмен, о котором идет речь, не в руках евреев?»

Рэндал. — «Христиане так же любят хорошие проценты за свои деньги, как и евреи».

Барон. — «Согласен, но у них не всегда так много денег в долг. Первое, сэр (обращаясь к сквайру) — первое, что вам нужно сделать, это выкупить такие векселя и долговые расписки вашего родственника, которые могут быть на рынке. Без сомнения, мы можем получить их по дешевке, если только молодой человек не наследник какой-то собственности, которая скоро может стать его в порядке вещей».

Рэндал. — «Не скоро — упаси Боже! Его отец все еще молодой человек — здоровый, крепкий человек», — тяжело опираясь на руку Леви; «а что касается обязательств под наследство...»

Барон. — «Обязательства под наследство под надежное обеспечение стоят дороже при выкупе, как бы здоров ни был препятствующий родственник».

Рэндал. — «Я надеюсь, что не так много сыновей, которые могут рассчитывать, с холодным расчетом, на смерть своих отцов».

Барон. — «Ха, ха — он молод, наш друг, Рэндал; э, сэр?»

Рэндал. — «Ну, я не более щепетилен, чем другие, смею сказать: и я часто был сильно стеснен в деньгах, но я бы пошел босиком, чем давать обеспечение на могиле отца! Я не могу представить ничего более способного разрушить естественное чувство, ни привить неблагодарность и предательство всему характеру, чем сжимать руку родителя и рассчитывать, когда эта рука может стать пылью — чем сидеть с незнакомцами и сводить его жизнь к мере страховой таблицы — чем чувствовать, как трудности собираются вокруг тебя, и бормотать на модном сленге: «Но все будет хорошо, если бы только губернатор умер». И тот, кто привык к облегчению обязательств под наследство, должен постепенно ожесточить свой ум ко всему этому».

Сквайр тяжело застонал; и если бы Рэндал продолжил еще одну фразу в том же духе, сквайр заплакал бы в голос. «Но, — продолжал Рэндал, меняя тон голоса, — я думаю, что наш молодой друг, о котором мы говорили только что, Леви, прежде чем этот джентльмен присоединился к нам, имеет то же мнение, что и я, на этот счет. Он может принимать векселя, но он никогда не подписал бы обязательства под наследство».

Барон (который с понятливой покорностью управляемого скакуна прикосновению руки всадника понял и выполнил каждый быстрый знак Рэндала). — «Пф! молодой человек, о котором мы говорим? Чепуха. Он не был бы так глуп, чтобы давать в пять раз больше процентов, чем мог бы иначе. Не подписывать обязательства под наследство! Конечно, он подписал одно».

Рэндал. — «Тсс — вы ошибаетесь, вы ошибаетесь».

Сквайр (оставляя руку Рэндала и хватая Леви). — «Вы говорили о Фрэнке Хэзелдине?»

Барон. — «Мой дорогой сэр, извините меня; я никогда не упоминаю имен перед незнакомцами».

Сквайр. — «Снова незнакомцы! Человек, я отец мальчика! Говорите, сэр», — и его рука сжалась на руке Леви с силой железных тисков.

Барон. — «Осторожно; вы делаете мне больно, сэр; но я извиняю ваши чувства. Рэндал, вы виноваты в том, что втянули меня в эту нескромность; но я прошу заверить мистера Хэзелдина, что хотя его сын был немного расточителен...»

Рэндал. — «В основном из-за искусства падшей женщины».

Барон. — «Падшей женщины; все же он проявил больше благоразумия, чем вы могли бы предположить; и это самое обязательство под наследство — доказательство этого. Простой акт такого рода позволил ему погасить векселя, которые тянулись до тех пор, пока они не разорили бы даже поместье Хэзелдинов; тогда как обременение на реверсию Казино...»

Сквайр. — «Он сделал это тогда? Он подписал обязательство под наследство?»

Рэндал. — «Нет, нет; Леви должен ошибаться».

Барон. — «Мой дорогой Лесли, человек возраста мистера Хэзелдина не может иметь ваших романтических мальчишеских представлений. Он должен признать, что Фрэнк поступил в этом как парень с умом — очень хорошая голова для бизнеса у моего молодого друга Фрэнка! И лучшее, что может сделать мистер Хэзелдин, это тихо выкупить обязательство под наследство, и таким образом он поставит своего сына отныне в свою власть».

Сквайр. — «Могу ли я увидеть документ своими собственными глазами?»

Барон. — «Конечно, иначе как вы могли бы быть побуждены выкупить его? Но при одном условии; вы не должны предавать меня своему сыну. И, действительно, примите мой совет, и не говорите ему ни слова по этому вопросу».

Сквайр. — «Дайте мне увидеть его, дайте мне увидеть его своими собственными глазами. Его мать иначе никогда не поверит — и я тоже».

Барон. — «Я могу зайти к вам сегодня вечером».

Сквайр. — «Сейчас — сейчас».

Барон. — «Вы можете освободить меня, Рэндал; и вы сами можете открыть мистеру Эгертону другое дело, касающееся Лансмера. Нельзя терять времени, чтобы Л'Эстрендж не предложил кандидата».

Рэндал (шепотом). — «Не обращайте на меня внимания. — Это важнее. (Вслух) — Идите с мистером Хэзелдином. Мой дорогой добрый друг (сквайру), не позволяйте этому так сильно вас огорчать. В конце концов, это то, что девять молодых людей из десяти сделали бы в тех же обстоятельствах. И лучше, чтобы вы знали это; вы можете спасти Фрэнка от дальнейшего разорения и предотвратить, возможно, этот самый брак».

«Посмотрим», — воскликнул сквайр поспешно. — «Теперь, мистер Леви, идем».

Леви и сквайр пошли дальше не под руку, а бок о бок. Рэндал направился к дому Эгертона.

«Я рад видеть вас, Лесли, — сказал экс-министр. — Что я слышал? Мой племянник, Фрэнк Хэзелдин, предлагает жениться на мадам ди Негра против согласия своего отца? Как вы могли позволить ему питать идею столь дикую? И как вы никогда не доверили это мне?»

Рэндал. — «Мой дорогой мистер Эгертон, только сегодня я был проинформирован о помолвке Фрэнка. Я уже видел его и увещевал напрасно; до тех пор, хотя я знал, что ваш племянник восхищается мадам ди Негра, я никогда не мог предположить, что он питает серьезное намерение».

Эгертон. — «Я должен верить вам, Рэндал. Я сам увижу мадам ди Негра, хотя у меня нет власти и нет права диктовать ей. У меня мало времени для всех таких частных дел. Роспуск парламента так близок».

Рэндал (глядя вниз). — «Именно по этому предмету я хотел поговорить с вами, сэр. Вы думаете баллотироваться в Лансмере. Что ж, барон Леви предложил мне идею, которую я не мог, конечно, даже одобрить, пока не поговорил с вами. Кажется, что он имеет некоторое знакомство с состоянием партий в этом округе! Он проинформирован, что не только так же легко провести двоих с нашей стороны, как одного; но что это сделало бы ваши выборы еще более безопасными, не бороться в одиночку против двух противников; что если агитировать только за себя, вы не могли бы собрать достаточное количество голосов; что разделенные голоса ушли бы от вас к одному или другому из двух противников; что, одним словом, необходимо соединить вас с коллегой. Если это действительно так, вы, конечно, узнаете лучше всего от своего собственного Комитета; но если они согласятся с мнением, которое сформировал барон Леви — не слишком ли я полагаюсь на вашу доброту — считать возможным, что вы могли бы позволить мне быть вторым кандидатом с вашей стороны? Я не сказал бы этого, если бы Леви не сказал мне, что вы имели некоторое желание видеть меня в Парламенте, среди сторонников вашей политики. И какая другая возможность может представиться? Здесь стоимость проведения двоих была бы едва ли больше, чем стоимость проведения одного. И Леви говорит, партия подписалась бы на мои выборы; вы, конечно, отказались бы от всей такой помощи для своих собственных; и действительно, с вашим великим именем и интересом лорда Лансмера, там может быть мало сверх строгих юридических расходов».

Пока Рэндал говорил так долго, он тревожно наблюдал за сдержанным, невыразительным лицом своего покровителя.

Эгертон (сухо). — «Я подумаю. Вы можете безопасно оставить в моих руках любое дело, связанное с вашими амбициями и продвижением. Я ранее говорил вам, что считаю своим долгом делать все, что в моих силах, для родственника моей покойной жены — для того, чью карьеру я взялся продвигать — для того, кого честь вынудила разделить мои собственные политические неудачи».

Здесь Эгертон позвонил в колокольчик за своей шляпой и перчатками и, войдя в холл, остановился у уличной двери. Там, маня Рэндала, он сказал медленно: «Вы кажетесь близким с бароном Леви; я предостерегаю вас против него — опасное знакомство, сначала для кошелька, затем для чести».

Рэндал. — «Я знаю это, сэр; и удивлен сам знакомству, которое выросло между нами. Возможно, его причина в его уважении к вам самому».

Эгертон. — «Тьфу».

Рэндал. — «Что бы это ни было, он ухитряется получить странную власть над умом, даже там, где, как в моем случае, у него нет очевидного интереса служить. Как это? Это озадачивает меня!»

Эгертон. — «Что касается его интереса, он наиболее обеспечен там, где он позволяет ему быть наименее очевидным; что касается его власти над умом, это легко объяснимо. Он всегда апеллирует к двум искушениям, сильным у всех людей — Алчности и Амбиции. — Добрый день».

Рэндал. — «Вы идете к мадам ди Негра? Не сопроводить ли мне вас? Возможно, я смогу поддержать ваши собственные увещевания».

Эгертон. — «Нет, я не буду нуждаться в вас».

Рэндал. — «Я надеюсь, я услышу результат вашего интервью? Я чувствую такой большой интерес к нему. Бедный Фрэнк!»

Одли кивнул. «Конечно, конечно».

ГЛАВА XIV.

При входе в гостиную мадам ди Негра тот особый шарм, которым, как всегда считалось, суровый Одли Эджертон обладал в общении с женщинами, должен был заметно поразить того, кто до сих пор видел его главным образом в отношениях с мужчинами, в деловых вопросах жизни. Это был шарм, резко контрастирующий с обычными манерами тех, кого подчеркнуто называют «дамскими угодниками». Никакой искусственной улыбки, никакой условной пустой любезности, никакой легкомысленной болтовни, никакого налета ни неприятной веселости, ни напускного изящества. Шарм заключался в простоте, которая в общении с женщинами проявлялась в большей доброте, чем с мужчинами. Натура Одли, каковы бы ни были ее недостатки и изъяны, была по существу мужской; и именно чувство мужской силы придавало его голосу музыкальность, когда он обращался к прекрасному полу — своего рода снисходительная нежность, которая казалась одинаково лишенной неискренности и самонадеянности.

Фрэнк ушел около получаса назад, и мадам ди Негра едва оправилась от волнения, в которое ее привели оскорбление со стороны отца и мольбы сына.

Эджертон сердечно взял ее безвольную руку и сел рядом с ней.

— Моя дорогая маркиза, — сказал он, — неужели мы станем близкими родственниками? И можете ли вы всерьез помышлять о браке с моим юным племянником Фрэнком Хейзелдином? Вы отворачиваетесь. Ах, мой прекрасный друг, есть только два побуждения для свободной женщины, чтобы отказаться от своей свободы у алтаря. Я говорю «свободной женщины», ибо вдовы свободны, а девушки — нет. Эти побуждения: во-первых, положение в обществе; во-вторых, любовь. Какой из этих мотивов может побудить мадам ди Негра выйти замуж за мистера Фрэнка Хейзелдина?

— Есть и другие мотивы, кроме тех, о которых вы говорите, — потребность в защите, чувство одиночества, проклятие зависимости, благодарность за благородное чувство. Но вы, мужчины, никогда не знаете женщин!

— Соглашусь, что вы правы в этом — мы никогда не знаем; точно так же, как женщины никогда не знают мужчин. И все же каждый пол умудряется обманывать и дурачить другой! Послушайте меня. Я мало знаком со своим племянником, но признаю, что он красивый молодой джентльмен, в которого красивая молодая леди в свои юные годы могла бы влюбиться на балу. Но вы, знавшая высший сорт нашего вида, вы, получавшая поклонение мужчин, чьи мысли и ум оставляют светскую болтовню гостиных бездельников такой бедной и скудной, — вы не можете посмотреть мне в лицо и сказать, что чувствуете к моему племяннику какую-либо страсть, похожую на любовь. А что касается положения, то я должен сообщить вам, что если он женится на вас, то его у него не будет. Он может рискнуть своим наследством. Вы не встретите одобрения со стороны его родителей. Вы будете бедны, но не свободны. Вы не обретете той независимости, к которой стремитесь. Вид пустого, недовольного лица в кресле напротив будет хуже одиночества. А что касается благодарной привязанности, — добавил человек света, — то это вежливый синоним спокойного безразличия.

— Мистер Эджертон, — сказала Беатрис, — люди говорят, что вы сделаны из бронзы. Вы когда-нибудь чувствовали потребность в доме?

— Отвечу вам откровенно, — ответил государственный деятель, — если бы я не чувствовал этого, думаете ли вы, что я был бы и оставался бы до конца безрадостным рабом общественной жизни? Бронзовой, как вы называете мою натуру, она давно бы растаяла, как воск в огне, если бы я сидел сложа руки и мечтал о Доме!

— Но мы, женщины, — ответила Беатрис с пафосом, — не имеем общественной жизни, и мы действительно сидим сложа руки и мечтаем. О, — продолжала она после короткой паузы, крепко сцепив руки, — вы считаете меня мирской, алчной, амбициозной; как иначе сложилась бы моя судьба, если бы я знала дом! Знала того, кого могла бы любить и почитать, знала того, чьи улыбки развили бы добро, которое когда-то было во мне, а страх перед его укоризненным или печальным взглядом исправил бы то, что есть зло.

— И все же, — ответил Одли, — почти все женщины в большом свете имели этот выбор однажды в своей жизни, и почти все его упустили. Как мало женщин вашего круга действительно думают о доме, когда выходят замуж, как мало просят почитать, а не только любить, — и как многие из любого сословия, когда дом был действительно обретен, добровольно теряли его приют; кто-то в пренебрежительной усталости, кто-то из-за минутного сомнения, недоверия, каприза — дикой фантазии, приступа страсти, пустяка, соломинки, мечты! Правда, вы, женщины, всегда мечтательницы. Здравый смысл, обычная земля — выше или ниже вашего понимания.

Оба теперь молчали, Одли первым опомнился, сделав резкое, судорожное движение. — Мы двое, — сказал он, улыбаясь наполовину грустно, наполовину цинично, — мы двое не должны больше тратить время на разговоры о чувствах. Мы оба слишком хорошо знаем, что такое жизнь, какой она стала для нас из-за наших ошибок или наших несчастий. И еще раз я умоляю вас остановиться, прежде чем вы уступите глупому ухаживанию моего глупого племянника. Поверьте, вы либо добьетесь более выгодного предложения, которое стоит принять ради благоразумия, либо, если вам непременно нужно пожертвовать положением и состоянием, вы, с вашей красотой и романтическим сердцем, встретите того, кто, по крайней мере, на прекрасный праздничный сезон (если человеческая любовь не позволяет большего), сможет вознаградить вас за жертву. Фрэнк Хейзелдин никогда не сможет.

Беатрис отвернулась, чтобы скрыть слезы, хлынувшие из ее глаз.

— Обдумайте это хорошенько, — сказал Одли самым мягким тоном своего бархатного голоса. — Помните ли вы, что когда вы впервые приехали в Англию, я сказал вам, что ни брак, ни любовь не имеют для меня притягательности. Мы подружились на этом грубом признании, и поэтому я сейчас говорю с вами как какой-нибудь мудрец древности, мудрый потому, что стоит в стороне и вдали от всех привязанностей и уз, которые сбивают с толку нашу мудрость. Ничто, кроме настоящей любви (как она редка; знало ли ее хоть одно человеческое сердце из миллиона!), ничто, кроме настоящей любви, не может вознаградить нас за потерю свободы, заботы и страхи бедности, холодную жалость мира, который мы оба презираем и уважаем. И все это, и многое другое, последует за шагом, который вы необдуманно сделаете — за неосмотрительным браком.

— Одли Эджертон, — сказала Беатрис, поднимая свои темные, увлажненные глаза, — вы признаете, что настоящая любовь компенсирует неосмотрительный брак. Вы говорите так, будто знали такую любовь — вы! Может ли это быть правдой?

— Настоящая любовь — я думал, что знал ее однажды. Оглядываясь назад с раскаянием, я бы усомнился в этом сейчас, если бы не одно проклятие, которое только настоящая любовь, будучи потерянной, имеет силу оставлять навсегда.

— Что это?

— Пустота здесь, — ответил Эджертон, ударив себя в грудь. — Опустошение! — Прощайте!

Он встал и вышел из комнаты.

— Неужели, — пробормотал Эджертон, продолжая свой путь по улицам, — неужели это так, что по мере приближения к смерти все первые прекрасные чувства юной жизни таинственно возвращаются к нам? Так я слышал или читал, что в какой-то стране древности дети, разбрасывающие цветы, шли перед погребальными носилками.

ГЛАВА XV.

И так Леонард стоял рядом с бренными останками своего друга и наблюдал в невыразимой улыбке смерти последний отблеск, который оставила там душа; и так, спустя некоторое время, он прокрался обратно в соседнюю комнату с шагом, столь бесшумным, как если бы он боялся потревожить мертвых. Утомленный бдением, он не думал о сне. Он сел за маленький столик и, подперев лицо рукой, печально предавался размышлениям. Так проходило время. Он слышал, как часы внизу бьют часы. В доме смерти звук часов становится таким торжественным. Душа, по которой мы скорбим, ушла так далеко за пределы досягаемости времени! Холодный, суеверный трепет постепенно охватил молодого человека. Он вздрогнул и поднял глаза, вздрогнув, наполовину презрительно, наполовину вызывающе. Луна скрылась — серый, неуютный рассвет пробивался сквозь окно и нес свой сырой, леденящий свет через открытый дверной проем в комнату смерти. И там, возле погасшего огня, Леонард увидел одинокую женщину, тихо плачущую и все еще продолжающую бдение. Он вернулся, чтобы сказать слово утешения — она сжала его руку, но жестом попросила его уйти. Он понял. Она не желала иного утешения, кроме тихого облегчения слез. Снова он вернулся в свою комнату, и его взгляд на этот раз упал на бумаги, которые он до сих пор не замечал. Что заставило его сердце замереть, а кровь так быстро прилить к венам? Почему он схватил эти бумаги такой дрожащей рукой — затем положил их, сделал паузу, словно собираясь с духом, — и снова так жадно посмотрел? Он узнал почерк — эти красивые, четкие знаки, столь характерные своей женственной деликатностью и изяществом — те же, что и в диких, патетических стихах, вид которых стал эпохой в его детстве. С этих страниц образ таинственной Норы снова возник перед ним. Он почувствовал, что находится с матерью. Он вернулся и тихо закрыл дверь, словно с ревнивым благочестием, чтобы исключить каждую грубую тень из мира духов и остаться наедине с этим скорбным призраком. Ибо мысль, написанная в теплой, солнечной жизни, а затем внезапно возникающая перед нами, когда рука, которая ее начертала, и сердце, которое ее лелеяло, стали прахом, поистине подобна призраку. Это подобие, запечатленное с нежного человеческого существа и переживающее его. Гораздо более правдивое, чем бюст или портрет, оно велит нам видеть, как течет слеза и бьется пульс. Какой призрак может дать нам церковный двор, подобный письменам мертвых?

Основная часть бумаг была когда-то слегка сшита между собой — они разошлись, возможно, в грубых руках Берли; но их порядок был легко понятен. Леонард вскоре увидел, что они образуют своего рода дневник — не то чтобы регулярный дневник, и не всегда относящийся к событиям дня. Были пробелы во времени — никаких попыток последовательного повествования. Иногда вместо прозы — поспешный порыв стихов, очевидно, бьющих из самого сердца; иногда все повествование оставалось нерассказанным, и все же, так сказать, резюмировалось одной жгучей строкой — одним восклицанием горя или радости! Везде вы видели записи натуры, исключительно восприимчивой; и там, где появлялся гений, он был настолько бесхитростным, что вы называли это не гением, а эмоцией. Вначале автор не говорила о себе в первом лице. Рукопись открывалась описаниями и короткими диалогами, которые вели лица, чьи имена были обозначены только начальными буквами, все написано в стиле простой, невинной свежести, дышащей чистотой и счастьем, как рассвет весны. Двое молодых людей, низкого происхождения — юноша и девушка, последняя еще в детстве, каждый преимущественно самоучка, бродят по субботним вечерам среди зеленых росистых полей, недалеко от шумного города, в котором труд на время затихает. Немного слов проходит между ними. Вы сразу видите, хотя автор и не стремится это передать, как далеко за пределы возможностей ее спутника-мужчины улетает устремленное к небу воображение девушки. Это он задает вопросы — это она отвечает; и вскоре вас охватывает, по мере чтения, убеждение, что юноша любит девушку, и любит напрасно. Все в этом письме, хотя и лаконично, настолько правдиво! Леонард в юноше уже узнает грубого, несовершенного ученика — деревенского барда Марка Фэрфилда. Затем следует пробел в описании, но есть короткие веские предложения, которые показывают углубление мысли, взросление автора. И хотя невинность остается, счастье начинает быть менее ярким на странице.

Теперь, незаметно, Леонард обнаруживает, что в жизни автора наступила новая фаза. Сцены, уже не скромной будничной сельской жизни, окружают ее. И более прекрасный и ослепительный образ сменяет спутника субботних вечеров. Этот образ Нора явно любит рисовать — он сродни ее собственному гению — он пленяет ее воображение — это образ, который она (прирожденный художник, осознающий свое искусство) чувствует принадлежащим к более светлой и высокой школе Прекрасного. И все же сердце девственницы не пробуждено — никаких следов сердца там еще нет. Новый образ, таким образом введенный, — это, возможно, ее ровесник; нет, может быть, даже моложе — ибо это мальчик, который описан, с его густыми светлыми кудрями и глазами, новыми для горя, и противостоящими солнцу, как у молодого орла; с венами, столь полными вина жизни, что они переполняют каждый радостный каприз; с нервами, трепетно живыми к желанию славы; с откровенной щедрой натурой, безрассудной в своем смеющемся презрении к миру, который она еще не испытала. Кто был этот мальчик, это озадачивало Леонарда. Он боялся догадываться. Вскоре, скорее подразумеваемое, чем сказанное, вы увидели, что это общение, как бы оно ни случилось, приносит страх и боль автору. Опять (как и прежде), с Марком Фэрфилдом, любовь есть с одной стороны, а с другой — нет; с ней есть нежная, почти сестринская заинтересованность, восхищение, благодарность — но нечто вроде гордости или ужаса, что сдерживает любовь.

Здесь интерес Леонарда стал интенсивным. Были ли штрихи, благодаря которым догадка становилась уверенностью; и узнал ли он, спустя годы, мальчика-возлюбленного в своем собственном щедром благодетеле?

Фрагменты диалогов теперь начали раскрывать ухаживания пылкой, страстной натуры и простое удивление и странную тревогу слушательницы, которая жалела, но не могла сочувствовать. Стало заметно некое большое светское различие в ранге между ними — это различие, казалось, вооружало добродетель и закаляло чувства девушки более низкого происхождения. Затем несколько предложений, наполовину залитых слезами, рассказывали о раненых и униженных чувствах — кто-то, наделенный властью, словно родитель ухажера, вмешался, допрашивал, упрекал, давал советы. И теперь было очевидно, что ухаживание не было бесчестящим; оно влекло к бегству, но все же к браку.

И теперь эти предложения становились еще короче, как с решением сильной воли. И за ними последовал отрывок столь изысканный, что Леонард плакал бессознательно, пока читал. Это было описание визита домой перед каким-то печальным отъездом. Возник проблеск гордой и тщеславной, но нежной и тоскующей матери — более нежной, но менее вдумчивой любви отца. А затем последовала тихая успокаивающая сцена между девушкой и ее первым деревенским возлюбленным, заканчивающаяся так: «Так она вложила руку М. в руку своей сестры и сказала: 'Ты любил меня через фантазию, люби ее сердцем', и оставила их понимающими друг друга и помолвленными».

Леонард вздохнул. Он понял теперь, как Марк Фэрфилд видел в простых чертах своей необразованной жены отражение души и лица сестры.

Несколько слов рассказали об окончательном расставании — слова, которые были картиной. Длинное безлюдное шоссе, тянущееся дальше — дальше — к безжалостному городу. И двери дома, открывающиеся на пустынную дорогу — и старое дерево-поллард у порога, с воронами, кружащими вокруг него и зовущими своих птенцов. Он тоже наблюдал за этим порогом с той же пустынной дороги. Он тоже слышал крик воронов. Затем последовали несколько страниц, заполненных отрывками меланхоличных стихов или некоторыми размышлениями о мечтательной грусти.

Автор была в Лондоне, в доме какой-то высокородной покровительницы — той бездружной тени друга, которую жаргон общества называет «компаньонкой». И она смотрела на яркий шторм мира, как сквозь тюремные решетки. Бедная птичка, вдали от зеленого леса, она нуждалась в песне — это была ее последняя связь со свободой и природой. Покровительница, кажется, разделяет ее опасения по поводу мальчика-ухажера, чьи дикие безрассудные мольбы беглянка отвергла: но боится, что ухажер будет унижен, а не та, кого он преследует — боится союза, плохо подходящего для высокородного наследника. И этот вид страха жалит гордость автора, и она становится суровой в своем суждении о том, кто таким образом причиняет лишь боль там, где предлагает любовь. Затем есть упоминание о каком-то претенденте на ее руку, на которого давят, чтобы она выбрала его. И ей говорят, что это ее долг — так выбрать и тем самым избавить благородную семью от страха, который длится до тех пор, пока ее рука свободна. И об этом страхе, и об этом претенденте прорывается капризное, но патетическое презрение. После этого повествование, судя по датам, замирает на дни и недели, как будто автор устала и стала безразличной — чтобы внезапно открыться в новом ключе, красноречивом с надеждами и страхами, никогда не известными прежде. Первое лицо было внезапно принято — это живое «Я» теперь дышало и двигалось вдоль строк. Как это было? Женщина больше не была тенью и тайной, неизвестной самой себе. Она обрела интенсивное и яркое чувство индивидуального бытия. И любовь громко заговорила в пробужденном человеческом сердце.

Персонаж, не виденный до тех пор, появился на странице. И с тех пор этот персонаж назывался только «Он», как будто единственный и единственный представитель всех мириад, ходящих по земле. Первое упоминание об этом выдающемся персонаже на сцене показало беспокойный, взволнованный эффект, произведенный на воображение автора. Он был наделен романтикой, вероятно, не его собственной. Он был описан в контрасте с блестящим мальчиком, чье ухаживание она боялась, жалела, а теперь стремилась избегать — описан с серьезным и важным, но мягким видом — голосом, внушающим уважение — глазом и губой, которые показывали собранное достоинство воли. Увы! Автор выдала себя, и шарм был в контрасте не с характером более раннего возлюбленного, а с ее собственным. И теперь, оставляя Леонарду исследовать и угадывать свой путь через пробелы и пропасти повествования, пришло время представить читателю то, чего одно повествование не откроет Леонарду.

ГЛАВА XVI.

Нора Авенел бежала от мальчишеской любви Харли Лестрейнджа — рекомендованная леди Лансмер своей собственной родственнице-валетудинарию, леди Джейн Хортон, в качестве компаньонки. Но леди Лансмер не могла поверить, что девушка низкого происхождения может долго сохранять свою благородную гордость и отвергать пылкие ухаживания того, кто мог предложить ей будущую корону графини. Она постоянно настаивала перед леди Джейн на необходимости выдать Нору замуж за кого-то с рангом, менее несоразмерным ее собственному, и уполномочила леди заверить любого такого жениха в приданом, далеко выходящем за рамки положения Норы. Леди Джейн огляделась и увидела на окраине своего ограниченного социального круга молодого солиситора, внебрачного сына пэра, который был в отношениях более чем деловой близости с модными клиентами, чьи бедствия составляли источник его богатства. Молодой человек был красив, хорошо одет и любезен. Леди Джейн пригласила его в свой дом; и, увидев его онемевшим от редкой красоты Норы, прошептала намек о приданом. Модный солиситор, который впоследствии дозрел до барона Леви, не нуждался в этом намеке; ибо, хотя тогда был беден, он полагался на себя в вопросах состояния, и, в отличие от Рэндала, у него была горячая кровь в жилах. Но предложения леди Джейн сделали его уверенным в успехе; и когда он официально сделал предложение и был столь же официально отвергнут, его самолюбие было горько уязвлено. Тщеславие у Леви было мощной страстью; а у тщеславных ненависть сильна, месть мучительна. Леви отступил, скрывая свою ярость; и он сам не знал, насколько мстительной эта ярость, когда она остывала до злобы, может стать, пока архидемон Случай не подсказал ее удовлетворение и не предложил ее замысел.

Леди Джейн поначалу была очень сердита на Нору за отказ от жениха, которого она представила как подходящего. Но патетическое изящество этой удивительной девушки проникло в ее сердце и смягчило его даже вопреки семейным предрассудкам; и она постепенно призналась себе, что Нора достойна кого-то лучшего, чем мистер Леви.

Теперь Харли всегда верил, что Нора отвечает ему взаимностью и что только ее собственное чувство благодарности к его родителям — ее собственные инстинкты деликатности — делали ее глухой к его мольбам. Отдавая ему должное, каким бы диким и упрямым он тогда ни был, его ухаживания прекратились бы сразу, если бы он действительно считал это преследованием. И его ошибка не была неестественной; ибо его разговор, пока он не раскрыл свое собственное сердце, не мог не ослепить и не восхитить дитя гения; и ее откровенные глаза показали бы это восхищение. Как в его возрасте он мог видеть разницу между Поэтессой и Женщиной? Поэтесса была очарована редким обещанием в душе, у которой сами ошибки были экстравагантностью богатства и красоты. Но женщина — нет! Женщина требовала какой-то натуры, еще не неразвитой, и всей в бурной, если и блестящей борьбе со своими собственными благородными элементами — но натуры сформированной и полностью взрослой. Харли был мальчиком, а Нора была одной из тех женщин, которые должны найти или вообразить Идеал, который повелевает ими и почти внушает им трепет, переходящий в любовь.

Харли обнаружил, не без труда, новое место жительства Норы. Он представился у леди Джейн, и она, с суровым упреком, запретила ему появляться в доме. Он счел невозможным добиться встречи с Норой. Он писал, но был уверен, что его письма никогда не доходили до нее, так как они оставались без ответа. Его юное сердце раздувалось от ярости. Он бросал угрозы, которые встревожили все страхи леди Лансмер и даже благоразумные опасения его друга, Одли Эджертона. По просьбе матери, и в равной степени по желанию сына, Одли согласился нанести визит к леди Джейн и познакомиться с Норой.

— У меня такое доверие к вам, — сказала леди Лансмер, — что если вы однажды узнаете девушку, ваш совет обязательно будет иметь вес для нее. Вы покажете ей, как было бы порочно позволить Харли разбить наши сердца и унизить свое положение.

— У меня такое доверие к вам, — сказал юный Харли, — что если вы однажды узнаете мою Нору, вы больше не будете на стороне моей матери. Вы признаете благородство, которое может создать только Природа — вы признаете, что Нора достойна ранга более высокого, чем мой; и моя мать так верит в вашу мудрость, что если вы заступитесь за мое дело, вы убедите даже ее.

Одли слушал обоих со своей умной, полунедоверчивой улыбкой; и, полностью разделяя совет леди Лансмер и искренне желая спасти Харли от неблагоразумия, которое его собственные представления заставляли его считать фатальным, он решил изучить эту хваленую жемчужину и найти ее изъяны. Одли Эджертон был тогда в расцвете своей искренней, решительной, амбициозной юности. Величественность его естественных манер имела тогда мягкость и лоск, которые даже в более поздней и более занятой жизни никогда полностью не терялись; поскольку, несмотря на более короткие слова и более холодные взгляды, которыми заботы и власть отмечают официального человека, Министр всегда пользовался той личной популярностью, которую может даровать только неопределенное, внешнее нечто, что привлекает и нравится. Но у него даже тогда, как и всегда, была та удачная сдержанность, которую Ларошфуко назвал «тайной тела» — та тонкая, но охраняющая вуаль, которая открывает лишь сильные контуры характера и возбуждает так много интереса, провоцируя так много догадок. Человеку, рожденному с этой сдержанностью, которая полностью отличается от застенчивости, мир приписывает качества и таланты, превосходящие те, что он воспринимает; и такие характеры привлекательны для других в той мере, в какой последние одарены воображением, которое любит разгадывать неизвестное.

При первой встрече впечатление, которое этот человек произвел на Нору Авенел, было глубоким и странным. Она слышала о нем раньше как о том, кого Харли больше всего любил и на кого равнялся; и она сразу узнала в его виде, его облике, его словах, самом тоне его глубокого спокойного голоса силу, которой женщина, каков бы ни был ее интеллект, никогда не достигает; и которой, следовательно, она приписывает благородство, не всегда подлинное — а именно, силу преднамеренной цели и собранного, безмятежного честолюбия. Эффект, который Нора произвела на Эджертона, был не менее внезапным. Он был поражен красотой лица и формы, которая принадлежала к тому редчайшему порядку, который мы видим лишь раз или два в жизни. Он был еще более изумлен, обнаружив, что аристократия ума может даровать изящество, которое не может превзойти никакая аристократия рождения. Он был готов к простой, краснеющей деревенской девушке и невольно склонил свой гордый лоб при первом взгляде на этот нежный цвет лица и ту изысканную кротость, которая является самым верным паспортом женщины к уважению мужчины. Ни в первую, ни во вторую, ни в третью встречу, и, по правде говоря, до многих встреч, он не мог набраться смелости, чтобы начать свою миссию и упомянуть о Харли. И когда он сделал это наконец, его слова дрогнули. Но слова Норы были ясны для него. Он увидел, что Харли не любим; и радость, которую он почувствовал как преступную, пронзила все его тело. С той встречи Одли вернулся домой сильно взволнованным и в состоянии войны с самим собой. Часто в ходе этой истории намекалось, что под всей внешней холодностью и размеренным самоконтролем Эджертона лежала натура, способная на сильные и упрямые страсти. Эти страсти вырвались тогда. Он почувствовал, что любовь уже вошла в сердце, которое доверие его друга должно было защитить.

— Я больше не пойду туда, — сказал он внезапно Харли.

— Но почему?

— Девушка не любит тебя. Перестань тогда думать о ней.

Харли не поверил ему и возмутился. Но у Одли был каждый мирской мотив, чтобы помочь своему чувству чести. Он был беден, хотя и с репутацией богатства — глубоко погряз в долгах — полон решимости подняться в жизни — дорожил своим положением в глазах мира. Против множества противодействующих влияний любовь боролась в одиночку. У Одли была сильная натура; но, увы! в сильных натурах, если сопротивление искушению из гранита, то страсти, которые они допускают, из огня.

Банально замечание, что судьбы наших жизней часто берут начало от импульсов неосторожных моментов. Так было и с этим человеком, в глазах обывателя столь осторожным и столь рассудительным. Харли однажды пришел к нему в великом горе; он слышал, что Нора больна; он умолял Одли пойти еще раз и разузнать. Одли пошел. Леди Джейн Хортон, страдавшая от болезни, которая вскоре после этого оказалась фатальной, была слишком больна, чтобы принять его. Его проводили в комнату, отведенную для Норы. Ожидая ее появления, он механически перелистывал страницы альбома, который Нора, внезапно вызванная к леди Джейн, оставила на столе. Он увидел набросок своих собственных черт; он прочитал слова, начертанные под ним — слова такой бесхитростной нежности и такой безнадежной печали — слова, написанные той, кто привыкла считать свой гений своим единственным доверенным лицом, перед Небом, чтобы излить ему, как вынуждено делать одинокое сердце поэта, мысли, чувства и признания мистических вздохов, которые она никогда не выдохнула бы живому уху и, кроме таких моментов, едва признала бы сама себе. Одли увидел, что он любим, и откровение, с внезапным светом, поглотило все барьеры между ним и его собственной любовью. И в этот момент вошла Нора. Она увидела его, склонившегося над книгой. Она издала крик — бросилась вперед — а затем опустилась, закрыв лицо руками. Но Одли был у ее ног. Он забыл своего друга, свое доверие; он забыл амбиции — он забыл мир. Это было его собственное дело, которое он защищал — его собственная любовь, которая вырвалась с его губ. И когда двое в тот день расстались, они были помолвлены друг с другом. Увы им, и увы Харли!

И теперь этот человек, который до сих пор ценил себя как самый тип джентльмена — которого все его молодые современники так почитали и так уважали — должен был прижать голову доверчивого друга и сказать прощай правде. Он должен был развлекать, откладывать, вводить в заблуждение своего соперника-мальчика — говорить, что он уже подавляет колеблющиеся сомнения Норы — и что через некоторое время ее можно будет убедить согласиться забыть ранг Харли и гордость его родителей и стать его женой. И Харли верил Эджертону, без единого подозрения на зеркале своей верной души.

Тем временем Одли, нетерпеливый к своему собственному положению — нетерпеливый, как всегда сильные умы, ускорить то, что они однажды решили — положить конец неопределенности, которую каждая встреча с Харли терзала одинаково ревностью и стыдом — поставить себя вне досягаемости угрызений совести и сказать себе: «Правильно или нет, оглядываться назад нечего; дело сделано»; — Одли, таким образом подгоняемый импульсом своей собственной силы воли, настаивал на скором и тайном бракосочетании — тайном до тех пор, пока его состояние, тогда колеблющееся, не станет более обеспеченным — его карьера не начнется по-настоящему. Это был не самый сильный его мотив, хотя и один из них. Он уклонялся от обнаружения своего проступка перед другом — желал отложить самобичевание такого объявления, пока, как он убеждал себя, мальчишеская страсть Харли не пройдет — не уступит новым соблазнам, которые естественно будут окружать его путь. Подавляя свою совесть, Одли пытался убедить себя, что скоро наступит день, когда Харли сможет услышать с безразличием, что Нора Авенел — чужая. «Мечта часа, в его возрасте», — пробормотал старший друг; «но в моем — страсть всей жизни!» Он не говорил об этих последних мотивах для сокрытия Норе. Он чувствовал, что признание степени своего предательства другу унизит его в ее глазах. Поэтому он говорил лишь пренебрежительно о Харли — относился к ухаживаниям мальчика как к делу прошлому и забытому. Он останавливался только на причинах, которые вынуждали к самопожертвованию с его или ее стороны. Она не колебалась, что выбрать. И так, где Нора любила, так покорно она верила в превосходство возлюбленного, что не останавливалась, чтобы услышать ропот своей собственной более высокой натуры, или усомниться в правильности того, что он считал мудрым и хорошим.

Отказываясь от благоразумия в этом главном деле жизни, Одли все же сохранял свою обычную осторожность в мелких деталях. И это действительно было характерно для него на протяжении всей его карьеры — беспечен в большом, осторожен в малом. Он не доверил леди Джейн Хортон свою тайну, тем более леди Лансмер. Он просто представил первой, что Нора больше не в безопасности от решительного преследования Харли под крышей леди Джейн, и что ей лучше ускользнуть от знания мальчика о ее передвижениях и тихо уехать на время, чтобы поселиться у какой-то своей родственницы.

И так, с согласия леди Джейн, Нора отправилась сначала в дом очень дальней родственницы ее матери, а затем в тот, который Эджертон снял как их свадебный дом, под именем Бертрам. Он устроил все, что могло сделать их брак наиболее свободным от шанса преждевременного обнаружения. Но так случилось, что в самое утро их свадьбы один из свидетелей, которых он выбрал (его собственный доверенный слуга), был поражен апоплексическим ударом. Размышляя в спешке, где найти замену, Эджертон подумал о Леви, своем личном солиситоре, своем модном ростовщике, человеке, с которым он тогда был так же близок, как светский джентльмен с юристом своего возраста, который знает все его дела и помог из чистой дружбы сделать их такими плохими, какие они есть! Леви был таким образом внезапно вызван. Эджертон, который очень спешил, не сообщил ему сначала имя предполагаемой невесты; но он сказал достаточно о неблагоразумии брака и своих причинах для секретности, чтобы навлечь на себя самые сильные возражения; ибо Леви всегда рассчитывал на то, что Эджертон заключит богатый брак, оставляя Эджертону жену и надеясь присвоить себе богатство, все в естественном ходе бизнеса. Эджертон не слушал его, а поторопил его к месту, где должна была состояться церемония; и Леви фактически увидел невесту, прежде чем узнал ее имя. Ростовщик замаскировал свои бушующие эмоции и выполнил свою часть в обрядах. Его улыбка, когда он поздравлял невесту, могла бы вонзить холод в ее сердце; но ее глаза были опущены в землю, видя там лишь тень с небес, и ее сердце слепо укрывалось в груди, которой оно было отдано навсегда. Она не заметила улыбки ненависти, которая зазубрила слова радости. Нора никогда не считала нужным позже сказать Эджертону, что Леви был отвергнутым женихом. Действительно, с изысканным вкусом любви она видела, что такое признание, идея такого соперника, ранила бы гордость ее высокородного, благородного мужа.

И теперь, пока Харли Лестрейндж, обезумевший от новости, что Нора покинула крышу леди Джейн, и намеренно введенный в заблуждение в неверных направлениях, тщетно пытался проследить ее убежище — теперь Эджертон, под вымышленным именем, в отдаленном квартале, вдали от клубов, в которых его слово было оракулом — вдали от занятий, будь то времяпрепровождение или труд, которые до сих пор поглощали его активный ум, отдался, с удивлением самому себе, единственному видению сказочной страны, которое когда-либо отягощает бдительные веки жестких Амбиций. Мир на время был закрыт, он не скучал по нему. Он не знал о нем. Он смотрел в два любящих глаза, которые преследовали его всегда после, сквозь суровое и бесплодное существование, и бормотал: «Почему, это, значит, и есть настоящее счастье!» Часто, часто, в одиночестве других лет, повторять себе те же слова, за исключением того, что вместо «есть», он тогда бормотал «было»! И Нора, с ее великим, полным сердцем, всем ее роскошным богатством фантазии и мысли, дитя света и песни, неужели она тогда никогда не обнаруживала, что было что-то сравнительно узкое и бесплодное в натуре, с которой она связала свою судьбу? Не там могла быть симпатия в чувствах, блестящих и изменчивых, как цвета радуги. Когда Одли прижимал ее сердце к своему, мог ли он понять хоть один более тонкий трепет его биения? Стоило ли все железо его ума хоть одного зерна золота, которое она выбросила в любви Харли?

Уже ли Нора обнаружила это? Конечно, нет. Гений не чувствует нужды, не чувствует ропота, пока сердце довольно. Гений в ней замер и дремал: он был как служитель одиночества: он был больше не нужен. Если женщина глубоко любит кого-то ниже своего уровня в ментальном и духовном порядках, как часто мы видим, что она бессознательно покидает свой собственный ранг, кротко спускается на уровень любимого, боится, как бы он не счел ее выше — она, которая даже не хотела быть равной. Нора не знала больше, что у нее есть гений; она знала только, что у нее есть любовь.

И так здесь дневник, который читал Леонард, изменил свой тон, погружаясь в то тихое счастье, которое тихо лишь потому, что оно так глубоко. Этот интерлюдия в жизни такого человека, как Одли Эджертон, никогда не могла быть долгой; многие обстоятельства способствовали ее сокращению. Его дела были в большом беспорядке; они все были под управлением Леви. Требования, которые раньше дремали или были мягко выражены, стали угрожающими и шумными. Харли тоже вернулся в Лондон из своих тщетных поисков и искал Одли. Одли был вынужден покинуть свой тайный Эдем и вновь появиться в обычном мире; и с тех пор только тайком он приходил в свой свадебный дом — гость, больше не жилец. Но все громче и яростнее становились требования его кредиторов, теперь, когда Эджертон больше всего нуждался во всем, что респектабельность, и положение, и вера в денежную независимость могут сделать, чтобы поднять человека, который обременен своими руками и стеснен в своих шагах к состоянию. Ему угрожали судебными приказами, тюрьмами. Леви сказал, «что занимать больше было бы лишь большим разорением» — пожал плечами и даже рекомендовал добровольное отступление в Кингс-Бенч. «Нет места лучше для запугивания своих кредиторов, чтобы они пошли на компромисс по своим требованиям; но почему», — добавил Леви с затаенной усмешкой, — «почему бы не пойти к юному Лестрейнджу — мальчику, созданному, чтобы у него занимали?»

Леви, который знал от леди Джейн о преследовании Харли Норы, уже научился, как отомстить Эджертону. Одли не мог обратиться к другу, которого он предал. А что касается других друзей, ни у одного человека в городе не было большего числа. И ни один человек в городе не знал лучше, что он потеряет их всех, если однажды станет известно, что он нуждается в их деньгах. Униженный, измученный, замученный — избегающий Харли — но всегда искомый им — боящийся каждого стука в свою дверь, Одли Эджертон сбежал к заложенному остатку своего родового поместья, на котором был мрачный усадебный дом, давно необитаемый, и там применил ум, впоследствии известный своей быстрой хваткой в делах, к расследованию своих дел, с целью спасти хоть какой-то обломок от потока, который ежеминутно вздымался вокруг него.

И теперь — чтобы сжать насколько возможно запись, которая мрачно продолжается в боль и печаль — теперь Леви начал практиковать свои мстительные искусства; и искусства постепенно возобладали. Под предлогом помощи Эджертону в устройстве его дел — которые он тайно ухитрялся, однако, еще больше запутать — он часто приезжал в Эджертон-Холл на несколько часов, прибывая почтой и наблюдая эффект, который почти ежедневные письма Норы производили на жениха, раздраженного практическими заботами жизни. Он был таким образом постоянно под рукой, чтобы внушить уму амбициозного человека сожаление о неблагоразумии поспешной страсти, или чтобы отравить раскаяние, которое Одли чувствовал за свое предательство Лестрейнджа. Таким образом, постоянно представляя уму измученного должника образы, воюющие с любовью и с поэзией жизни, он расстраивал его (так сказать) для получения писем Норы, всех музыкальных, какими они были, с такими мыслями, какие самая деликатная фантазия внушает самой искренней любви. Эджертон был одним из тех людей, которые никогда не доверяют свои дела откровенно женщинам. Нора, когда она так писала, была полностью в неведении относительно степени его сурового прозаического бедствия. И так — и так — Леви всегда рядом — (тип прозы жизни в ее самой циничной форме) — так, постепенно, все это избыточное изобилие привязанности, с ее порывами горя по его отсутствию, молитвами о его возвращении, сладким упреком, если почта не приносила ответа на тоскующие вздохи женщины — все это стало, для разумного, позитивного человека реальной жизни, болезненным романтическим преувеличением. Яркие стрелы летели слишком высоко в небеса, чтобы попасть в цель, поставленную так близко к земле. Ах! общая судьба всех высших натур! Какое сокровище, и как дико растрачено!