«Гораций и его влияние»

Что это означало в плане реального знакомства с поэтом, было бы неясно без свидетельств другого рода. К концу шестого века знание Горация было уже смутным. Его не читали в Африке, Испании или Галлии. Читаемый в Италии до времен Карла Великого, сто лет спустя его произведения не встречаются в каталоге Боббио, одного из величайших центров обучения. Каково было общее отношение руководства Церкви к нему, можно предположить из декларации Григория Великого против всей красоты в письме. Общую способность к Горацию можно, пожалуй, угадать также из признания современника Папы, Григория Турского, что он не знаком с древними литературными языками. Немногие читатели поздней Империи стали еще меньше. Трудная форма и содержание «Од», а также их неприспособленность к религиозному и моральному использованию, дисквалифицировали их для одобрения всеми, кроме отдельного ученого или литературного энтузиаста. Моральные наставления «Посланий» были более податливы и составили наибольший вклад в «Florilegia», или сборники цветов, которые распространялись сами по себе. Гораций не содержал легких и стимулирующих рассказов Овидия, он не был Вергилием — рассказчиком и почти христианином, его строки не оказывали сильного воздействия на слух, он не был примером риторики, как Лукан, его сатира не поддавалась, как у Ювенала, всеобщему осуждению язычества.

В восьмом веке Колумбан знает Горация, Беда Достопочтенный цитирует его четыре раза, а Алкуина называют Флакком. Йоркский каталог Алкуина показывает наличие большинства классических авторов. Павел Диакон, написавший стихотворение сапфической строфой, которую он выучил у Горация, объявляется, по его словам, похожим на Гомера, Флакка и Вергилия, но неблагодарно и нелюбезно добавляет: «людей вроде тех я сравню с собаками». В Испании святой Исидор Севильский знал Горация в седьмом веке, хотя Устав Исидора, как и некоторых других законодателей монашества, запрещал использование языческих авторов без специального разрешения; тем не менее, приход арабов в восьмом веке и борьба между готической, христианской и исламской цивилизациями привели в течение следующих шести или семи столетий к тому, что кажется полным забвением поэта.

В девятом и десятом веках, под влиянием каролингского покровительства, Франция, в которой до этого нет свидетельств присутствия Горация с конца римских времен, становится величайшим центром рукописной деятельности, Bernensis и шесть парижских экземпляров датируются этим периодом. Тем не менее, индексы Санкт-Галлена, Райхенау и Боббио не содержат названия ни одного произведения Горация, и только Невер и Лёш содержали его полные собрания сочинений. «Ecbasis Captivi», животный эпос, появившийся в Туле в 940 году, имеет одну пятую своих стихов, сформированных из Горация в манере «центона», или лоскутного одеяла. Примерно в то же время знаменитая Хросвита Гандерсгеймская пишет свои шесть христианских драм, созданных по образцу Теренция, и в них использует Горация. Упоминание Вальтером Шпейерским и интерес, проявленный активным монастырем на Тегернзее, относятся к тому же периоду. Десятый век иногда называют латинским Возрождением при Оттонах, первый из которых, названный Великим, коронованный императором в Риме в 962 году, приветствовал ученых при своем дворе и делал все возможное для поощрения обучения.

Импульс интеллектуального интереса не теряется в одиннадцатом веке. Париж становится его самым ярым центром, с Реймсом, Орлеаном и Флёри, также заслуживающими внимания. Codex Parisinus относится к этому периоду. Немецкая деятельность также находится на пике, особенно в обучении мальчиков для церкви. Италия дает одно упоминание в каталоге, о Горации, скопированном при Дезидерии. Петр Дамиани был человеком величайших знаний, но времена были интеллектуально застойными. Папы были заняты соперничеством с императорами. Это был век Григория Седьмого и Каноссы.

В двенадцатом веке пришла борьба Гогенштауфенов с итальянскими городами, а также беспорядок и суматоха подъема коммун и разделения Италии. Один каталог показывает Горация, и одна рукопись датируется этим временем. Англия и Франция объединены нормандским завоеванием почти так же, как Германия и Франция были связаны в королевстве Карла Великого. Это век Роджера Бэкона. Особенно в Германии, Англии и Франции это эпоха крестовых походов и рыцарских орденов. Это век распространения культуры среди простого народа. Во Франции это век монастыря Клюни и век Абеляра. Образование и путешествия стали модой. В целом, знакомство с Горацием среди просвещенных людей теперь можно считать само собой разумеющимся. «Послания» и «Сатиры» находят больше одобрения, чем «Оды». Пятьсот двадцать цитат из первых и семьдесят семь из последних были собраны для двенадцатого века.

Тринадцатый век знаменует собой упадок интеллектуальной жизни. Крестовые походы истощают энергию времени и отвлекают от его литературного интереса. Немецкие правители и итальянские церковники поглощены борьбой за верховенство между папой и императором. Схоластика затмевает гуманизм. Гуманистическая традиция Карла Великого угасла, и интеллектуальный идеал представлен Винсентом из Бове и «Speculum Historiale». Нет упоминания о Горации в каталогах Италии. Рукописи Франции небрежны, комментарии и глоссы плохи. Упадок будет продолжаться до тех пор, пока не будет остановлен Возрождением.

Нельзя забывать, что среди всех этих разрозненных и мерцающих проявлений внимания к Горацию существовало постоянное ядро обучения в школе. То, что он использовался для этой цели сначала в каролингских монастырских школах, а позже в светских школах, которые выросли до независимого существования в результате энергичного распространения образовательного духа, не может вызывать сомнений. Герберт, умерший в начале одиннадцатого века как Папа Сильвестр II, как известно, интерпретировал Горация в своей школе. Это старейшее прямое свидетельство школьного использования Горация, но другие доказательства можно увидеть в комментариях средневекового периода, все из которых подходят для школьного использования, и в маргинальных аннотациях, часто на родном языке.

Упадок гуманитарных наук в тринадцатом и четырнадцатом веках означал также упадок интереса к Горацию, который всегда был прежде всего поэтом просвещенных немногих. В начале тринадцатого века в Италии латынь преподавалась только в Болонье и Риме, за исключением элементарного обучения, необходимого для изучения гражданского и канонического права. Гоффрид Виносальский, приехавший из Англии в Италию и сочинивший «Ars Dictaminis» и «Poietria Nova», содержащие горацианские реминисценции, является одним из двух или трех значимых примеров учителей латыни, которые занимались литературой так же, как и языком. Колуччо Салютати, желавший купить экземпляр Горация в 1370 году, по-видимому, не может его найти. Упадок интереса к Горацию будет остановлен только Возрождением Учения.

Интеллектуальное движение назад к классическим авторам и классическим цивилизациям справедливо называют Возрождением. Блеск новой эры по сравнению с тысячью лет, которые ведут к ней от самых высоких и процветающих дней Рима, таков, что затмевает почти до темноты самые яркие дни средневековой культуры. Новая жизнь, в которую теперь должен войти Гораций, будет настолько одухотворенной и полной, что старая жизнь, хотя отнюдь не лишенная активного влияния в обществе в целом и в индивидуальной душе, будет казаться действительно долгим умиранием и ожиданием воскресения на новые небеса и новую землю.

4. Гораций и современность

ВОЗРОЖДЕНИЕ ГОРАЦИЯ

Национальный характер «Энеиды» дал Вергилию большую притягательность, чем Горацию, в древние римские времена. В Средневековье его качества как рассказчика и поэта сострадательного сердца, вместе с его славой чернокнижника и пророка, сделали еще более выраженным то расположение, которым он пользовался. Невежество ранних веков того периода не могло оценить Горация — логичного, интеллектуального, трудного, в то время как схематизированная религия и знания поздних веков не были привлечены Горацием — философским и индивидуальным.

С Возрождением и его оживлением интеллектуальной жизни в целом, и в частности со значением, которое оно придавало личности и индивидуализму, позиции поэтов поменялись местами. В течение четырехсот лет теперь вряд ли можно отрицать, что Гораций, а не Вергилий, был представительным латинским поэтом гуманизма.

Это не значит, что Гораций больше Вергилия или что он так же велик. Вергилий по-прежнему остается поэтом величественного движения и золотого повествования, поэтом высокого стиля. Благодаря большей легкости, с которой его можно читать, он также по-прежнему остается поэтом молодых и больших масс. С приходом новой эры он не потерял в уважении, основанном на оценке литературного искусства, а скорее приобрел.

Будет лучше сказать, что Гораций наконец в полной мере обрел свое место. Это произошло не потому, что он изменился. Он не изменился. Времена изменились. Барьеры интеллектуальной лени и искусственности пали, и люди стали доступны ему. Вергилий ничего не потерял из своей былой притягательности для воображения и слуха, но были открыты и достоинства Горация: его различие в слове и фразе, его понимание человеческого сердца. Вергилий ничего не потерял в своем очаровании для юности и старости, но Гораций был открыт как поэт более зрелого и вдумчивого ума. Вергилий остался тем, кем восхищаются, но Гораций стал другом. Вергилий остался проводником, но Гораций стал спутником. «Вергилий, — говорит Оливер Уэнделл Холмс, — был объектом обожания, граничащего почти с поклонением, но его часто можно найти на полке, в то время как Гораций лежит на столе студента, под рукой».

Природа и степень влияния Горация на современную литературу и жизнь будут лучше всего подчеркнуты кратким историческим обзором. Для этой цели не требуется, да и невозможно в обычных пределах, входить в подробный отчет. Будет уместно начать с Италии.

i. В ИТАЛИИ

Гораций не сразу стал заметным с приходом Возрождения, будь то где-либо еще или в Италии. Как и следовало ожидать, по сути эпический и средневековый Данте нашел вдохновение в Вергилии, а не в Горации, хотя «Наука поэзии» была ему известна и цитировалась не раз как авторитет по стилю. «Это то, чему учит наш учитель Гораций, — гласит один из отрывков, — когда в начале «Поэзии» он говорит: «Выбери тему и т.д.»». Несовершенное представление о Горации, сформировавшееся в уме Данте, обозначено одним стихом в «Божественной комедии», который ссылается на него:

L' altro è Orazio satiro che viene,—

The other coming is Horace the satirist.

С Петраркой, первой великой фигурой, вышедшей из туманных перспектив средневековья, дело обстояло иначе. Первый современный человек, который действительно понимал классиков, понимал и Горация, и воздал ему большую справедливость, чем та, что выпадала на его долю многие поколения. Экземпляр произведений Горация, который он приобрел 28 ноября 1347 года, оставался у него до тех пор, пока 18 июля 1374 года почтенный поэт и ученый не был найден мертвым в возрасте семидесяти лет среди своих книг. Как бы он ни любил Вергилия, Цицерона и Сенеку, он обладал глубоким и нежным знанием Горация, на которого есть ссылки во всех его произведениях и у которого он обогатил свою философию жизни. Даже его величайшее и самое оригинальное творение, «Канцоньере», не лишено следов Горация, и их немногочисленность здесь, как и их характер, являются признаком того, что знакомство Петрарки не было искусственным, а основывалось на реальном усвоении поэта. Его письмо к Горацию начинается:

Salve o dei lirici modi sovrano,

Salve o degl' Itali gloria ed onor,—

Hail! Sovereign of the lyric measure,

Hail! Italy's great pride and treasure;

и, перечислив качества поэта и признав его проводником, учителем и господином, заключает:

Tanto è l' amor che a te m'avvince; tanto

È degli affetti miei donno il tuo canto—

So great the love that bindeth me to thee;

So ruleth in my heart thy minstrelsy.

Но Петрарка — факелоносец, настолько опередивший своих преемников, что освещение почти гаснет, прежде чем они прибывают. Только в пятнадцатом веке началась длинная и многочисленная череда подражателей, переводчиков, адаптаторов, пародистов, комментаторов, редакторов и издателей, которая продолжается и по сей день. Современные латинские поэты во всех странах были первыми, но их усилия вскоре уступили место попыткам на народных языках. Немец Эдуард Стемплингер в своей «Жизни горацианской лирики со времен Возрождения», опубликованной в 1906 году, знает 90 английских переводов всех «Од» Горация, 70 немецких, 100 французских и 48 итальянских. Некоторые из них в прозе, некоторые даже на диалекте. Поэт из Венузии становится бургундцем, берлинцем и даже плат-дойчем. Все это попытки перелить Горация в вены современной жизни, и они свидетельствуют об убежденности их авторов в оживляющей силе древнего поэта. Ни один автор из классиков не переводился так часто, как Гораций.

Петрарка, как мы видели, опередил современный мир на столетие в оценке Горация. Именно в 1470 году, через девяносто шесть лет после смерти лауреата, Италия достигла первого печатного издания поэта, которое было также первым в мире. За этим последовало в 1474 году издание заметок Акро, выросших в результате накопления с момента их появления в третьем веке в гораздо больший корпус комментариев. В 1476 году был опубликован первый Гораций, содержащий как текст, так и заметки, которыми были заметки Акро и Порфириона, а в 1482 году появились заметки Ландино, первый печатный комментарий к Горацию современного гуманиста. Ландино был предварен латинским стихотворением Полициана, который вместе с Лоренцо деи Медичи был своего рода арбитром вкуса и который выпустил в 1500 году своего собственного Горация. Манчинелли, который, как и многие другие ученые того времени, проводил публичные чтения и интерпретации Горация и других классиков, в 1492 году посвятил знаменитому энтузиасту Помпонию Лэту издание «Од», «Эподов» и «Юбилейного гимна», в котором он настолько успешно интегрировал комментарии Акро, Порфириона, Ландино и свои собственные, что в течение следующих ста лет он оставался самым авторитетным Горацием. В Италии между 1470 и 1500 годами появилось не менее 44 изданий поэта, в то время как во Франции их было четыре, а в Германии около десяти. Только Венеция опубликовала с 1490 по 1500 год тринадцать изданий, содержащих текст и комментарии «Великой четверки», как их называли. Знаменитые альдинские издания начали появляться в 1501 году. Помимо Венеции, Флоренции и Рима, Феррара рано стала блестящим центром изучения Горация, Лионель д'Эсте и Гуарини подготовили путь для более выдающегося, если менее схоластического, ученичества Ариосто и Тассо. Неаполь и Юг проявили мало активности.

Грубо говоря, вторая половина XV века была эпохой обретения рукописей, комментирования и публикации; XVI век — веком перевода, подражания и амбициозных попыток соперничать с древними на их же поле; XVII и XVIII века — веками критической эрудиции с множеством комментариев, версий и обширными дискуссиями о теории перевода; а XIX век — веком научной ревизии и реконструкции. В последнем движении Италия играла сравнительно небольшую роль. Среди ее переводчиков в эти века следует упомянуть Людовико Дольче, чье превосходное переложение «Сатир» и «Посланий» было продуктом начала XVI века; Шипионе Понса, чей верный оригиналу перевод «Науки поэзии» октавами появился в первой половине XVII века; адвоката Борджанелли, чья блестящая версия всего Горация относится ко второй половине того же века; и венецианца Абриани, чьи полные «Оды» в оригинальных размерах — первое достижение такого рода — стали весьма успешным трудом, занявшим свое место среди горацианских курьезов. Среди литературных критиков можно назвать имена Гравины, чья работа «Della Ragione Poetica», полная глубокой учености и освежающего здравого смысла, вышла в 1716 году в Неаполе; Вольпи из Падуи, автора трактата о сатире, в котором эффективно обсуждались достоинства Луцилия, Горация, Ювенала и Персия; а также их последователей, венецианца Альгаротти и Ваннетти из Ровередо, в трудах которых горацианская критика достигла своего наивысшего расцвета.

Если мы выйдем за рамки схоластических усилий и академического подражания и попытаемся разглядеть влияние Горация в реальном литературном творчестве, мы столкнемся с трудностью определения того, где именно подражание и адаптация перестают быть искусственными и достигают той степени индивидуальности и независимости, которая дает им право называться оригинальностью. Если мы включим сюда авторов, которые явно обязаны Горацию своими идеями или вдохновением, но при этом остаются вполне современными и итальянскими, мы можем отметить по крайней мере имена уже упомянутого Петрарки; знаменитого кардинала Бембо, чей идеал — писать «вдумчиво и немного» — был отражением Горация; Ариосто, чьи сатиры проникнуты горацианским духом и который, жалуясь своему брату Алессандро на отношение своего покровителя, кардинала Ипполито д’Эсте, пересказывает басню о лисе и ласке, заменяя их на осла и крысу; Кьябреру из Савоны, который писал сатиры, пронизанные горацианскими аллюзиями и горацианским духом, и который, по мнению Леопарди, живи он в другую эпоху, стал бы вторым Горацием; Тести из Феррары, которого энтузиазм Ариосто по отношению к Горацию настолько разжег, что он перешел от современного духа к классическому; Парини из Милана, чье стихотворение «Alla Musa» горацианско по духу и фразеологии; Леопарди, сочинившего пародию на «Науку поэзии»; Прати, который превратил «Эпод II» в «Песнь Гигиеи»; и Кардуччи, чье использование горацианских размеров, несколько натянутое, объясняется сознательным желанием заставить былое величие Италии служить настоящему. Можно добавить имена Бернардо Тассо и Торквато Тассо.

Не исключено также, что музыкальный долг мира перед Италией в некоторой степени обязан Горацию. Была ли музыка, сопровождавшая «Оды» по мере их выхода из Средневековья, лишь изобретением монахов или пережитком подлинной горацианской музыки античности — вопрос, на который вряд ли можно ответить; но переложение Горация на музыку в эпоху Возрождения не осталось без влияния. В 1507 году Тритониус сочинил четырехголосные партии для двадцати двух различных размеров Горация и других поэтов. В 1526 году Михаэль предпринял ту же попытку, а в 1534 году Зенфль развил юношеские композиции Тритониуса. Все это делалось для школьных нужд. С зарождением итальянской оперы эти композиции, в которых музыка не имела такта и строго служила поэзии, сошли на нет. Не будет неразумным предположить, что в этих ранних попытках объединения античного стиха и музыки кроются истоки музыкальной драмы.

ii. ВО ФРАНЦИИ

Франция, где сохранилось подавляющее большинство рукописей Горация, первой выпустила перевод «Од». Грандишан в 1541 году и Пелетье в 1545 году опубликовали переводы «Науки поэзии», которые имели важные последствия. Знаменитая «Плеяда», чья самая яркая звезда, Пьер де Ронсар, был королем поэзии более двадцати лет, была полна энтузиазма в отношении подражания классикам как средства совершенствования словесности во Франции. Дю Белле, второй по значимости, опубликовал в 1550 году свою «Защиту и прославление французского языка» — манифест «Плеяды», полный цитат из «Науки поэзии», опровергающий аналогичную работу Сибиле, опубликованную в 1548 году. Считается, что сам Ронсар первым использовал слово «ода» для лирики Горация. Встречу этих двух поэтов в 1547 году принято считать началом французской школы поэзии Возрождения. Таким образом, Гораций с самого начала стал влиянием первой величины в реальной жизни современной французской литературы. В 1579 году появился полный перевод Мондо. Версии Дасье и Санадона в прозе, появившиеся в начале XVIII века, были новшеством, вызвавшим бурное сопротивление в Италии. Ряд переводчиков, подражателей и энтузиастов во Франции так же многочислен, как и в других странах. Список великих авторов, вдохновленных Горацием, включает такие имена, как Монтень, «французский Гораций», Малерб, Ренье, Буало, Лафонтен, Корнель, Расин, Мольер, Вольтер, Жан-Батист Руссо, Лебрен, Андре Шенье, Мюссе.

iii. В ГЕРМАНИИ

В Германии движение Возрождения началось в Гейдельберге. В этом городе также началось активное изучение Горация с лекций о нем в 1456 году. «Послания» были впервые напечатаны в 1482 году в Лейпциге, «Эподы» — в 1488 году, а в 1492 году появился первый полный сборник Горация. К 1500 году было опубликовано около десяти изданий, из которых только издания 1492 и 1498 годов содержали всего Горация, и ни одно из них не имело комментариев, кроме издания 1498 года, в котором были несколько примечаний и метрических знаков для обозначения структуры стиха. Первым немцем, переведшим стихотворение Горация, был Иоганн Фишарт (1550–1590), который переложил второй «Эпод» 145 рифмованными двустишиями. Знаменитый силезец Опиц, «отец немецкой поэзии», и его последователи были для Германии тем же, чем «Плеяда» для Франции. Его работа о поэзии 1624 года основывалась на Горации и долгое время была каноном. Бухольц в 1639 году создал первый перевод целой книги «Од» на немецкий язык. Векерлин (1548–1653) перевел три «Оды», Готшед из Лейпцига (1700–1766) и Брейтингер из Цюриха признавали Горация мастером поэтического искусства, и их города стали центрами множества переводов. Гюнтер (1695–1728), самый одаренный лирический поэт своего народа до Клопштока, сделал Горация своим спутником и доверенным лицом в часы досуга. Хагедорн (1708–1754) формирует свою философию по Горацию — «мой друг, мой учитель, мой спутник». О Рамлере, тридцать пять лет бывшем диктатором литературного мира Берлина, который перевел и опубликовал некоторые «Оды» в 1769 году и которого называли немецким Горацием, Лессинг говорил, что ни одного монарха никогда не воспевали так прекрасно, как Фридриха Великого в его подражании оде Меценату. Эпохальный Клопшток (1724–1803) цитирует, переводит и подражает Горацию, а также использует горацианские сюжеты. Хайнзе читает его и пишет о нем с восторгом, а Платен (1796–1835) настолько полон Гомером и Горацием, что не может создать ничего своего. Лессинг и Гердер — преданные горацианцы, хотя Гердер считает, что Лессинг и Винкельман слишком не сдержаны в своем энтузиазме по поводу подражания классической литературе. Гёте хвалит Горация за лирическое очарование и понимание искусства и жизни, а также изучает его размеры во время написания «Элегий». Письма Ницше изобилуют цитатами и фразами из него. Даже Церковь в Германии демонстрирует влияние Горация в некоторых своих величайших гимнах, которые написаны алкеевой и сапфической строфами горацианского происхождения. Говорить о немецких редакторах, комментаторах и критиках XIX века — значит почти пересказать историю Горация в современной школе и университете; таков был пыл немецкой души и прилежание немецкого ума.

iv. В ИСПАНИИ

Взгляд на использование Горация в Испании даст не самый последний поучительный пример современности. Инвентарные описи испанских библиотек в Средние века редко содержат имя Горация или имена его лирических собратьев — Катулла, Тибулла и Проперция. Вергилий, Лукан, Марциал, Сенека и Плиний встречаются гораздо чаще. Лишь в XV веке реминисценции стиля и идей Горация начали появляться в значительном количестве. Подражание, а не перевод, было проводником испанского энтузиазма. Источником горацианства в Испании стало подражание «Эподу II», «Beatus Ille», маркизом де Сантильяной, одним из двух первых кастильских сонетистов, в первой половине XV века. Гарсиласо также создал множество подражаний «Одам». Горацианская лирика казалась особенно близкой испанскому духу и языку. Фрай Луис де Леон из Саламанки, первый настоящий испанский поэт и самый вдохновенный из всех испанских любителей Горация, был примером поэта, переводящего поэта, где оба были великими людьми. Он не только вернул к жизни «ту чудесную трезвость, ту быстроту мысли и лаконичность фразы, ту сжатость и блеск, то суверенное спокойствие и безмятежность в духе художника», которые характеризовали античного поэта, но и добавил к горацианской лире новую струну христианского мистицизма, тем самым соединив античное и современное. «Луис де Леон — наш великий горацианский поэт», — говорит Менендес-и-Пелайо. Лопе де Вега написал «Оду к свободе» и находился под влиянием «Посланий». Сборник «Flores de Poetas ilustres de España», составленный Педро Эспиносой и опубликованный в 1605 году в Вальядолиде, включал переводы восемнадцати од. Едва ли найдется лирический поэт XVIII века, который не переложил бы какую-то часть Горация на испанский язык. Саламанка усовершенствовала оду, Севилья — послание, Арагон — сатиру. Мендоса в своих девяти «Посланиях» показывает свой долг перед Горацием. В 1592 году Луис де Сапата опубликовал в Лиссабоне не очень удачный стихотворный перевод «Науки поэзии». В 1616 году Франсиско де Каскалес из Мурсии опубликовал «Fablas Poeticas», содержащие в диалогах содержание того же произведения, которое было переведено Эспинелем (1551–1624) и которое переводилось снова в 1684 году, дважды в 1777 году и в 1827 году. В Севилье была основана Горацианская академия. Величайшим из испанских переводчиков всего Горация был Хавьер де Бургос, чье издание в четырех томах (1819–1844) Менендес-и-Пелайо называет единственным читабельным полным переводом Горация, «одной из самых драгоценных и завидных жемчужин нашей современной литературы» и «возможно, лучшим из всех Горациев на неолатинских языках». Ближайшим соперником Бургоса был Мартинес де ла Роса. Величайший испанский ученый и критик Горация — Менендес-и-Пелайо, редактор «Од» (1882) и автор книги «Horacio en España» (1885).

В указателе «Horacio en España» можно найти имена 165 кастильских переводчиков поэта, 50 португальских, 10 каталонских, 2 астурийских и 1 галисийского. Там фигурируют имена 29 комментаторов. Полных переводов насчитывается 6 кастильских и 1 португальский; полных переводов «Од» — 6 кастильских и 7 португальских; «Сатир» — 1 кастильский и 2 португальских; «Посланий» — 1 кастильский и 1 португальский; «Науки поэзии» — 35 кастильских, 11 португальских и 1 каталонский. Переводчики XVI века отличались в целом легкостью и изяществом, свежестью и юношеской непосредственностью, а также значительной степенью свободы или даже вольности. Переводчики XVIII века демонстрируют прирост в точности, но утрату духа.

v. В АНГЛИИ

Притягательность Горация в Англии и англоязычных странах была столь же плодотворной в области науки, как и везде, за возможным исключением Германии. В своем воздействии на саму ткань литературы и жизни она была еще более плодотворной.

Обзор горацианских исследований в Англии включал бы имена Талбота и Бакстера, но, прежде всего, несравненно блестящего Ричарда Бентли, который, несмотря на свои крайности, вызванные самим его гением, является самым известным и самым вдохновляющим критиком и комментатором Горация, которого видел мир. Его издание, появившееся в 1711 году, спровоцировало в 1717 году антибентлианский ответ Ричарда Джонсона, а в 1721 году — более амбициозную, но столь же безуспешную попытку дискредитировать его со стороны шотландца Александра Каннингема. Первенство в изучении Горация, которое Бентли даровал Англии, ранее принадлежало Нидерландам и Франции, куда оно перешло из Италии во второй половине XVI века. Непосредственным признаком этого переноса центра в северные земли стала публикация в 1561 году в Лионе издания, содержащего ревизию текста и критические заметки Ламбина, а также комментарии знаменитого Крюкия из Брюгге. Знаменитый Скалигер был неблагосклонен к Горацию, которого нашел защитника в лице Хейнзия, другого ученого из Нидерландов. Д’Аламбер, ставший своего рода «Наукой поэзии» для переводчиков, опубликовал свои «Observations» в Амстердаме в 1763 году.

Отчет об английских переводах поэта включал бы множество переложений отдельных стихотворений, таких как работы Драйдена, сэра Стивена Э. де Вера и Джона Конингтона, а также версию Теодора Мартина, вероятно, самый успешный полный метрический перевод Горация на любой язык. Буквально верно, что «каждая теория перевода была проиллюстрирована в каком-нибудь английском переводе Горация».

Однако именно в области литературы проявления влияния Горация на англичан наиболее многочисленны и значительны. Даже «малая латынь» Шекспира включает его, в «Тите Андронике»:

Деметрий.

Что здесь? Свиток, и весь исписан! Посмотрим:

Integer vitae scelerisque purus

Non eget Mauri jaculis nec arcu.

Хирон.

O, 'tis a verse in Horace; I know it well:

I read it in the grammar long ago.

Простое перечисление английских авторов в поэзии и прозе, которых коснулось и зажгло горацианское пламя, составило бы обзор всего курса английской литературы. Оно началось бы, главным образом, со Спенсера и Бена Джонсона, которые в некоторой мере представляли в своей стране то, что «Плеяда» значила для Франции, а Опиц и его последователи — для Германии. «Погружайтесь в классиков», — таков был совет Джонсона, и его соотечественники погружались настолько, что студент может сказать о временах Мильтона: «Дверь в английскую литературу и историю XVII века широко открыта для тех, кто чувствует себя свободно в присутствии латыни. Многие сочинения и события того времени, несомненно, могут быть поняты и оценены читателями, не знающими классики, но им вряд ли откроются сердце и дух той эпохи в целом. Поэзия, философия, история, биография, полемика, проповеди, переписка, даже разговор — все дошло до нас из эпохи Мильтона либо написанным на латыни, либо настолько затронутым ею, что человек вынужден входить в Англию XVII века через Рим, как в Рим нужно входить через Афины».

Как ни велика была мода на латынь в более ранние века, именно первая половина XVIII века, самый критический период в английской словесности, в полной мере осознала достоинства Горация. Его слова в «Науке поэзии» «были приняты, даже шире, чем законы Аристотеля, в качестве стандарта критического суждения. Аддисон и Стил своим выбором эпиграфов для своих периодических изданий, Прайор принятием типа лирики, который с его времени стали называть горацианским, и Поуп со своей внушительной серией «Подражаний» придали уже широко распространенному интересу такой импульс, что он пронесся через весь век». «Можно сказать, что Гораций пронизывает литературу XVIII века тремя способами: как учитель политической и социальной морали; как мастер поэтического искусства; и как своего рода arbiter elegantiae». Ричардсон, Стерн, Смоллетт и Филдинг, Гей, Сэмюэл Джонсон, Честерфилд и Уолпол — все они были знакомы с Горацием, любили его и приняли его в себя.

В XIX веке Вордсворт близко знаком с Вергилием, Катуллом и Горацием, но больше всего любит Горация; Кольридж высоко ценит его литературную критику; Байрон, который никогда не питал к нему большой любви, часто его цитирует; Шелли читает его с удовольствием; «Кольцо и книга» Браунинга содержит множество цитат из него; Теккерей использует фразы из «Од» «с легкостью и непринужденностью, которые может породить только близкое знакомство»; Эндрю Лэнг адресует ему самые очаровательные из своих «Писем мертвым авторам»; а Остин Добсон вдохновляется им во многих своих изысканных стихотворениях в легком жанре. Эти имена, как и те, что были упомянуты в предыдущих абзацах, — не все, кого можно было бы назвать. Литература Англии пронизана классическими авторами в целом, и Гораций — один из первых среди них. Без него и без классиков значительная часть нашего литературного наследия малополезна.

vi. В ШКОЛАХ

О месте Горация в школах и университетах всех этих стран, да и мира западной цивилизации в целом, вряд ли стоит говорить. Просвещенное мнение пятисот лет, прошедших со дня смерти Петрарки, было единодушно в убеждении, что греческая и латинская классика незаменимы для образования высшего качества и что среди них Гораций представляет исключительную ценность как образец поэтического вкуса и как влияние в формировании философии жизни. Если его место стало менее прочным в последние дни, то это объясняется не столько изменением этого убеждения, сколько расширением образовательной системы до утилитарных искусств и наук, а также переходом контроля над образованием от немногих к широким массам.

III. ГОРАЦИЙ КАК ДИНАМИЧЕСКАЯ СИЛА

Просвещенное меньшинство

Мы проследили, насколько это возможно для наших целей, судьбу Горация на протяжении веков, от его смерти и падения Империи, на службе которой было занято его перо, до наших дней. Мы увидели, что он никогда не был по-настоящему забыт и что не было сколько-нибудь длительного времени, когда он перестал бы иметь реальное значение для какой-то части человечества.

Изложение исторических фактов — это в лучшем случае повествование об обстоятельствах, в которых мало тепла жизни. Само историческое событие — лишь накопленный и часто холодный результат сокровенных первоначальных сил, которые могли означать долгие муки тела и души, прежде чем акт реализации стал возможен. Запись события в хронике или его увековечение в памятнике — лишь знак того, что в какое-то время произошел значимый момент, ставший неизбежным из-за предыдущих движений жизни, интенсивность которых, если не сама их сущность, забыта или больше не осознается.

Таким образом, перечисление ревизий рукописей, переводов, подражаний и схоластических изданий Горация может также показаться на первый взгляд повествованием о холодных деталях. Могут найтись читатели, которые, помня о скудном потоке просвещенного меньшинства, пронесшего поэта через века тьмы, и о сравнительной редкости просвещенных людей во все времена, не скоро убедятся в каком-либо реальном влиянии Горация на жизнь людей. Особенно те, кто размышляет о том, что на протяжении всего долгого отрезка времени большинство тех, кто знал его, и даже тех, кто был вдохновлен им, знали его по принуждению школы, и кто далее размышляет об искусственности, неискренности, мелочности, злоупотреблениях и ненависти в классе, о радости, с которой в конце концов учебник отбрасывается или ему говорят еще более яростное прощание, и о кажущемся полном забвении, которое следует за этим, будут склонны рассматривать даже самую умеренную оценку нашего долга перед ним как преувеличение.

И все же скептицизм был бы неоправданным. Присутствие любого предмета в образовательной схеме отражает искреннее, а часто и горячее убеждение в том, что он достоин этого места. В случае с литературными предметами, чем ближе подход к чистой словесности, чем менее доказуема связь между обучением и заработком на жизнь, тем интенсивнее это убеждение. Бессмертие литературы и искусства, которое, безусловно, было доказано временем, уважение, в котором они удерживаются миром, настолько поглощенным простым выживанием, что по собственной воле он никогда бы не обратил на них внимания, — это работа страстного меньшинства, чей энтузиазм и протесты никогда не позволяют толпе полностью забыть и поддерживают в ней вечно живое, беспокойное чувство несовершенства. То, что Гораций сохранялся сотни лет монастырем и школой, что факт знакомства с ним обязан его месту в современных системах образования, — это не просто пустые слова. Они представляют собой благородный энтузиазм просвещенных людей. История человеческого прогресса была историей энтузиазма. Без энтузиазма ткань цивилизации рухнула бы в один день в хаос варварства.

Чтобы придать большую полноту и реальность нашему рассказу о месте Горация среди людей, древних и современных, мы должны каким-то образом добавить к повествованию о формальных фактах демонстрацию его влияния в действии. В случае с периодами темными и отдаленными это вряд ли возможно. В случае с современными временами это не так сложно. Для последних веков, как доказательство особой силы Горация, у нас есть обильные свидетельства литературы и биографии.

Назовем это влияние Динамической Силой Горация. Динамическая сила — это сила, которая, так сказать, взрывает людей для физического или духовного действия, которая действует через вдохновение, расширение, оплодотворение, витализацию и приводит к проживанию более полной жизни. Если нам можно показать конкретные примеры того, как Гораций обогащает жизни людей, увеличивая их любовь и мастерство в искусстве или приумножая их средства к счастью, мы не только лучше оценим значение поэта для сегодняшнего дня, но и будем лучше способны представить его влияние на людей в более отдаленные века, чья жизнь менее открыта для изучения.

Наша цель будет лучше всего достигнута путем демонстрации весьма специфического и выраженного эффекта Горация, во-первых, на формирование литературного идеала; во-вторых, на само создание литературы; и, в-третьих, на саму жизнь.

1. Гораций и литературный идеал

Нет лучшего примера прямого воздействия Горация, чем роль, которую сыграла в дисциплине словесности «Наука поэзии». Это произведение — литературная беседа, вдохновленная отчасти чтением александрийской критики, но в большей части — опытом. В нем главные темы автора, по мере того как он в характерной манере позволяет вести себя от одной мысли к другой, — это единство, последовательность, уместность, правдивость, здравомыслие и тщательность. Такова была его сила благодаря внутреннему содержанию и внешним обстоятельствам, что временами его возводили в ранг судебной инстанции, едва ли менее авторитетной, чем сам Аристотель, от которого оно в значительной степени в конечном итоге происходит.

Мы видели, как «Плеяда» во главе с Дю Белле и Ронсаром ухватилась за классиков как за средство возвышения литературы Франции, и как трактат Дю Белле, который был выдвинут как их манифест, был полон материала из «Науки поэзии», который двумя годами ранее послужил также Сибиле, чью работу Дю Белле атаковал. Столетие спустя «Поэтическое искусство» Буало вновь свидетельствует о вдохновении Горация, который становится средством еще более прочного закрепления во французской драме, к добру или к худу, строгих правил, которые всегда управляли ею; и ко времени смерти Буало программа «Плеяды» возрождается во второй раз Жаном-Батистом Руссо. Опиц и Готшед в XVII и XVIII веках — для Германии то же, чем Дю Белле и Буало были для Франции в XVI и XVII веках. Литературная Испания конца XV и начала XVI веков находилась под тем же влиянием. Испанский полуостров, по словам Менендеса-и-Пелайо, произвел не менее сорока семи переводов «Науки поэзии». Даже в Англии, всегда менее податливой в вопросах правил, чем латинские страны, Бен Джонсон и его друзья — в некотором роде еще одна «Плеяда», и трактат обладает огромным авторитетом на протяжении веков. Мы перелистываем страницы книги Коула «Теория поэзии в Англии», книги критических выдержек, иллюстрирующих развитие поэзии «в доктринах и идеях с XVI по XIX век», и отмечаем Бена Джонсона и Вордсворта, ссылающихся на Горация или цитирующих его в разделе о поэтическом творчестве; Драйдена и Темпла, апеллирующих к нему и Аристотелю по поводу Правил; Херда, цитирующего его о природе и сцене; Роджера Асхэма, Бена Джонсона и Драйдена, приводящих его в качестве примера по поводу подражания; Драйдена и Чапмена, называющих его мастером и законодателем в вопросах перевода; Сэмюэла Джонсона, ссылающегося на него по тому же предмету; и Бена Джонсона и Драйдена, использующих его по поводу функций и принципов критики. «Гораций, — пишет Джонсон, — автор большой вежливости... отличный и истинный судья на основании причины и довода, не потому, что он так думал, а потому, что он знал это из использования и опыта». Поуп в «Опыте о критике» с особой тонкостью описывает как критическую манеру Горация, так и характер авторитета, скорее убеждающего, чем тиранического, который он осуществляет над англичанами:

"Horace still charms with graceful negligence,

And without method talks us into sense;

Will, like a friend, familiarly convey

The truest notions in the easiest way."

Но динамическая сила «Науки поэзии» будет еще лучше оценена, если мы соберем некоторые из ее знакомых принципов. Кто не слышал и не удивлялся тому, какое влияние «Правила» имели на современную драму, особенно во Франции, — правило пяти актов, не больше и не меньше; правило трех актеров, либерализованное до правила экономии; правило единства времени, места и действия; правило против смешения трагических и комических «видов»; правило против искусственной развязки? Кто не слышал о французских драматургах, сочиняющих «одним глазом на часы» из страха нарушить единство времени, или об их наслаждении написанием драмы как «трудной игры, сыгранной хорошо»? Если александрийская критика и стоящий за ней Аристотель в конечном итоге отвечали за правила, то Гораций был их распространителем в более поздние времена и считался окончательным авторитетом. Кто не слышал и не читал неоднократно ставшие теперь общим местом наставления быть уместным и последовательным в прорисовке характеров; избегать, с одной стороны, ясности ценой многословия, а с другой — краткости ценой неясности; выбирать предмет, подходящий для своих сил; уважать авторитет шедевра и изучать день и ночь великие греческие образцы; чувствовать эмоцию, которую хочешь вызвать; ставить на универсальном печать индивидуального гения; быть прямолинейным и быстрым и опускать несущественное; быть правдивым к жизни; держать невероятное и ужасное за сценой; быть уместным в метре и дикции; держаться подальше от заблуждения поэтического безумия; искать реальные источники успешного письма в здравомыслии, глубине знаний и опыте общения с людьми; помнить о взаимной незаменимости гения и культуры; сочетать приятное с полезным; отказывать себе в потакании посредственности; никогда не сочинять, если нет вдохновения; прислушиваться к твердому критическому совету; запирать свою рукопись на девять лет, прежде чем отдать ее миру; уничтожать то, что не соответствует идеалу; прилагать вечные усилия; остерегаться комплиментов добродушных друзей? Не менее знакомы меткие образные иллюстрации женщины, прекрасной сверху и уродливой рыбы снизу, пурпурной заплаты, художника, который вечно хочет вставить свое кипарисовое дерево, амфоры, которая вышла кувшином, дельфина в лесу и вепря в водах, сесквипедального слова, гор в муках и рождения смешной мыши, погружения in medias res, хвалителя добрых старых времен, исключения здравомыслящих поэтов из Геликона, советника, который сам ничего не может написать, но послужит точильным камнем для гения, кивания Гомера.

Не состояли эффекты этого распространения горацианских предписаний лишь в сдерживании юных и импульсивных, или не ограничивались они драмой, с которой «Наука поэзии» была в основном связана. Убедительные и авторитетные советы римского поэта вошли, так сказать, в систему кровообращения литературных усилий и стали частью жизненной силы современного просвещения. Их великий эффект был формирующим: культивация характера в литературе.

2. Гораций и литературное творчество

i. Идеал переводчика

Помимо невидимого и величайшего эффекта Горация в формировании характера в литературе, существует видимый эффект в литературном творчестве. Его вдохновение работало как через исполнение, так и через предписание. Многочисленные эссе в стихах и прозе об искусстве словесности, которые были вызваны «Наукой поэзии», сами по себе являются примерами этого эффекта. Однако они не единственные, хотя, возможно, и самые очевидные. Более чистая литература лирики также вдохновляла на творчество, с результатами, которые гораздо более очаровательны, если менее существенны.

В случае с лирикой, вдохновленной «Одами», как и в случае с критическим эссе, вдохновленным «Наукой поэзии», не всегда легко отличить адаптацию или подражание от реального творчества. Ода Бернардо Тассо, например, и «Песнь Гигиеи» Джованни Прати, будучи на самом деле независимыми стихотворениями, настолько заряжены горацианским материалом и духом, что колеблешься называть их оригинальными. То же самое верно для многих вдохновений, прослеживаемых до знаменитого «Эпода Beatus Ille», который вместе с такими «Одами», как «Бандузийский источник», «Пирра», «Фидила» и «Хлоя», захватил воображение современных поэтов. «Уединение» Поупа, с другой стороны, хотя, безусловно, является вдохновением второго «Эпода», едва ли показывает знак, дающий доказательство этого факта.

Некоторым из наиболее явных подражаний и адаптаций невозможно отказать в оригинальности. «Пятая книга Горация» Киплинга и Грейвса — тому пример. Восхитительная «Ad Ministram» Теккерея — другой пример, который должен быть классифицирован как адаптация, однако такова его спонтанность, что не видеть в нем вдохновения было бы глупо и несправедливо:

AD MINISTRAM

Dear Lucy, you know what my wish is—

I hate all your Frenchified fuss:

Your silly entrées and made dishes

Were never intended for us.

No footman in lace and in ruffles

Need dangle behind my arm-chair;

And never mind seeking for truffles

Although they be ever so rare.

But a plain leg of mutton, my Lucy,

I prithee get ready at three:

Have it smoking, and tender, and juicy,

And what better meat can there be?

And when it has feasted the master,

'Twill amply suffice for the maid;

Meanwhile I will smoke my canaster,

And tipple my ale in the shade.

В подобном ключе изысканного юмора выполнены адаптации Уичеров, американские примеры духа и мастерства, не уступающие мастерству Теккерея:

МОЕ САБИНСКОЕ ИМЕНИЕ

LAUDABUNT ALII

Some people talk about "Noo Yo'k";

Of Cleveland many ne'er have done;

They sing galore of Baltimore,

Chicago, Pittsburgh, Washington.

Others unasked their wit have tasked

To sound unending praise of Boston—

Of bean-vines found for miles around

And crooked streets that I get lost on.

Give me no jar of truck or car,

No city smoke and noise of mills;

Rather the slow Connecticut's flow

And sunny orchards on the hills.

There like the haze of summer days

Before the wind flee care and sorrow.

In sure content each day is spent,

Unheeding what may come to-morrow.

VITAS HINNULEO

В ПЕРЕВОДЕ МИСТЕРА УИЛЬЯМА ВОРДСВОРТА

I met a little Roman maid;

She was just sixteen (she said),

And O! but she was sore afraid,

And hung her modest head.

A little fawn, you would have vowed,

That sought her mother's side,

And wandered lonely as a cloud

Upon the mountain wide.

Whene'er the little lizards stirred

She started in her fear;

In every rustling bush she heard

Some awful monster near.

"I'm not a lion; fear not so;

Seek not your timid dam."—

But Chloe was afraid, and O!

She knows not what I am:

A creature quite too bright and good

To be so much misunderstood.

Далее, в изысканном триолете Остина Добсона, независимо от того, кроется ли вдохновение самого стихотворения в Горации или же, насколько это касается Горация, вдохновение заключается в выборе названия уже после написания стихов, мы в любом случае должны признать долг огромного восхищения перед автором «Науки поэзии»:

URCEUS EXIT

I intended an Ode,

And it turned to a Sonnet.

It began à la mode,

I intended an Ode;

But Rose crossed the road

In her latest new bonnet;

I intended an Ode,

And it turned to a Sonnet.

То же самое наблюдение в равной степени применимо к сборнику того же автора «Iocosa Lyra»:

IOCOSA LYRA

In our hearts is the great one of Avon

Engraven,

And we climb the cold summits once built on

By Milton;

But at times not the air that is rarest

Is fairest,

And we long in the valley to follow

Apollo.

Then we drop from the heights atmospheric

To Herrick,

Or we pour the Greek honey, grown blander,

Of Landor,

Or our cosiest nook in the shade is

Where Praed is,

Or we toss the light bells of the mocker

With Locker.

O the song where not one of the Graces

Tightlaces,—

Where we woo the sweet Muses not starchly,

But archly,—

Where the verse, like a piper a-Maying

Comes playing,—

And the rhyme is as gay as a dancer

In answer,—

It will last till men weary of pleasure

In measure!

It will last till men weary of laughter ...

And after!

Что бы мы ни говорили о зависимости подобных вещей от буквы древнего поэта, мы должны признать их все без исключения примерами динамической силы Горация.

II. ТВОРЧЕСТВО

Но существуют и другие примеры, характер которых как литературного творчества еще менее подлежит сомнению. Одним из таких, если упомянуть блестящий образец в прозе, является письмо Эндрю Лэнга к Горацию. В стихах Остин Добсон вновь дает один из самых удачных примеров:

К К.Г.Ф.

"Horatius Flaccus, b.c. 8,"

There's not a doubt about the date,—

You're dead and buried:

As you observed, the seasons roll;

And 'cross the Styx full many a soul

Has Charon ferried,

Since, mourned of men and Muses nine,

They laid you on the Esquiline.

And that was centuries ago!

You'd think we'd learned enough, I know,

To help refine us,

Since last you trod the Sacred Street,

And tacked from mortal fear to meet

The bore Crispinus;

Or, by your cold Digentia, set

The web of winter birding-net.

Ours is so far-advanced an age!

Sensation tales, a classic stage,

Commodious villas!

We boast high art, an Albert Hall,

Australian meats, and men who call

Their sires gorillas!

We have a thousand things, you see,

Not dreamt in your philosophy.

And yet, how strange! Our "world," today,

Tried in the scale, would scarce outweigh

Your Roman cronies;

Walk in the Park,—you'll seldom fail

To find a Sybaris on the rail

By Lydia's ponies,

Or hap on Barrus, wigged and stayed,

Ogling some unsuspecting maid.

The great Gargilius, then, behold!

His "long-bow" hunting tales of old

Are now but duller;

Fair Neobule too! Is not

One Hebrus here,—from Aldershot?

Aha, you colour!

Be wise. There old Canidia sits;

No doubt she's tearing you to bits.

And look, dyspeptic, brave, and kind,

Comes dear Maecenas, half behind

Terentia's skirting;

Here's Pyrrha, "golden-haired" at will;

Prig Damasippus, preaching still;

Asterie flirting,—

Radiant, of course. We'll make her black,—

Ask her when Gyges' ship comes back.

So with the rest. Who will may trace

Behind the new each elder face

Defined as clearly;

Science proceeds, and man stands still;

Our "world" today's as good or ill,—

As cultured (nearly),

As yours was, Horace! You alone,

Unmatched, unmet, we have not known.

Но нам следует обращать внимание не только на сравнительно независимое творчество. Динамическая сила Горация проявляется даже в переводе поэта. Тот факт, что у него было больше переводчиков, чем у любого другого поэта, древнего или современного, сам по себе является свидетельством его вдохновляющего качества, но еще большее доказательство кроется в разнообразии и характере его переводчиков, а также в качестве их достижений. Список тех, кто ощутил таким образом веяние горацианского духа, включал бы имена не только многих великих литераторов, но и многих великих государственных деятелей, чьи успехи следует причислить к примерам подлинного вдохновения. Перевод в своем лучшем проявлении — это не просто ремесло, а творчество, — как сказано в строках Роскоммона,

'Tis true, composing is the Nobler Part,

But good Translation is no easy Art.

Примером может служить перевод Теодора Мартина I. 21, «К кувшину вина», частично уже процитированный. Другой блестящий успех — I. 31 сэра Стивена Э. Де Вера, «Молитва Аполлону», процитированная в связи с религиозным отношением поэта. Не менее удачны двенадцать энергичных строк Конингтона, воспроизводящие III. 26, «Vixi puellis»:

VIXI PUELLIS NUPER IDONEUS

For ladies' love I late was fit,

And good success my warfare blest;

But now my arms, my lyre I quit,

And hang them up to rust or rest.

Here, where arising from the sea

Stands Venus, lay the load at last,

Links, crowbars, and artillery,

Threatening all doors that dared be fast.

O Goddess! Cyprus owns thy sway,

And Memphis, far from Thracian snow:

Raise high thy lash, and deal me, pray,

That haughty Chloe just one blow!

Переводить таким образом — значит вне всякого сомнения заслужить звание поэта.

Мы можем пойти еще дальше и заявить, что Гораций был динамической силой в искусстве перевода не только в том, что касалось его собственных стихов, но и в том, что касается перевода как универсального искусства. Ни один другой поэт не представляет таких трудностей; ни один другой поэт не оставил после себя столь длинную череду разочарованных претендентов. «Гораций навсегда остается образцом непереводимого», — говорит Фредерик Харрисон. Мильтон пытается перевести оду к Пирре нерифмованным размером, и легкий, шутливый дух Горация исчезает. Мильтон правилен, отточен, сдержан и чист, но тяжеловесен и холоден. Изысканная острота (jeu d'esprit) была раздавлена насмерть:

What slender youth, bedew'd with liquid odours,

Courts thee on roses in some pleasant cave,

Pyrrha? For whom bind'st thou

In wreaths thy golden hair,

Plain in thy neatness? O how oft shall he

On faith and changèd gods complain, and seas

Rough with black winds and storms

Unwonted shall admire!

Who now enjoys thee credulous, all gold,

Who, always vacant, always amiable

Hopes thee, of flattering gales

Unmindful! Hapless they

To whom thou untried seem'st fair! Me in my vowed

Picture, the sacred wall declares to have hung

My dank and dropping weeds

To the stern God of Sea.

Но стоит попытаться избежать тяжеловесного движения и чрезмерной серьезности Мильтона и передать горацианскую воздушность, как теряется лаконичность и сдержанность:

What scented youth now pays you court,

Pyrrha, in shady rose-strewn spot

Dallying in love's sweet sport?

For whom that innocent-seeming knot

In which your golden strands you dress

With all the art of artlessness?

Deluded lad! How oft he'll weep

O'er changèd gods! How oft, when dark

The billows roughen on the deep,

Storm-tossed he'll see his wretched bark!

Unused to Cupid's quick mutations,

In store for him what tribulations!

But now his joy is all in you;

He thinks your heart is purest gold;

Expects you'll always be love-true,

And never, never, will grow cold.

Poor mariner on summer seas,

Untaught to fear the treacherous breeze!

Ah, wretched whom your Siren call

Deludes and brings to watery woes!

For me—yon plaque on Neptune's wall

Shows I've endured the seaman's throes.

My drenchèd garments hang there, too:

Henceforth I shun the enticing blue.

Весьма вероятно, что многовековая борьба с трудностями перевода Горация оказала значительное влияние на развитие нашего нынешнего требовательного идеала перевода; настолько требовательного, что он победил свою собственную цель. Делая упор на невозможности точно передать содержание поэзии в поэтической форме, схоластическая дискуссия о теории перевода привела сначала к отчаянию, а затем от отчаяния — к научному и неэстетичному принципу перевода всех форм литературы одинаково, точной прозой. Таким образом, двадцатый век вновь открыл и разрешил противоположным образом старый спор француза Д'Аламбера и итальянца Сальвини в 1700-х годах, который был решен на практике в пользу Д'Аламбера и верности духу, в противовес Сальвини и верности букве.

Во всем, что мы сказали до сих пор о динамической силе Горация в литературном творчестве, мы имели дело с видимыми результатами. Однако нас не должно вводить в заблуждение удовлетворение от того, что мы ясно видим в подражании, адаптации, переводе, цитировании или подлинном творчестве след горацианского влияния. Дисциплина литературного идеала в личности и формирование характера в литературе как организме — это эффекты менее заметные, но, в конечном счете, более ценные. Если бы хлеб и мясо, составляющие человеческую пищу, появлялись в организме в виде узнаваемых хлеба и мяса, это вряд ли было бы признаком здоровья. Их ценность — в силе, придаваемой усвоением. При всем уважении и благодарности за творчество, явно обязанное Горацию, мы должны также осознавать, что это лишь поверхностный результат по сравнению с облагораживающей сдержанностью выражения, а также здоровьем и энергией содержания, которые поощрялись верностью ему, но не отмечены никакими особыми знаками. Это неплохой знак, когда мы листаем страницы «Оксфордской антологии стихов» на различных современных языках и находим лишь немногие примеры видимого рода горацианского влияния. Чтобы обнаружить более невидимый род, требуется острый глаз и чуткая душа поэта-ученого, но читатель, не обладающий столь специальной квалификацией, может верить в его существование. Когда Гёте пишет о Горации как о «великом, пламенном, благородном поэте, полном сердца, который силой своей песни увлекает нас, возвышает и вдохновляет», когда Менендес-и-Пелайо в Испании определяет горацианскую лирику, будь то христианскую или языческую, через «трезвость мысли, ритмическую легкость, отсутствие искусственных украшений, безграничную тщательность в исполнении и краткость» и провозглашает этот идеал влиянием, необходимым современной лирике, и когда нет стран или периодов без лидеров в поэзии и критике, высказывающих подобные чувства и призывы, было бы трудно не поверить в существенный горацианский эффект на литературную культуру, какими бы незначительными ни были внешние признаки.