«Человеческая личность и ее выживание после телесной смерти»

Человек призывается не к меньшему почтению, а к большему. Пусть он сохранит ранние святыни; но пусть он помнит также, что снова «великое полотно было спущено с небес»; и вот! ни Будда, ни Платон не найдены обычными или нечистыми.

Более того, что касается будущего нашей собственной души, когда первый шок смерти прошел, именно в буддизме мы находим более вдохновляющий, более истинный взгляд. Та западная концепция мгновенного и неизменного блаженства или горя — блаженства или горя, определяемого в значительной степени верованиями человека, в этом земном невежестве, по вопросам, в которые «ангелы желают заглянуть», — является наследием докоперниковской эры спекулятивной мысли. В ее магометанской пародии мы видим ту же схему с контурами, огрубленными до гротескности; мы видим, как она деградирует космический марш и профлюэнцию в некое подобие детской игры.

Тем временем извечные размышления бесчисленных людей грезили о завершении, столь далеком, что взирающий едва ли понимал, Ничто это или Божество. С глубочайшей фантазией Восток размышлял о необъятности мира, который есть сейчас, и миров, которым предстоит быть. Какой отдых или пастбище для ума в семи днях Творения, четырех реках Рая, звездах, «сотворенных также»? Дальний Восток слепо тянулся к астрономическим эпохам, звездным пространствам, галактическим скоплениям непостижимого Бытия. Стесненный бременем предков-богов (как гласит китайская легенда), он «одним взмахом воображения создал тысячу Вселенных, чтобы они стали царством Будды».

Священное сказание о Будде, развившееся из своей первоначальной простоты под формирующим давлением многих поколений, открывает нам весь масштаб и величие человеческой судьбы. «Предназначенный Будда желал быть Буддой на протяжении почти невообразимой череды миров». Ни одна душа не должна оставаться без этой надежды. «Духовные миры уже сейчас возвещают пришествие будущих Будд в эпохи, слишком отдаленные для человеческого исчисления». Никакие внешние препятствия не могут остановить наш путь. «Камни, брошенные в Будду, превратились в цветы». Даже наши худшие проступки не должны порождать отчаяние. «Будда тоже часто бывал в аду за свои грехи». Огромная сложность Совокупности Вещей не должна нас пугать. «Под бездонным водоворотом существований, за иллюзией Формы и Имени» мы, подобно Будде, можем обнаружить и явить «совершенство Вечного Закона». Нас, как и Будду, может ожидать космическое приветствие; как тогда, когда «сама Земля и законы всех миров» дрожали от радости, «когда Будда достиг Высшего Разума и вошел в Бесконечное Спокойствие».

Я верю, что некоторые из тех, кто когда-то был близок нам, уже стремительно восходят по этому небесному пути. И когда из того облачного окружения незабвенных душ доносится голос — как давным-давно, — не требуется ни героизма, ни святости, чтобы вдохновить апостольское ἐπιθυμἱα εἱς τὁ ἁναλὑὁαι, желание поднять наш якорь и отплыть за пределы отмели. Что может быть более подходящим призывом для человека, чем желание жить в памяти высочайшей души, которую он знал, ныне возвысившейся; — вознести в бессмертную безопасность томящуюся страсть своей любви? «По мере того как душа спешит, — говорит Плотин, — к вещам, что вверху, она будет все больше забывать; если только вся ее жизнь на земле не оставит памяти о том, что было сделано хорошо. Ибо даже здесь человек может поступать хорошо, если он свободен от земных забот. И он должен быть свободен и от их воспоминаний; так что можно справедливо говорить о благородной душе как о забывающей то, что позади. И тень Геракла, конечно, может говорить о своей доблести теням, но истинный Геракл в истинном мире сочтет все это малоценным; будучи перенесенным в более священное место и напряженно участвуя, даже сверх своих сил, в тех битвах, в которых участвуют мудрые». Можем ли мы, люди, ныне живущие на земле, претендовать на большую поддержку, чем та, что заключается в начальном общении с этими освобожденными душами? Какой день надежды, какого воодушевления занимался подобно этому со времен Пятидесятницы?

Тем не менее прочный религиозный синтез должен делать нечто большее, чем просто удовлетворять сиюминутные чаяния человека. Он должен быть сам по себе прогрессивным и эволюционным; он должен нести обещание все более глубокой святости, чтобы соответствовать долгим векам возрастающей мудрости, в течение которых нашему роду, возможно, суждено населять землю. Это условие до сих пор не было выполнено. Действительно, ни одна система не могла бы соответствовать ему, если бы она не основывалась на повторяющихся и развивающихся фактах. К таким фактам мы теперь и взываем. Мы смотрим не назад, на угасающую традицию, а вперед, на зарождающийся опыт. Мы надеемся, что общение, наконец сознательно начатое — пусть даже как устами младенцев и грудных детей, в сбивчивой и запинающейся речи — между бестелесными и воплощенными душами, может благодаря долгим усилиям проясниться в прямое общение, чтобы они могли научить нас всему, чему пожелают.

Наука, таким образом, больше не должна быть скована ограничениями этой планетарной точки зрения; как и этика — узким опытом одной-единственной жизни. Эволюция больше не будет казаться усеченным процессом, вечно прерывающимся движением к неизвестной цели. Скорее, мы можем мельком увидеть конечное сияние, где наука и религия сливаются воедино; космическую эволюцию Энергии в Жизнь, а Жизни — в Любовь, которая есть Радость. Любовь, которая есть одновременно Радость и Мудрость; — мы не можем сделать ничего иного, кроме как варьировать термины, подобные этим, представляем ли мы преображение и апофеоз побеждающих душ или более низкую, но все же священную судьбу, которая когда-нибудь может стать возможной для душ, все еще пребывающих здесь. Мы представляем совершенную душу как Будду, Спасителя, aurai simplicis ignem, пребывающего в том или ином аспекте этой тройственной концепции Мудрости, Любви и Радости. Для душ, еще не совершенных, но все еще удерживаемых на земле, я предсказал рост в святости. Под этим я не подразумеваю никакого нереального противопоставления или вынужденного развода священного и светского, плоти и духа. Скорее, я определяю святость как радость, слишком высокую пока для нашего наслаждения; мудрость, лежащую чуть за пределами нашего познания; восторг любви, которого мы все еще стремимся достичь. Неизбежно, по мере того как наша связь с другими духами укрепляется, по мере того как жизнь организма полнее проникает через отдельную клетку, мы будем чувствовать более пылкую любовь, более широкую мудрость, более высокую радость; осознавая, что это органическое единство Души, которое формирует внутренний аспект телепатического закона, само по себе является Порядком Космоса, Суммой Вещей. И такая преданность может найти свой расцвет не в тщетном самопожертвовании, не в монастырском отречении, а скорее в таком всепроникающем экстазе, который уже был известен избранным; Видении, которое на мгновение растворяет телесную темницу; «полете Единого к Единому».

«Пусть же душа, не недостойная этого видения, созерцает Великую Душу; свободная от обмана и всякого колдовства, собранная в спокойствии. Да успокоится для нее тело в тот час, и смятение плоти; да, все, что вокруг нее, да будет спокойно; спокойны да будут земля, море, воздух, и пусть само Небо будет безмолвно. Тогда пусть она почувствует, как в это безмолвное небо втекает Великая Душа... И так душа человека может быть уверена в Видении, когда внезапно она наполняется светом; ибо этот свет от Него и есть Он; и тогда, несомненно, узнает человек Его присутствие, когда, подобно богу древних времен, Он вошел в дом того, кто призывает Его, и наполнил его светом». «И как, — заключает Плотин, — это может произойти с нами? Пусть все остальное уйдет».

Эти высоты, признаюсь, выше роста моего духа. И все же для каждого из нас существует подходящий вход в Незримое; и для кого-то из людей меньшего масштаба память об одной исчезнувшей душе может быть столь же блаженной, как когда-то для Плотина — затопляющая необъятность Небес. И хотя ни одна историческая религия не может оставаться логической остановкой на бесконечном восходящем пути — том пути, который ведет непрерывно от первого ростка любви в сердце к непостижимому единению с Божественным, — все же многие вероучения по очереди могут быть тесно вплетены и втканы в нашу вечную надежду. Что удивительного, если в долгой битве души какой-нибудь Вождь нашего Спасения иногда будет казаться возвышающимся, несравненным и одиноким? — οἱος γἁρ ἑρὑετο Ἱλιον Ἑκτωρ. И все же ни в одном акте или страсти не может заключаться это спасение; далеко отсюда, за Орионом и Андромедой, космический процесс работает и будет работать вечно через нерожденные души. И точно так же, как не великий призрак Гектора в действительности, а весь зарождающийся народ Рима нес от троянского алтаря освящающий огонь, так и не один Спаситель, а весь зарождающийся род человеческий — нет, все неизмеримое потомство и население небес — постоянно выходит из-за завесы Бытия и из Святилища Вселенной несет вечно горящее пламя: A eternumque adytis effert penetralibus ignem.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ II

II. А. Хорошо известно, что огромное разнообразие незначительных причин — голод, усталость, легкое отравление нечистым воздухом, небольшая степень лихорадки и т. д. — иногда бывает достаточно, чтобы вызвать преходящее нарушение личности самого бурного характера. Я привожу в качестве примера следующее описание лихорадочного состояния, присланное мне покойным Робертом Льюисом Стивенсоном из Самоа в 1892 году (и опубликованное в Proceedings S.P.R., том ix, стр. 9). В статье Стивенсона о своих собственных снах, упомянутой в Главе III, мы имеем один из самых ярких известных мне примеров того полезного и продуктивного сублиминального подъема, который я охарактеризовал как механизм гениальности. Поэтому интересно наблюдать, как при болезненных состояниях этот темперамент гениальности — эта готовность проницаемости психической диафрагмы — превращает то, что у других могло бы быть лишь смутным и массивным дискомфортом, в яркое, хотя и бессвязное послание из сублиминального шторма и огня. Результатом является своего рода супралиминальная двойственность, восприятие в одно и то же время двух личностей — одна рациональная и моральная, другая принадлежащая пласту снов и кошмаров.

Vailima Plantation, Upoho, Samoan Islands,

July 14th, 1892.

Дорогой мистер Майерс, — я искушен сообщить вам о некоторых моих переживаниях, которые кажутся мне (невежественному, как я есть) представляющими высокий психологический интерес.

У меня было ужасно плохое здоровье, когда я был ребенком, и я сильно страдал от ночных страхов; но с возраста около тринадцати лет и до тех пор, пока мне не перевалило за тридцать, я не знал, что такое высокая температура или бред. Так что эти переживания, когда они возобновились, обрушились на меня с полной свежестью; и либо я являюсь особым субъектом, либо мне удалось наблюдать их с необычайной тщательностью.

Переживание А. Во время болезни в Ницце я пролежал без сна всю ночь в сильной боли. С самого начала вечера одна часть моего ума оказалась одержима понятием, столь гротескным и бесформенным, что его лучше всего описать как форму слов. Я думал, что боль была или была связана с каким-то клочком или свитком; я не знал, из чего он состоит и где находится, и не заботился об этом; я только думал, что если соединить два конца, боль прекратится. Теперь все это время, с другой частью моего ума, которая, осмелюсь думать, была мной самим, я был полностью осведомлен об абсурдности этой идеи, знал, что это признак пошатнувшегося рассудка, и был вовлечен с моим другим «я» в постоянный конфликт. Я сам не желал ничего больше, как скрыть от жены, которая ухаживала за мной, любой намек на эту нелепую галлюцинацию; другой был непреклонен в том, что ей следует рассказать об этом и приказать совершить исцеление. Я полагаю, что было уже далеко за утро, прежде чем лихорадка (или другой малый) победила, и я позвал жену к своей постели, свирепо схватил ее за запястье и, глядя на нее с лицом, полным ярости, закричал: «Почему ты не соединишь два конца и не избавишь меня от боли?»

Переживание B. На днях в Сиднее меня в субботу схватила сильная лихорадка. Рано днем я начал механически повторять звук, обычно записываемый как «мхн», поймал себя на этом, мгновенно остановился и объяснил матери, которая была в комнате, причины, по которым я это сделал. «Это начало блуждания ума, — сказал я, — и с этим нужно бороться с самого начала». Я заснул и проснулся, и остаток ночи мысленно повторял про себя бессмысленное слово, которое не мог вспомнить на следующее утро. Накануне я читал жизнь Свифта, и всю ночь одна часть моего ума (другой малый) продолжала сообщать мне, что я не повторяю слово сам, а только читаю в книге, что Свифт так повторял его в своей последней болезни. Искушение сообщить эту бессмыслицу снова сильно ощущалось мной самим, но в этот раз было триумфально подавлено, и мой наблюдатель не услышал от меня всю ночь ничего о декане Свифте или о слове, ничего, кроме того, что было рационально и по существу. Столько о двух сознаниях, когда я могу их распутать; но есть часть моих мыслей, которую мне труднее приписать. Одна часть моего ума постоянно приказывала мне отметить трансрациональную прелесть слова, исследовала все слоги, показывала мне, что ни один из них сам по себе не значим, и все же целое выражало с точностью объемное страдание человека при высокой температуре и его раздражение от внимания сиделок и отвращение к нему. Вероятно, это была та же часть (и, по догадке, другой малый), которая приказала мне сравнить его с бессмысленными словами Льюиса Кэрролла как изобретение сумасшедшего с таковыми у здравомыслящего человека. Но, конечно, это был я сам (и я сам в совершенно ясномыслящем состоянии), который заставлял меня всю ночь пытаться заучить слово наизусть на том основании, что оно впоследствии будет полезно в литературе, если я захочу иметь дело с безумными людьми. Это должен был быть я сам, говорю я, потому что другой малый верил (или притворялся, что верит), что он читает отрывок в книге, где его всегда можно будет найти снова, когда понадобится.

Переживание C. На следующую ночь у другого малого было готово объяснение моих страданий, о котором я могу сказать лишь то, что оно имело какое-то отношение к флоту, что это была чистая, неразбавленная бессмыслица, не имевшая ни конца, ни начала, и не поддающаяся выражению словами. Я сам знал это; тем не менее я уступил, и мой наблюдатель был удостоен некоторыми упоминаниями о флоте. И не только это; другой малый был раздражен — или я был раздражен — по двум противоречивым причинам: во-первых, потому что он не смог сделать свое значение понятным; и во-вторых, потому что сиделка не проявила интереса. Другой малый хотел бы объяснить дальше; но я сам был очень задет тем, что меня втянули в это ложное положение, и не позволил бы вести себя дальше.

В случаях А и С иллюзия была аморфной. Я знал, что это так, и все же поддался искушению попытаться сообщить ее. В случае В идея была связной, и мне удалось сохранить молчание. Оба сознания, другими словами, были менее затронуты в случае В и более затронуты в случаях А и С. Возможно, это не всегда так: иллюзия могла бы быть связной, даже практичной, а рациональный авторитет ума — совершенно отсутствовать. Не было бы это безумием?

В случае А у меня было абсолютное знание того, что я не в своем уме и что в моих словах нет смысла; это были как раз те факты, которые я стремился скрыть; и все же, когда я поддался искушению заговорить, мое лицо исказилось от гнева, и я с жестокостью сжал запястье моего наблюдателя. Вот действие, неестественное и нехарактерное действие, проистекающее из идеи, в которую я не верил и которую скрывал часами как явный признак отклонения. Разве не так с сумасшедшими?

Я назвал одну личность «я сам», а другую — «другой малый». Именно я сам говорил и действовал; другой малый, казалось, не имел контроля над телом или языком; он мог действовать только через меня самого, на которого он оказывал тяжелое давление, сопротивляемое в одном случае, триумфальное в двух других. И все же я склонен думать, что знаю другого малого; я склонен думать, что он — тот мечтатель, описанный в моей Главе о снах, на которую вы ссылаетесь. Здесь, по крайней мере, сон, относящийся к тому же периоду, но на этот раз чистый сон, иллюзия, я имею в виду, которая исчезла с возвращением чувства зрения, а не та, которая сохранялась во время бодрствования и пока я был способен говорить и принимать лекарство. Это произошло на следующий день после случая В и до случая С.

Случай D. Днем поднялся шторм с чудовищными облаками пыли; моя комната выходила на крутой холм с деревьями, чьи ветви дули в одном направлении; мир, казалось, проносился мимо моих окон, как мельничный поток. От этой суматохи и движения я был сбит с толку, но не расстроен, и удивлен тем, что не расстроен; ибо даже в добром здравии сильный ветер часто оказывает болезненное влияние на мои нервы. Посреди этого я задремал. Я только что читал «Жизнь Драйдена» Скотта и был поражен тем фактом, что Драйден перевел некоторые латинские гимны, и удивлялся, что никогда не замечал их в его произведениях. Как только я заснул, мне приснилась причина, почему звук ветра и вид летящей пыли не расстроили меня. Ветра, казалось, не было, не было пыли; это был только Драйден, поющий свои переведенные гимны в одном направлении, и все те, кто винил и атаковал его после Революции, поющие их в другом. Этот момент двух направлений очень странен и безумен. Отчасти это означало, что Драйден непрерывно пролетал мимо, но никогда не проходил мимо моего окна в направлении ветра и пыли, и все его хулители так же пролетали мимо, но не проходили в другую сторону. Но это применялось, кроме того, как к словам, так и к музыке способом, совершенно не поддающимся выражению.

Это был сон; и все же как точно он воспроизводит метод моего другого малого, пока я бодрствовал. Вот объяснение состояния ума или тела, найденное в ткани неистового, сложного и невыразимого безумия. — Искренне ваш.

Роберт Льюис Стивенсон.

II. B. Хорошим примером применения истинно научного метода к проблемам, которые врачи старой школы не считали достойными своей науки, является лечение доктором Жане одной своеобразной проблемы, которую ошибки грубого невежества в старые времена превратили в подлинный бич нашего рода. Я говорю о демонической одержимости, в каковой немощи доктор Жане показал себя лучшим экзорцистом, чем церковные.

Я привожу здесь типичный случай псевдоодержимости из Névroses et Idées fixes (том i, стр. 377-389): Ахилл, как называет его профессор Жане, был робким и довольно болезненным молодым человеком, но он был женат на хорошей жене, и ничего особенного с ним не случалось до его возвращения из деловой поездки в 1890 году. Затем он стал мрачным и молчаливым — иногда даже казалось, что он не может говорить — затем слег в постель и лежал, бормоча непонятные слова, и наконец попрощался с женой и детьми и вытянулся неподвижно на пару дней, пока его семья ждала его последнего вздоха.

«Внезапно однажды утром, после двух дней мнимой смерти, Ахилл сел в постели с широко открытыми глазами и разразился ужасным смехом. Это был судорожный смех, который сотрясал все его конечности; преувеличенный смех, который искажал его рот; лугубрический, сатанинский смех, который продолжался более двух часов.

«С этого момента все изменилось. Ахилл вскочил с постели и отказался от всякого ухода. На каждый вопрос он отвечал: «Ничего не поделаешь! давайте выпьем шампанского; это конец света!» Затем он издавал пронзительные крики: «Они жгут меня — они режут меня на куски!»»

После беспокойного сна Ахилл проснулся с убеждением, что он одержим дьяволом. И действительно, его рот теперь изрыгал богохульства, конечности были скорчены, и он неоднократно предпринимал безуспешные попытки самоубийства. В конечном итоге его доставили в Сальпетриер и поместили под наблюдение профессора Жане, который сразу распознал классические признаки одержимости. Бедняга продолжал протестовать против гнусных надругательств над религией, которые он приписывал дьяволу внутри себя, двигающему его языком против его воли. «Ахилл мог сказать, подобно знаменитой жертве одержимости, отцу Сюрену: «Это как будто у меня две души; одна из которых была лишена своего тела и использования своих органов и неистова при виде другой души, которая вползла внутрь»».

Было отнюдь не легко добраться ни до Ахилла, ни до его одержимого дьявола. Попытки загипнотизировать его провалились, и на любое увещевание отвечали оскорблениями. Но хитрый психолог привык к таким трудностям и прибег к плану, слишком коварному, чтобы обычный дьявол мог его заподозрить. Он осторожно двигал рукой Ахилла таким образом, чтобы навести на акт письма, и, таким образом, преуспев в запуске автоматического письма, он заставил дьявола отвечать на вопросы, тихо задаваемые, в то время как неистовство продолжалось как обычно. «Я не поверю в твою силу, — сказал профессор Жане злобному захватчику, — если ты не дашь мне доказательства». «Какое доказательство?» «Подними левую руку бедняги без его ведома». Это было сделано — к изумлению бедного Ахилла — и последовала серия внушений, все из которых демон триумфально и без подозрений выполнил, чтобы показать свою силу. Затем последовало внушение, к которому подводил профессор Жане. Это было похоже на то, как загнать джинна в бутылку. «Ты не можешь погрузить Ахилла в глубокий сон в этом кресле!» «Да, могу!» Сказано — сделано, и как только это было сделано, Ахилл был избавлен от своего мучителя — от своего собственного мучающего «я».

Ибо там, в этом гипнотическом сне, его мягко подвели к тому, чтобы рассказать всю свою историю; и такие истории, когда их рассказывают умелому и доброму слушателю, имеют обыкновение заканчиваться в самом акте их рассказывания.

Ахилл жил в дневном сне; это был дневной сон, который раздулся до таких кошмарных пропорций и, так сказать, вытеснил его рациональное существо; и в более глубоком самопознании, которое приносит сомнамбулическое состояние, сон и толкование его стали присутствовать в его сбитом с толку уме.

Дело было в том, что в ту роковую поездку, когда начались неприятности Ахилла, он совершил акт неверности своей жене. Мрачная тревога скрыть это действие побудила его к возрастающей молчаливости, и болезненные фантазии о своем здоровье росли в нем, пока, наконец, его дневной сон не привел его к тому, что он вообразил себя фактически мертвым. «Его двухдневная летаргия была лишь эпизодом, главой в долгом сне».

Какова же была естественная следующая стадия развития сна? «Ему приснилось, что теперь, когда он действительно мертв, дьявол восстал из бездны и пришел забрать его. Бедняга, когда в своем сомнамбулическом состоянии он прослеживал серию своих снов, вспомнил точный момент, когда произошло это прискорбное событие. Было около 11 утра: собака залаяла во дворе в этот момент, обеспокоенная, без сомнения, запахом серы; пламя наполнило комнату; множество маленьких бесов бичевали несчастного человека или вбивали гвозди ему в глаза, и через раны в его теле Сатана вошел, чтобы завладеть головой и сердцем».

С этого момента можно сказать, что началась псевдоодержимость. Фикс-идея развилась в сенсорные и моторные автоматизмы — видения дьяволов, неконтролируемые высказывания, автоматическое письмо — приписываемые автоматистом одержимому дьяволу внутри.

И теперь настал момент, когда правдивость, полезность этого нового типа психологического анализа должна была быть подвергнута еще одному испытанию. С точки зрения обычного врача состояние Ахилла было почти безнадежным. Физическое лечение не помогло, и смерть от истощения и страданий казалась близкой. И никакое обращение не могло быть эффективным, если бы оно не шло к скрытому корню зла, если бы оно не облегчало груз болезненного раскаяния, из которого развилась вся серия неприятностей. К счастью для Ахилла, он был в руках непревзойденного служителя умам, пораженным таким образом. Профессор Жане применил свою обычную тактику — то, что он называет диссоциацией и постепенным замещением идей. Инциденты жалкого воспоминания были изменены, объяснены, медленно растворены из гнетущего мозга, и галлюцинаторный образ оскорбленной жены был представлен страдальцу в то, что романисты называют психологическим моментом, с прощением в ее глазах. «Таков материал, из которого сделаны сны!» — но даже такими средствами Ахилл был восстановлен к физическому и моральному здоровью; он ведет теперь жизнь нормального человека; он больше не «ходит в суетной тени и тщетно беспокоит себя».

II. C. Я привожу здесь случай часто цитируемой пациентки доктора Азама, Фелиды X. В этом случае сомнамбулическая жизнь в конечном итоге стала нормальной жизнью; поскольку «второе состояние», которое поначалу проявлялось только в коротких, похожих на сон приступах, постепенно заменило «первое состояние», которое в конечном итоге повторялось лишь на несколько часов с большими интервалами. Но момент, на котором я хочу остановиться, заключается в следующем: второе состояние Фелиды было совершенно превосходящим первое — физически превосходящим, поскольку нервные боли, которые беспокоили ее с детства, исчезли: и ментально превосходящим, поскольку ее угрюмый, эгоцентричный характер сменился веселой активностью, которая позволила ей заботиться о своих детях и своем магазине гораздо эффективнее, чем когда она была в «état bête», как она называла то, что когда-то было единственной личностью, которую она знала. В этом случае, таким образом, который ко времени написания доктором Азамом — 1887 год — длился почти тридцать лет, спонтанная перенастройка нервной деятельности — второе состояние, память о котором не сохранялась в первом состоянии — привела к улучшению, более глубокому, чем можно было ожидать от любого морального или медицинского лечения, которое мы знаем. Случай показывает нам, как часто слово «нормальный» означает не что иное, как «то, что существует». Ибо нормальное состояние Фелиды было на самом деле ее болезненным состоянием: и новое условие, которое поначалу казалось простой истерической аномалией, привело ее в конечном итоге к жизни телесного и ментального здоровья, которая сделала ее полностью равной средним женщинам ее класса.

Очень полное описание случая, воспроизводящее в полном объеме почти весь отчет доктора Азама, приведено в книге доктора А. Бине «Altérations de la Personnalité» (стр. 6-20), и я кратко резюмирую это здесь:—

Фелида родилась в Бордо в 1843 году у здоровых родителей. Примерно к тринадцати годам она начала проявлять симптомы истерии. Когда ей было около четырнадцати с половиной лет, она внезапно начинала чувствовать боль во лбу, а затем впадала в глубокий сон примерно на десять минут, после чего спонтанно просыпалась в своем вторичном состоянии. Это длилось час или два; затем сон наступал снова, и она просыпалась в своем нормальном состоянии. Изменение поначалу происходило каждые пять или шесть дней. По мере того как истерические симптомы усиливались, в 1858 году был вызван доктор Азам для ухода за ней.

Его отчет того времени гласит, что в первичном состоянии она кажется очень умной и довольно хорошо образованной; меланхоличного характера, мало говорит, очень трудолюбива; постоянно думает о своих болезнях и страдает от острых болей в различных частях тела, особенно в голове — clou hystérique очень выражен; все ее действия, идеи и слова совершенно рациональны. Почти каждый день то, что она называет своим crise, наступает спонтанно — часто, когда она сидит за рукоделием — предваряемое коротким интервалом глубокого сна, из которого никакой внешний стимул не может ее вывести. Просыпаясь во вторичном состоянии, она кажется совершенно другим человеком, улыбающимся и веселым; она продолжает свою работу бодро или ходит быстро, больше не чувствуя всех болей, на которые она только что жаловалась. Она присматривает за своими обычными домашними делами, выходит, гуляет по городу и наносит визиты; ведет себя во всех отношениях как обычная здоровая девушка.

В этом состоянии она прекрасно помнит все, что происходило в предыдущих случаях, когда она была в том же состоянии, а также все события своей нормальной жизни; тогда как во время своей нормальной жизни она абсолютно забывает события вторичного состояния. Она постоянно заявляет, что любое состояние, в котором она находится в данный момент, является нормальным — ее raison, — в то время как другое всегда является ее crise.

Изменение характера во вторичном состоянии сильно выражено; она становится веселой и оживленной — почти шумной; вместо того чтобы быть безразличной ко всему, ее чувствительность — как воображаемая, так и эмоциональная — становится чрезмерной. Все ее способности кажутся более развитыми и более полными. Состояние, по сути, намного превосходит ее обычное, что видно по исчезновению ее физических болей и, особенно, по состоянию ее памяти.

Она рано вышла замуж, и ее crises стали более частыми, хотя иногда бывали долгие интервалы, когда они не наступали вовсе. Но вторичное состояние, которое в 1858 и 1859 годах занимало лишь около десятой части ее жизни, постепенно все больше и больше посягало на первичное состояние, пока последнее не начало появляться только с интервалами и на короткое время.

В 1875 году доктор Азам, долгое время потерявший ее из виду, нашел ее матерью семейства, содержащей магазин. Время от времени, но все реже и реже, случалось то, что она называла своими crises — на самом деле рецидивы в ее первичное состояние. Они были чрезвычайно неудобны, поскольку в них она забывала все события того, что теперь было ее обычной жизнью, все дела своего бизнеса и т. д.; например, отправляясь на похороны, у нее случался crise, и, следовательно, она обнаруживала, что невозможно вспомнить, кто был покойный. Она испытывала большой страх перед этими случаями, хотя благодаря долгой практике она стала очень искусной в том, чтобы скрывать их от всех, кроме своего мужа; и переходные периоды при переходе из одного состояния в другое, во время которых она была полностью без сознания, теперь были настолько короткими, что ускользали от общего внимания. Ощущение давления в голове предупреждало ее, что приближается crise, и она тогда, из страха совершить ошибки в своем бизнесе, поспешно записывала все факты, которые ей больше всего нужно было держать в уме.

Пока длилось первичное состояние, она впадала в крайнюю меланхолию и депрессию, которые характеризовали ее раннюю жизнь, причем они, по сути, теперь усугублялись ее неприятной амнезией. Она также теряла привязанность к мужу и детям и страдала от многих истерических болей и других симптомов, которые были гораздо менее острыми во вторичном состоянии. К 1887 году, однако, первичное состояние возникало только раз в месяц или два, длилось всего несколько часов за раз.

ПРИЛОЖЕНИЯ К ГЛАВЕ IV

IV. A. From Proceedings S.P.R., vol. viii. p. 389; related by Mr. Herbert J. Lewis, 19 Park Place, Cardiff.

В сентябре 1880 года я потерял посадочный ордер на большой пароход, перевозивший груз железной руды, который прибыл в порт Кардифф. Он должен был начать разгрузку в шесть часов следующего утра. Я получил посадочный ордер в четыре часа дня, и когда я прибыл в офис в шесть, я обнаружил, что потерял его. Весь вечер я делал все возможное, чтобы найти чиновников Таможни, чтобы получить разрешение, так как потеря была величайшей важности, препятствуя разгрузке судна. Я пришел домой в большой тревоге по этому поводу, так как боялся, что из-за этого потеряю свое место.

В ту ночь мне приснилось, что я вижу потерянный посадочный ордер, лежащий в трещине в стене под столом в Длинной комнате Таможни.

В пять часов следующего утра я спустился в Таможню и заставил сторожа встать и открыть ее. Я пошел к месту, о котором мне снилось, и нашел бумагу в том самом месте. Судно не было готово к разгрузке в положенное время, и я поднялся на борт в семь и доставил посадочный ордер, избавив его от всякой задержки.

Герберт Дж. Льюис.

Я могу подтвердить правдивость вышеизложенного заявления.

Томас Льюис (отец Герберта Льюиса), Х. Уоллис.

July 14th, 1884.

[Мистер Э. Дж. Ньюэлл из отеля «Джордж и Эбботсфорд», Мелроуз, добавляет следующее подтверждающее примечание:—]

14 августа 1884 года.

Я навел справки о сне мистера Герберта Льюиса до того, как покинул Кардифф. Он обыскал всю комнату, в которой был найден ордер. Его теория о том, как ордер попал в место, где он был найден, заключается в том, что он, вероятно, был положен туда кем-то (возможно, со злым умыслом), так как он не видит, как он мог упасть так.

Тот факт, что мистер Г. Льюис чрезвычайно близорук, добавляет вероятности тому, что вы предполагаете, а именно, что сон был просто бессознательным актом памяти во сне. С другой стороны, он не верит, что он был там, когда он искал.

Э. Дж. Ньюэлл.

Мог ли быть мгновенный незамеченный спазм цилиарной мышцы, приведший к расширению диапазона зрения? Здесь может быть достаточно процитировать — чтобы мое предположение не показалось слишком фантастическим — несколько строк из личного наблюдения за сомнамбулой доктором Дюфе.

«Восемь часов: несколько работниц заняты вокруг стола, на котором стоит лампа. Мадемуазель Р. Л. руководит работой и участвует в ней, болтая при этом весело. Внезапно слышится шум; это ее голова резко упала на край стола. Это начало приступа. Она поднимается через несколько секунд, с отвращением срывает очки и продолжает работу, которую начала; — не имея больше нужды в вогнутых стеклах, которые выраженная близорукость делает необходимыми для нее в обычной жизни; — и даже располагаясь так, чтобы ее работа была меньше освещена лампой». Аналогично, и все же иначе, мисс Гудрич-Фрир имела опыт, когда название книги, совершенно ей неизвестной, которую она тщетно пыталась прочитать там, где она лежала на некотором расстоянии от нее, предстало перед ней в кристалле. В таком случае мы вряд ли можем предположить какое-либо такое спазматическое изменение в глазных условиях, которое, возможно, может произойти в трансе.

IV. B. Этот случай был записан профессором У. Ромейном Ньюболдом из Пенсильванского университета в статье под названием «Подсознательное рассуждение» в Proceedings S.P.R., том xii, стр. 11-20.

Я привожу следующие выдержки:—

За [эти] случаи я обязан другому другу и коллеге, доктору Герману В. Хильпрехту, профессору ассириологии в Пенсильванском университете. Оба произошли в его собственном опыте, и я пишу описание первого по заметкам, сделанным мной на основе его рассказа.

Зимой 1882-1883 годов он работал с профессором Фридрихом Деличем и готовился опубликовать в качестве своей диссертации текст, транслитерацию и перевод камня Навуходоносора I с примечаниями. Он принял в то время объяснение, данное профессором Деличем имени Навуходоносор — «Nabû-kudûrru-usur», «Небо, защити мою доску каменщика или доску для раствора», т. е. «мою работу как строителя». Однажды ночью, после поздней работы, он лег спать около двух часов ночи. После несколько беспокойного сна он проснулся с мыслью о том, что имя следует перевести как «Небо, защити мою границу». У него было смутное сознание того, что он работал за своим столом во сне, но он никогда не мог вспомнить детали процесса, с помощью которого он пришел к этому выводу. Размышляя об этом в бодрствующем состоянии, однако, он сразу увидел, что kudûrru, «граница», может быть производным от глагола kadâru, заключать. Вскоре после этого он опубликовал этот перевод в своей диссертации, и с тех пор он был повсеместно принят.

Я цитирую этот опыт, сам по себе типичный, из-за его интереса при рассмотрении в связи с более любопытным сном, который будет описан далее. Мне рассказали о последнем вскоре после того, как он произошел, и здесь я перевожу отчет, написанный на немецком языке профессором Хильпрехтом 8 августа 1893 года, до того, как было получено более полное подтверждение.

«Однажды в субботу вечером, около середины марта 1893 года, я изнурял себя, как делал это так часто в предшествующие недели, тщетной попыткой расшифровать два маленьких фрагмента агата, которые, как предполагалось, принадлежали к перстням какого-то вавилонянина. Труд был значительно увеличен тем фактом, что фрагменты представляли собой лишь остатки символов и линий, что десятки подобных маленьких фрагментов были найдены в руинах храма Бела в Ниппуре, с которыми ничего нельзя было сделать, что в данном случае, кроме того, у меня никогда не было оригиналов перед глазами, а только поспешный набросок, сделанный одним из членов экспедиции, отправленной Пенсильванским университетом в Вавилонию. Я не мог сказать больше, чем то, что фрагменты, принимая во внимание место, в котором они были найдены, и своеобразные характеристики клинописных символов, сохранившихся на них, происходили из касситского периода вавилонской истории (circa 1700-1140 до н. э.); более того, поскольку первый символ третьей строки первого фрагмента, казалось, был KU, я приписал этот фрагмент, с вопросительным знаком, царю Куригалзу, в то время как другой фрагмент я поместил, как неклассифицируемый, с другими касситскими фрагментами на странице моей книги, где я опубликовал неклассифицируемые фрагменты. Корректуры уже лежали передо мной, но я был далеко не удовлетворен. Вся проблема снова прошла через мой ум в тот мартовский вечер, прежде чем я поставил свой знак одобрения под последней корректурой в книге. Даже тогда я не пришел ни к какому выводу. Около полуночи, уставший и измученный, я лег спать и вскоре был в глубоком сне. Затем мне приснился следующий замечательный сон. Высокий, худой жрец старого дохристианского Ниппура, около сорока лет, одетый в простую аббу, привел меня в сокровищницу храма, на ее юго-восточную сторону. Он пошел со мной в маленькую, низкую комнату без окон, в которой был большой деревянный сундук, в то время как обрывки агата и лазурита были разбросаны по полу. Здесь он обратился ко мне следующим образом: «Два фрагмента, которые вы опубликовали отдельно на страницах 22 и 26, принадлежат друг другу, не являются перстнями, и их история такова. Царь Куригалзу (circa 1300 до н. э.) однажды послал в храм Бела, среди других предметов из агата и лазурита, надписанный вотивный цилиндр из агата. Затем мы, жрецы, внезапно получили приказ сделать для статуи бога Ниниба пару серег из агата. Мы были в большом смятении, так как не было агата в качестве сырья под рукой. Чтобы выполнить приказ, нам ничего не оставалось, как разрезать вотивный цилиндр на три части, сделав таким образом три кольца, каждое из которых содержало часть оригинальной надписи. Первые два кольца служили серьгами для статуи бога; два фрагмента, которые доставили вам так много хлопот, являются их частями. Если вы соедините их вместе, вы получите подтверждение моих слов. Но третье кольцо вы еще не нашли в ходе своих раскопок, и никогда не найдете». С этим жрец исчез. Я проснулся сразу и немедленно рассказал жене сон, чтобы не забыть его. На следующее утро — воскресенье — я изучил фрагменты еще раз в свете этих откровений и к своему изумлению нашел все детали сна точно подтвержденными, насколько средства подтверждения были в моих руках. Оригинальная надпись на вотивном цилиндре гласила: «Богу Нинибу, сыну Бела, его господину, Куригалзу, понтифик Бела, преподнес это».

«Проблема была, таким образом, наконец решена. Я указал в предисловии, что, к сожалению, слишком поздно обнаружил, что два фрагмента принадлежат друг другу, внес соответствующие изменения в Оглавление, стр. 50 и 52, и, поскольку невозможно было переставить фрагменты, так как пластины были уже сделаны, я поместил в каждую пластину краткую ссылку на другую. (Ср. Хильпрехт, «Вавилонская экспедиция Пенсильванского университета», Серия А, Клинописные тексты, Том I, Часть I, «Древневавилонские надписи, главным образом из Ниппура».)

«Х. В. Хильпрехт.»

Относительно утверждения жреца о том, что фрагменты были частями вотивного цилиндра, профессор Хильпрехт делает следующий комментарий:—

«Существует не так много этих вотивных цилиндров. Я видел, всего, до того вечера, не более двух. Они очень напоминают так называемые цилиндрические печати, но обычно не имеют на себе изобразительных представлений, и надпись не перевернута, не будучи предназначенной для использования при опечатывании, а написана так, как она читается».

Следующая транслитерация надписи на шумерском языке послужит для того, чтобы дать тем из нас, кто не обучен клинописным языкам, представление о материале, который навел на сон. Прямые вертикальные линии представляют разрезы, которыми камнерез разделил оригинальный цилиндр на три секции. Слова в скобках полностью утрачены и были добавлены по аналогии из многих подобных надписей.

Line1.Dingir Ninib du(mu)To the god Ninib, child "2.dingirEn-(lil)of the god Bel "3.lugal-a-ni(ir)his lord "4.Ku-r(i- galzu) Kurigalzu "5.pa-(tesi dingir Enlil)pontifex of the god Bel "6.(in- na-ba) has presented it.

Я перевожу также следующее заявление, которое миссис Хильпрехт любезно сделала по моей просьбе.

«Я была разбужена ото сна вздохом, сразу после этого услышала прыжок с кровати и в тот же момент увидела профессора Хильпрехта, спешащего в свой кабинет. Оттуда донесся крик: «Это так, это так». Поняв ситуацию, я последовала за ним и убедилась в полночь в результате его интереснейшего сна.

«Дж. К. Хильпрехт.»

В то время, когда профессор Хильпрехт рассказал мне об этом любопытном сне, что было через несколько недель после его возникновения, оставалась серьезная трудность, которую он не мог объяснить. Согласно меморандумам, находящимся в нашем распоряжении, фрагменты были разных цветов и поэтому вряд ли могли принадлежать к одному и тому же объекту. Оригинальные фрагменты были в Константинополе, и с немалым интересом я ожидал возвращения профессора Хильпрехта из поездки, которую он совершил туда летом 1893 года. Я перевожу снова его собственный отчет о том, что он тогда установил.

«10 ноября 1895 года.

В августе 1893 года Комитет по вавилонской экспедиции направил меня в Константинополь для каталогизации и изучения предметов, полученных из Ниппура и хранившихся там в Императорском музее. Для меня было величайшим интересом увидеть своими глазами предметы, которые, согласно моему сновидению, составляли единое целое, чтобы убедиться, что они изначально были частями одного и того же вотивного цилиндра. Халил-бей, директор музея, которому я рассказал о своем сне и у которого попросил разрешения осмотреть предметы, проявил такой интерес к этому делу, что немедленно открыл все витрины вавилонского отдела и попросил меня провести поиск. Отец Шейль, ассириолог из Парижа, который до меня осматривал и систематизировал найденные нами артефакты, не распознал, что эти фрагменты принадлежат друг другу, и в результате я нашел один фрагмент в одной витрине, а другой — в витрине, расположенной далеко от первой. Как только я нашел фрагменты и соединил их, истинность сновидения была продемонстрирована ad oculos — они, по сути, когда-то принадлежали одному и тому же вотивному цилиндру. Поскольку изначально он был сделан из агата с тонкими прожилками, пила камнереза случайно разделила предмет таким образом, что белесая прожилка камня оказалась только на одном фрагменте, а большая серая поверхность — на другом. Таким образом, я смог объяснить противоречивое описание двух фрагментов, данное доктором Питерсом.

Профессор Хильпрехт не может сказать, на каком языке старый жрец обращался к нему. Он совершенно уверен, что это был не ассирийский, и полагает, что это был либо английский, либо немецкий язык.

В этом случае есть два особо интересных момента: характер переданной информации и драматическая форма, в которую она была облечена. По-видимому, новыми пунктами информации были:

1. That the fragments belonged together. 2. That they were fragments of a votive cylinder. 3. That the cylinder was presented by King Kurigalzu. 4. That it was dedicated to Ninib. 5. That it had been made into a pair of earrings.

6. Что «сокровищница» располагалась на юго-восточной стороне храма.

Тщательный анализ показывает, что ни один из этих пунктов не выходил за рамки процессов ассоциативного мышления, которые профессор Хильпрехт ежедневно использует. Среди возможных ассоциативных следствий надписи на одном фрагменте подсознательно были задействованы некоторые ассоциативные следствия надписи на другом; притяжение этих идентичных элементов приводит отдельные части к ментальному сопоставлению, точно так же, как части «разрезанной карты» находят друг друга в мыслях. В бодрствующем состоянии различие в цвете подавляло любую тенденцию ассоциативных процессов к их объединению, но во сне это различие в цвете, по-видимому, было забыто — о нем не упоминается — и произошло объединение. Второй момент более любопытен, но не необъясним. Ибо как только фрагменты были ментально сопоставлены, надпись стала достаточно разборчивой, чтобы подсказать первоначальный характер объекта. Это верно и для третьего, и для четвертого пунктов. Источник пятого не столь ясен. Изучив оригиналы, профессор Хильпрехт пришел к убеждению, исходя из размера отверстия, которое до сих пор можно увидеть в фрагментах, что они не могли использоваться в качестве колец для пальцев, а использовались как серьги, но письменное описание, которое было у него перед глазами во время сна, не выявило этих моментов. Тем не менее, такие серьги отнюдь не являются редкими предметами. Подобное предположение вполне могло возникнуть у профессора Хильпрехта в бодрствующем состоянии, и, учитывая отсутствие положительного подтверждения, было бы опрометчиво приписывать его какой-либо сверхнормальной силе. Последний момент наиболее интересен. Когда он рассказал мне эту историю, профессор Хильпрехт вспомнил, что до того, как ему приснился сон, он слышал от доктора Джона П. Питерса об обнаружении комнаты, в которой находились остатки деревянного ящика, а пол был усеян фрагментами агата и лазурита. Стены, конечно, и потолок давно разрушились. Однако местоположение комнаты он не знал и предложил мне написать доктору Питерсу и выяснить, было ли оно правильно указано в его сне и рассказывал ли ему об этом доктор Питерс. Доктор Питерс ответил, что указанное местоположение верно, но добавляет, что рассказал профессору Хильпрехту все эти факты еще в 1891 году и полагает, что предоставил ему чертеж расположения комнаты относительно храма. Об этом у профессора Хильпрехта нет воспоминаний. Он считает вероятным, что доктор Питерс рассказал ему устно о местоположении комнаты, но уверен, что если бы ему был передан какой-либо план, он сейчас нашелся бы среди его бумаг. Впрочем, это не имеет никакого значения. Мы, безусловно, не можем рассматривать местоположение как установленное сверхнормальными средствами.

IV. C. Из «Трудов» Общества психических исследований (Proceedings S.P.R.), том XI, стр. 505.

От мистера Альфреда Купера, Генриетта-стрит, 9, Кавендиш-сквер, Лондон.

[Этот рассказ был устно подтвержден им мистеру Э. Герни 6 июня 1888 года. Он записан мистером Купером, но также засвидетельствован герцогиней Гамильтон.]

За две недели до смерти покойного графа Л—— в 1882 году я навестил герцога Гамильтона на Хилл-стрит по профессиональным делам. После того как я закончил осмотр, мы прошли в гостиную, где находилась герцогиня, и герцог сказал мне: «О, Купер, как поживает граф?»

Герцогиня спросила: «Какой граф?», и на мой ответ: «Лорд Л——», она ответила: «Это очень странно. У меня было самое необычное видение. Я легла в постель, но, пробыв в ней недолго, я не совсем спала, а мне показалось, что я вижу сцену, как будто из пьесы, передо мной. Актерами в ней были лорд Л——, сидящий в кресле, как будто в припадке, а над ним стоял человек с рыжей бородой. Он был рядом с ванной, над которой отчетливо висела красная лампа».

Тогда я сказал: «Я сейчас лечу лорда Л——; у него пустяковое недомогание; он не собирается умирать; он очень скоро поправится».

Что ж, в течение недели ему стало лучше, и он был почти здоров, но через шесть или семь дней после этого меня внезапно вызвали к нему. У него началось воспаление обоих легких.

Я пригласил сэра Уильяма Дженнера, но через шесть дней он скончался. За ним ухаживали два сиделки-мужчины; один из них заболел. Но когда я увидел другого, сон герцогини был в точности воспроизведен. Он стоял возле ванны над графом, и, как ни странно, его борода была рыжей. Там была ванна с красной лампой над ней. Довольно редко можно встретить ванну с красной лампой над ней, и это напомнило мне ту историю.

Видение, которое видела герцогиня, было рассказано за две недели до смерти лорда Л——. Это в высшей степени примечательный случай.

Этот отчет, написанный в 1888 году, был пересмотрен [покойным] герцогом Манчестерским, отцом герцогини Гамильтон, который услышал о видении от своей дочери на следующее утро после того, как она его увидела.

(Подпись) Мэри Гамильтон. Альфред Купер.

Ее светлость читала и только что задула свечу. Ей снилось много снов, которые сбывались спустя годы.

Альфред Купер.

[Герцогиня знала лорда Л—— только в лицо и не слышала, что он болен. Она знала, что не спала, потому что открыла глаза, чтобы избавиться от видения, а закрыв их, увидела то же самое снова.]

Независимый и согласующийся рассказ был передан мне (Ф. У. Г. М.) устно джентльменом, которому герцогиня рассказала об этом сне на следующее утро после того, как он произошел.

IV. D. Из «Фантазмов живых» (Phantasms of the Living), том I, стр. 383. Следующий отчет, который впервые появился в письме в «Религиозно-философском журнале» (Religio-Philosophical Journal), принадлежит доктору Брюсу из Миканопи, штат Флорида, США. Этот случай можно было бы назвать «коллективным», если бы не тот факт, что один из снов, хотя и яркий и тревожный, вероятно, не был столь отчетливым, как это представлялось впоследствии, и, более того, возможно, приснился в ночь, предшествующую той, когда произошло трагическое событие.

17 февраля 1884 года.

В четверг, 27 декабря прошлого года, я вернулся из Гейнсвилла (в двенадцати милях отсюда) в свою апельсиновую рощу близ Миканопи. У меня в роще есть только небольшой дощатый дом из трех комнат, где я провожу большую часть времени, когда роща возделывается. В то время в доме не было никого, кроме меня, и, будучи несколько утомленным поездкой, я лег в постель очень рано, вероятно, в 6 часов; и, как я часто имею обыкновение делать, я зажег лампу на подставке у кровати, чтобы почитать. Почитав немного, я начал чувствовать легкую сонливость, погасил свет и вскоре уснул. Совсем рано ночью я проснулся. Я уверен, что спал недолго. Я почувствовал, как будто меня разбудили намеренно, и сначала подумал, что кто-то вламывается в дом. Я посмотрел с того места, где лежал, в две другие комнаты (двери обеих были открыты) и сразу понял, где нахожусь, и что нет оснований для теории о грабителе; в доме не было ничего такого, ради чего грабителю стоило бы приходить.

Затем я повернулся на бок, чтобы снова уснуть, и сразу почувствовал присутствие в комнате, и, как ни странно, это было осознание не живого человека, а духовного присутствия. Это может вызвать улыбку, но я могу лишь рассказать вам факты так, как они предстали передо мной. Я не знаю, как лучше описать свои ощущения, кроме как просто заявив, что я почувствовал осознание духовного присутствия. Возможно, это было частью сна, ибо я чувствовал, что снова погружаюсь в сон; но это было не похоже ни на один сон, который у меня когда-либо был. В то же время я испытал сильное чувство суеверного страха, как будто должно было произойти что-то странное и страшное. Вскоре я снова уснул или, во всяком случае, перестал осознавать окружающее. Затем я увидел двух мужчин, участвовавших в небольшой потасовке: один упал смертельно раненным — другой немедленно исчез. Я не видел раны на горле раненого, но знал, что ему перерезали горло. Я также не узнал в нем своего шурина. Я видел, как он лежал, подложив руки под себя, голова слегка повернута влево, ноги плотно сдвинуты. С того места, где я стоял, я мог видеть лишь небольшую часть его лица; его пальто, воротник, волосы или что-то еще частично закрывали его. Я посмотрел на него второй раз чуть внимательнее, чтобы увидеть, смогу ли я понять, кто это. Я знал, что это кто-то знакомый, но все равно не мог его узнать. Я повернулся и увидел свою жену, сидящую недалеко от него. Она сказала мне, что не может уйти, пока ему не окажут помощь. (Несколькими днями ранее я получил письмо от жены, в котором она сообщала, что уедет через день или два, и я каждый день ждал письма или телеграммы с сообщением, когда встретить ее на станции.) Мое внимание привлекло окружение мертвого человека. Казалось, он лежал на какой-то возвышенной платформе, окруженной стульями, скамьями и столами, что чем-то напоминало мне классную комнату. За пределами комнаты, в которой он лежал, была толпа людей, в основном женщин, некоторых из которых, как мне показалось, я знал. На этом мой сон закончился. Я снова проснулся около полуночи; встал и подошел к двери, чтобы посмотреть, нет ли признаков дождя; вернулся в постель и лежал там почти до рассвета, прежде чем снова уснуть. Я думал о своем сне, и он произвел на меня сильное впечатление. Все странные, суеверные чувства прошли.

Лишь через неделю или десять дней после этого я получил письмо от жены с рассказом о смерти ее брата. Ее письмо, написанное на следующий день после его смерти, было отправлено по неверному адресу. Рассказ, который она привела о его смерти, поразительно совпадает с моим сном. Ее брат был на свадьбе на станции Маркхэм, округ Фокир, штат Вирджиния. Он зашел в магазин неподалеку, чтобы повидаться с молодым человеком, который держал бар рядом со станцией и с которым у него возникла перепалка. Он повернулся, вышел из магазина и направился прочь. Владелец бара последовал за ним и без лишних слов хладнокровно перерезал ему горло. Это было самое жестокое и неспровоцированное убийство. На моем шурине было пальто с поднятым воротником. Нож прошел сквозь воротник прямо до кости. Его занесли в магазин и положили на прилавок, рядом со столом и витриной. Вскоре после того, как ему нанесли рану, он потерял сознание от потери крови. Убийство произошло рано вечером в четверг, 27 декабря. Однако он не умирал до самого рассвета в субботу.

У меня нет полного описания сна моей невестки. Она гостила у молодой леди, кузины, в Кентукки. Они спали вместе в пятницу вечером, я думаю, в ночь смерти ее брата. Ей приснилось, что она видит человека с перерезанным горлом, и она проснулась очень встревоженной. Она разбудила кузину, они встали, зажгли лампу и сидели до рассвета. В тот день она получила телеграмму с известием о смерти брата.

Я не могу дать вам никакого определенного объяснения этих снов. Я не верю, что они вызваны обычными причинами, но причинами, которые наука в настоящее время не принимает во внимание.

Уолтер Брюс.

В ответ на запросы доктор Брюс говорит:

9 июля 1884 года.

У меня никогда не было другого сна, похожего на тот, что описан в письме. Иногда мне снились сны, которые были яркими или по какой-то причине на время запечатлелись в моем сознании, такие, какие могут присниться каждому. Однако я не могу припомнить ничего особо важного или имеющего какое-либо отношение к данному сну.

Я никому не рассказывал об этом сне до получения письма, подтверждающего его. Я живу в довольно уединенном месте в сельской местности, и если я и видел кого-то в то время, кому я хотел бы рассказать о сне, мне это не приходило в голову.

Вы спрашиваете меня, откуда моя жена узнала об обстоятельствах смерти ее брата. Она в то время гостила у своих родственников в Вирджинии и присутствовала при смерти брата.

Следующий отчет от невестки доктора Брюса, миссис Стаббинг:

28 марта 1885 года.

Во время визита в Кентукки в 1883 году мне приснился сон, в котором я видела двух человек — одного с перерезанным горлом. Я не могла сказать, кто это был, хотя знала, что это кто-то знакомый, и как только я услышала о смерти брата, я сразу сказала, что знала, что это он был тем, кого я видела убитым во сне; и хотя я не слышала, как умер мой брат, я сказала своей кузине, у которой гостила, что знала, что он был убит. Этот сон приснился в ночь на четверг или пятницу, не помню точно. Я видела точное место, где он был убит, и все произошло именно так.

Энни С. Стаббинг.

Ночь на четверг и пятницу, упомянутые в этом отчете, — это 26 и 27 [27 и 28] декабря 1883 года. Мой сон приснился именно в ночь на четверг.

Уолтер Брюс.

В ответ на вопросы миссис Стаббинг говорит:

Да, я видела, как один человек резал другого. Мне сказали, что рана была в точности такой, как я видела во сне. Я получила телеграмму с известием о смерти брата в субботу утром. Нет, у меня никогда раньше не было подобных снов.

IV. E. Я цитирую следующий случай из «Фантазмов живых» (Phantasms of the Living), том I, стр. 425. Отчет был написан миссис Т—— в 1883 году.

18 ноября 1863 года я жила недалеко от Аделаиды и еще не успела оправиться от тяжелой болезни после рождения ребенка, которому тогда было пять месяцев. Мой муж также страдал от невралгии и уехал погостить к друзьям на побережье, чтобы принимать морские ванны. Однажды ночью во время его отсутствия ребенок разбудил меня около полуночи; убаюкав его, я сказала: «Ну, сэр, надеюсь, вы дадите мне отдохнуть!» Я легла и мгновенно осознала, что у двери моей комнаты стоят две фигуры. Одна, М. Н. (это не настоящие инициалы), которую я сразу узнала, была фигурой бывшего возлюбленного, чье дурное поведение и пренебрежение заставили меня порвать с ним. В этом я уверена: если я когда-либо видела его в своей жизни, то это было тогда. Я нисколько не испугалась, но как бы сказала себе: «Ты никогда не носил такой жилет». Дверь, рядом с которой он стоял, находилась в глубокой нише у камина, ибо решетки не было; мы жгли только дрова. В этой нише стоял мужчина в твидовом костюме. Я видела всю фигуру отчетливо, но не лицо, и по этой причине: на краю каминной полки всегда стояла аптечка из марокканской кожи, которая скрывала от меня лицо. (Когда об этом сообщили нашим друзьям, Синглтонам, они попросили зайти в комнату и судить сами. Они выразили удовлетворение тем, что так оно и должно быть для любого, кто лежит на кровати, где была я.) У меня сложилось впечатление, что этот другой был кузеном М. Н., который был причиной того, что сбил его с пути, когда тот был на севере Англии. Я никогда в жизни его не видела; он умер в Индии.