«Индия: чему она может нас научить?»

Иногда Парджанья выполняет работу Индры, [242] Jupiter Pluvius Вед; иногда Ваю, ветра, иногда Сомы, дарителя дождя. И все же при всем этом он не Дьяус, не Индра, не Маруты, не Ваю, не Сома. Он стоит сам по себе, отдельная личность, отдельный бог, как мы бы сказали — более того, один из старейших из всех арийских богов.

Его имя, parganya, происходит от корня parg, который, подобно своим параллельным формам pars и parsh, должен был (я думаю) иметь значение окропления, орошения, увлажнения. Чередование между конечными g, s и sh, несомненно, может показаться необычным, но оно не без параллелей в санскрите. У нас есть, например, корни ping, pingere; pish, тереть; pis, украшать (как в pesas, ποικἱλος и т. д.); mrig, тереть, mrish, стирать, забывать; mris, mulcere.

Этот самый корень mrig образует свое причастие как mrish-ta, подобно yag, ishta, и vis, vishta; более того, есть корни, такие как druh, которые факультативно принимают конечный лингвальный или гуттуральный, такие как dhrut и dhruk. [243]

Поэтому мы можем сравнить parg в parganya с такими словами, как prishata, prishatî, пятнистый, капля воды; [244] также parsu, облако, prisni, пятнистый, облако, земля; и в греческом πρόξ(ω), περκνός и т. д. [245]

Если производное от parg, окроплять, Парджанья первоначально означал «тот, кто орошает или дает дождь». [246]

Когда различные члены арийской семьи рассеялись, они могли все, индусы, а также греки и кельты, и тевтонцы и славяне, унести это название облака с собой. Но вы знаете, что очень часто случалось, что из общего достояния их древнего языка одно и то же слово сохранялось, в зависимости от обстоятельств, не всеми, а только шестью, или пятью, или четырьмя, или тремя, или двумя, или даже только одним из семи главных наследников; и все же, поскольку мы знаем, что между ними не было исторического контакта после того, как они однажды расстались друг с другом, задолго до начала того, что мы называем историей, тот факт, что два из арийских языков сохранили одно и то же законченное слово с одним и тем же законченным значением, является достаточным доказательством того, что оно принадлежало к древнейшему сокровищу арийской мысли.

Теперь нет никаких следов, по крайней мере, никаких очень ясных следов Парджаньи в греческом, латинском, кельтском или даже тевтонском языках. В славянском тоже мы ищем напрасно, пока не доходим до той почти забытой боковой ветви, называемой летто-литовской, включающей разговорные литовский и латышский, и ныне вымерший древнепрусский. Литва больше не является независимым государством, но когда-то, не более шести веков назад, она была Великим княжеством, независимым как от России, так и от Польши. Ее первым Великим князем был Рингольд, правивший с 1235 года, и его преемники совершали успешные завоевания против русских. В 1368 году эти великие князья стали королями Польши, а в 1569 году две страны были объединены. Когда Польша была разделена между Россией и Пруссией, часть Литвы отошла к первой, часть — ко второй. В России и Пруссии до сих пор насчитывается около полутора миллионов человек, говорящих по-литовски, в то время как на латышском говорят около миллиона человек в Курляндии и Ливонии.

Литовский язык, даже в том виде, в каком на нем сейчас говорят простые люди, содержит некоторые чрезвычайно примитивные грамматические формы — в некоторых случаях почти идентичные санскриту. Эти формы тем более любопытны, что их немного, а остальная часть языка сильно пострадала от износа столетий.

Теперь в этом отдаленном литовском языке мы находим, что наш старый друг Парджанья нашел убежище. Там он живет по сей день, в то время как даже в Индии он почти забыт, по крайней мере в разговорных языках; и там, в Литве, еще несколько столетий назад можно было услышать среди христианизированного или почти христианизированного народа молитвы о дожде, не очень отличающиеся от той, которую я перевел вам из Ригведы. В литовском языке бога грома называли Перкунас, [247] и то же слово до сих пор используется в значении грома. В древнепрусском гром был percunos, а в латышском по сей день pérkons — это гром, бог грома. [248]

Это был, я полагаю, Гримм, который впервые отождествил ведийского Парджанью с древнеславянским Перуном, польским Piorun, богемским Peraun. Эти слова ранее были выведены Добровским и другими из корня peru, я бью. Гримм («Тевтонская мифология», англ. пер., стр. 171) показал, что более полные формы Perkunas, Pehrkons и Perkunos существовали в литовском, латышском, древнепрусском языках и что даже мордвины приняли имя Porguini как имя своего бога грома.

Симон Грунау, завершивший свою хронику в 1521 году, говорит о трех богах, почитаемых древними пруссами: Патолло, Патимпо и Перкуно, и он утверждает, что Перкуно призывали «ради бури, чтобы у них был дождь и хорошая погода в нужное время, и чтобы гром и молния не причинили им вреда». [249]

Следующая литовская молитва была сохранена для нас Лазицким: [250]

«Уймись, о Перкуна, и не посылай несчастья на мое поле! и я дам тебе этот бок».

Среди соседей латышей, эстонцев, которые, хотя и не являются ариями по языку, явно многому научились у своих арийских соседей, была услышана следующая молитва, [251] обращенная старым крестьянином к их богу Пикеру или Пикену, богу грома и дождя, еще в семнадцатом веке. [252]

«Дорогой Гром (собиратель вод), мы приносим тебе в жертву быка, у которого два рога и четыре раздвоенных копыта; мы молим тебя о нашем пахоте и севе, чтобы наша солома была медно-красной, а зерно — золотисто-желтым. Отгони в другие места все густые черные тучи, над великими топями, высокими лесами и пустынями. Но нам, пахарям и сеятелям, даруй урожайный сезон и благодатный дождь. Святой Гром (Пекке), охраняй наше поле, чтобы оно принесло добрую солому внизу, добрые колосья наверху и доброе зерно внутри».

Повторюсь: я не хочу, чтобы вы восхищались этой примитивной поэзией — примитивной, будь то в эстонских топях в XVII веке нашей эры или в долине Инда в XVII веке до нашей эры. Пусть эстетические критики говорят что угодно об этих грубых стихах. Я лишь спрашиваю вас: разве не стоит многих поэм тот факт, что тот же самый бог Парджанья, бог туч, грома, молнии и дождя, к которому взывали в Индии за тысячу лет до того, как ее открыл Александр Македонский, был сохранен в памяти и почитаем литовскими крестьянами на границе Восточной Пруссии и России еще двести лет назад, и что он сохранил свое древнее имя Парджанья, которое на санскрите означало «одаряющий дождем», в форме Перкунас, что в литовском языке является лишь именем, лишенным всякого этимологического значения; более того, как уверяют нас некоторые ученые, он продолжает жить в сокращенной форме в большинстве славянских диалектов: в старославянском как Перун, в польском как Piorun, в чешском как Peraun, и все они означают гром или грозу?

Подобные факты поражают меня так, словно мы видим, как кровь внезапно начинает снова течь по венам старых мумий; или как если бы египетские статуи из черного гранита внезапно заговорили вновь. Озаренные лучами современной науки, древние слова — назовите их мумиями или статуями — действительно начинают жить, а древние имена богов и героев действительно начинают говорить.

Все старое становится новым, все новое становится старым, и это одно слово, Парджанья, кажется, подобно заклинанию, открывает перед нашими глазами пещеру или хижину, в которой отцы арийской расы, наши собственные отцы — живем ли мы на Балтике или на Индийском океане — собрались вместе, укрываясь от потоков Парджаньи, и говоря: «Остановись теперь, Парджанья; ты послал дождь; ты сделал пустыни проходимыми, и заставил растения расти; и ты получил хвалу от человека».

Нам предстоит рассмотреть третий класс богов, в дополнение к богам земли и неба, а именно богов высочайшего неба, более безмятежных по своему характеру, чем деятельные и воинственные боги воздуха и туч, более далеких от взоров человека и, следовательно, более таинственных в проявлении своей силы, чем боги земли или воздуха.

Главным божеством здесь, несомненно, является само светлое небо, древний Дьяус, которому, как мы знаем, поклонялись арии до того, как они разделились на отдельные народы и языки, и который сохранился в Греции как Зевс, в Италии как Юпитер, Отец Небесный, а среди тевтонских племен как Тюр и Тиу. В Ведах мы видели, что к нему в основном взывают в связи с землей, как к Дьява-Притхиви, Небу и Земле. К нему взывают и отдельно, но он — исчезающий бог, и его место в большинстве ведийских поэм занимает более молодой и деятельный бог, Индра.

Другим представителем высочайшего неба, покрывающим, объемлющим и защищающим все сущее, является Варуна — имя, происходящее от корня var, «покрывать», и тождественное греческому Урану. Этот бог — одно из самых интересных творений индусского ума, потому что, хотя мы все еще можем различить физическую основу, из которой он возникает — необъятный, звездный, блестящий простор наверху, — его черты, более чем у любого из ведийских богов, полностью преобразились, и он предстает перед нами как бог, который наблюдает за миром, наказывает злодеев и даже прощает грехи тем, кто молит его о помиловании.

Я прочту вам один из гимнов, обращенных к нему:

«Да будем мы благословенны в служении тебе, о Варуна, ибо мы всегда думаем о тебе и славим тебя, приветствуя тебя день за днем, подобно огням, зажженным на алтаре при приближении богатых зорь».

«О Варуна, наш наставник, позволь нам пребывать под твоим покровительством, ты, богатый героями и воспетый повсюду! И вы, непобежденные сыновья Адити, соизвольте принять нас как своих друзей, о боги!»

«Адитья, правитель, послал эти реки; они следуют закону Варуны. Они не устают, они не останавливаются; подобно птицам, они быстро летят повсюду».

«Сними с меня мой грех, как оковы, и мы будем приумножать, о Варуна, источник твоего закона. Пусть не прервется нить, пока я плету свою песнь! Пусть не разрушится творение мастера прежде времени!»

«Удали от меня этот ужас, о Варуна; ты, о праведный царь, помилуй меня! Как веревку с теленка, сними с меня мой грех; ибо вдали от тебя я не властен даже над мгновением ока».

«Не поражай нас, Варуна, оружием, которое по твоей воле разит злодеев. Не дай нам уйти туда, где исчез свет! Рассей наших врагов, чтобы мы могли жить».

«Мы прежде, о Варуна, и сейчас, и в будущем будем петь тебе хвалы, о могучий! Ибо на тебе, непобедимый герой, покоятся все установления, непоколебимые, словно утвержденные на скале».

«Удали от меня всю вину, совершенную мною самим, и пусть я, о царь, не страдаю за то, что совершили другие! Еще не взошло много зорь; даруй нам дожить до них, о Варуна».

Вы, возможно, заметили, что в нескольких стихах этого гимна Варуна был назван Адитьей, или сыном Адити. Адити означает «бесконечность», от dita — «связанный» и a — «не», то есть не связанный, не ограниченный, абсолютный, бесконечный. Сама Адити время от времени призывается в Ведах как «То, что за пределами», как то, что находится за пределами земли и неба, солнца и зари — поразительная концепция для того раннего периода религиозной мысли. Однако чаще, чем Адити, мы встречаем Адитьев, буквально сыновей Адити, или богов за пределами видимой земли и неба — в некотором смысле, бесконечных богов. Один из них — Варуна, другие — Митра и Арьяман (Бхага, Дакша, Амша), большинство из них — абстрактные имена, хотя и указывающие на небо и солнечный свет неба как на свой первоначальный, пусть и почти забытый источник.

Когда Митра и Варуна призываются вместе, мы все еще можем смутно различить, что изначально они предназначались для дня и ночи, света и тьмы. Но в своем более личном и, так сказать, драматическом аспекте день и ночь появляются в ведийской мифологии как два Ашвина, два всадника.

Адити, бесконечная, также все еще сохраняет несколько следов своей первоначальной связи с безграничной Зарей; но опять же, в своем более личном и драматическом характере Заря воспевается ведийскими поэтами как Ушас, греческая Эос, прекрасная дева утра, любимая Ашвинами, любимая солнцем, но исчезающая перед ним в тот самый момент, когда он пытается обнять ее своими золотыми лучами. Само солнце, которое мы уже несколько раз видели отраженным в некоторых божественных олицетворениях воздуха, неба и даже земли, вновь предстает во всей своей полноте как солнце неба под именами Сурья (Гелиос), Савитар, Пушан, Вишну и многими другими.

Из всего этого вы видите, какой огромной ошибкой было бы пытаться свести всю арийскую мифологию к солнечным концепциям и только к ним. Мы видели, насколько значительный вклад внесли земля, воздух и небо в древнейшую религиозную и мифологическую сокровищницу ведийских ариев. Тем не менее, Солнце занимало в том древнем собрании арийской мысли, которое мы называем мифологией, то же центральное и главенствующее положение, которое под разными именами оно все еще занимает в наших собственных мыслях.

То, что мы называем утром, древние арии называли Солнцем или Зарей; «и нет торжественности более глубокой для правильно мыслящего существа, чем торжественность Зари». (Это не мои слова, а слова одного из наших величайших поэтов, одного из самых искренних почитателей природы — Джона Рёскина.) То, что мы называем полднем, вечером и ночью, то, что мы называем весной и зимой, то, что мы называем годом, временем, жизнью и вечностью — все это древние арии называли Солнцем. И все же мудрые люди удивляются и говорят: как любопытно, что у древних ариев было так много солнечных мифов. Да ведь каждый раз, когда мы говорим «доброе утро», мы совершаем солнечный миф. Каждый поэт, который поет о том, как «май снова изгоняет зиму с полей», совершает солнечный миф. Каждый «рождественский выпуск» наших газет — провожающий старый год и встречающий новый — полон солнечных мифов. Не бойтесь солнечных мифов, но всякий раз, когда в древней мифологии вы встречаете имя, которое согласно строжайшим фонетическим правилам (ибо это sine qua non) можно проследить до слова, означающего солнце, зарю, утро, ночь, весну или зиму, принимайте его таким, каким оно задумывалось, и не удивляйтесь слишком сильно, если история, рассказанная о солнечном эпониме, изначально была солнечным мифом.

Никто не протестовал против крайностей сравнительной мифологии, превращающей все в солнечные легенды, сильнее, чем я; но если я читаю некоторые аргументы, выдвигаемые против этой новой науки, признаюсь, они напоминают мне не что иное, как аргументы, выдвигавшиеся столетия назад против существования антиподов! Люди тогда апеллировали к так называемому здравому смыслу, который должен был научить каждого, что антиподы никак не могут существовать, потому что они бы свалились. Лучшим ответом, который могли дать астрономы, было: «Пойдите и посмотрите». И я не могу дать лучшего ответа тем ученым скептикам, которые пытаются высмеять науку сравнительной мифологии: «Пойдите и посмотрите!», то есть пойдите и прочтите Веды, и прежде чем вы закончите первую мандалу, я могу обещать вам, вы больше не будете качать своими мудрыми головами по поводу солнечных мифов — будь то в Индии, Греции, Италии или даже в Англии, где мы так мало видим солнца и тем больше говорим о погоде, то есть о солнечном мифе.

Таким образом, мы увидели из гимнов и молитв, сохранившихся в Ригведе, как было призвано к жизни множество так называемых девов, светлых и солнечных существ, или богов, как ими был заселен весь мир, и каждое действие природы, будь то на земле, в воздухе или на высочайшем небе, приписывалось их влиянию. Когда мы говорим «гремит», они говорили «Индра гремит»; когда мы говорим «идет дождь», они говорили «Парджанья опрокидывает свои ведра»; когда мы говорим «рассветает», они говорили «прекрасная Ушас появляется, как танцовщица, демонстрируя свое великолепие»; когда мы говорим «темнеет», они говорили «Сурья распрягает своих коней». Вся природа была живой для поэтов Вед, присутствие богов ощущалось повсюду, и в этом чувстве присутствия богов было зерно религиозной морали, достаточно сильное, по-видимому, чтобы удержать людей от совершения на глазах у своих богов того, чего они стыдились совершать на глазах у людей. Говоря о Варуне, древнем боге неба, один поэт говорит:

«Варуна, великий владыка этих миров, видит, как если бы он был рядом. Если человек стоит, или идет, или прячется, если он ложится или встает, то, что шепчут друг другу двое сидящих вместе, царь Варуна знает — он там как третий. Эта земля также принадлежит царю Варуне, и это широкое небо с его краями, отстоящими далеко друг от друга. Два моря (небо и океан) — это чресла Варуны; он также заключен в этой маленькой капле воды. Тот, кто бежал бы далеко за пределы неба, даже тот не избавился бы от царя Варуны. Его шпионы спускаются с небес к этому миру; тысячью глаз они осматривают эту землю. Царь Варуна видит все это: что между небом и землей, и что за их пределами. Он пересчитал мигания глаз людей. Как игрок бросает кости, так он решает все вещи (неотвратимо). Пусть все твои роковые силки, которые стоят расставленными семь на семь и втрое, поймают человека, который лжет, пусть они пройдут мимо того, кто говорит правду».

Вы видите, это так же прекрасно и в некоторых отношениях так же истинно, как и все, что есть в Псалмах. И все же мы знаем, что никогда не было такого девы, или бога, или такой вещи, как Варуна. Мы знаем, что это просто имя, означающее изначально «покрывающий или всеобъемлющий», которое применялось к видимому звездному небу, а впоследствии, в результате вполне понятного процесса, развилось в имя Существа, наделенного человеческими и сверхчеловеческими качествами.

И то, что относится к Варуне, относится ко всем другим богам Вед и ведийской религии, будь их три, тридцать три или, как сказал один поэт, «три тысячи триста тридцать девять богов». Все они — лишь имена, точно так же, как Юпитер, Аполлон и Минерва; по сути, точно так же, как все боги любой религии, которые называются такими нарицательными титулами.

Возможно, если бы кто-то сказал это в ведийскую эпоху в Индии или даже в перикловскую эпоху в Греции, его назвали бы, как Сократа, богохульником или атеистом. И все же ничто не может быть яснее или правдивее, и мы увидим, что некоторые поэты Вед, а еще более поздние философы-ведантисты, имели ясное понимание того, что это так.

Только давайте будем осторожны в использовании фразы «это просто имя». Ни одно имя не является «просто именем». Каждое имя изначально предназначалось для чего-то; только оно часто не могло выразить то, что должно было выразить, и тогда становилось слабым или пустым именем, или тем, что мы называем «просто именем». Так было и с этими именами ведийских богов. Все они предназначались для выражения «Запредельного», Невидимого за Видимым, Бесконечного внутри Конечного, Сверхъестественного над Естественным, Божественного, вездесущего и всемогущего. Они не смогли выразить то, что по самой своей природе всегда должно оставаться невыразимым. Но само это Невыразимое осталось, и, несмотря на все эти неудачи, оно никогда не поддавалось и не исчезало из ума древних мыслителей и поэтов, но всегда взывало к новым и лучшим именам, более того, взывает к ним даже сейчас и будет взывать до самого конца существования человека на земле.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[221] Мьюр, IV, стр. 209.

[222] Мьюр, IV, стр. 214.

[223] Гиббертовские лекции, стр. 307.

[224] X. 168, 3, 4.

[225] См. Кэги, «Ригведа», стр. 61.

[226] Ригведа II. 13, 12; IV. 19, 6.

[227] Иисус Навин x. 13.

[228] Ригведа IV. 30, 3; X. 138, 3.

[229] Там же, VIII. 37, 3.

[230] Там же, VIII. 78, 5.

[231] Я очень склонен рассматривать эти имена как кушитские или семитские; Гермес — от חרם (херем), солнце; Дионис — от dyan, судья, и nisi, человечество; Орфей — от Orfa, арабского названия Эдессы; Прометей — от pro и manthanô, учиться. — А. У.

[232] Мьюр, IV, стр. 23.

[233] Там же, стр. 142. Превосходная статья о Парджанье была опубликована Бюлером в 1862 году, «Orient und Occident», том I, стр. 214.

[234] Ригведа VII. 101, 6.

[235] Ригведа V. 63, 3-6.

[236] Там же, I. 38, 9.

[237] Там же, I. 164, 51.

[238] Там же, X. 98, 1.

[239] Ригведа V. 83. См. Бюлер, «Orient und Occident», том I, стр. 214; Циммер, «Altindisches Leben», стр. 43.

[240] И Бюлер («Orient und Occident», том I, стр. 224), и Циммер (Z. f. D. A. vii, стр. 169) говорят, что молния представлена как сын Парджаньи в Ригведе VII. 101, 1. Это кажется сомнительным.

[241] Ригведа VII. 102, 1.

[242] Там же, VIII. 6, 1.

[243] См. Макс Мюллер, «Санскритская грамматика», § 174, 10.

[244] Ср. Gobh. Gṛihyà S. III. 3, 15, vidyut—stanayitnu—pṛishiteshu.

[245] Угваладатта в своем комментарии к Унади-сутрам, iii. 103, допускает тот же переход sh в g в глаголе pṛish как этимон parganya.

[246] О различных этимологиях см. Бюлер, «Orient und Occident», i, стр. 214; Мьюр, «Original Sanskrit Texts», v, стр. 140; Грассман, в его «Словаре к Ригведе», s. v.; Циммер, «Zeitschrift für Deutsches Alterthum, Neue Folge», vii, стр. 164.

[247] Чтобы отождествить Перкунаса с Парджаньей, мы должны сделать еще один шаг назад и рассматривать g или g в корне parg как ослабление исходного k в park. Это, однако, частый фонетический процесс. См. Бюлер в «Orient und Occident» Бенфея, ii, стр. 717.

[248] Литовское perkun-kulke, удар грома, perkuno gaisis, буря. См. Фолькель, «Die lettischen Sprachreste», 1879, стр. 23.

[249] «Перкунас был третьим идолом, и к нему взывали из-за грозы, чтобы у них был дождь и хорошая погода в свое время, и чтобы гром и молния не причинили вреда». Ср. «Gottesides bei den alten Preussen», Берлин, 1870, стр. 23. Триада богов называется Triburti, Tryboze; там же, стр. 29.

[250] Гримм, «Тевтонская мифология», стр. 175; и Лазицкий (Lasicius), «Joannes De Russorum, Moscovitarum et Tartarorum religione, sacrificiis, nuptiarum et funerum ritu», Шпайер, 1582; он же, «De Diis Samagitarum».

[251] Гримм, там же, стр. 176, цитируя Йоханнеса Гуцлава, «Kurzer Bericht und Unterricht von der falsch heilig genannten Bäche in Liefland Wöhhanda», Дерпт, 1644, стр. 362-364.

[252] В современном эстонском Pitkne, финское Pitcainen(?).

[253] О внешних влияниях на эстонские сказания см. «Ehstnische Märchen», фон Т. Крейцвальд, 1869, предисловие (Шифнера), стр. iv.

[254] Гримм предполагает в своей «Тевтонской мифологии», что Парджанью следует отождествлять с готским fairguni, или горой. Он полагает, что, будучи местом обитания бога, она в конечном итоге стала называться его именем. Fergunna и Virgunia, два названия гор в Германии, являются реликтами этого имени. Имя бога, если бы оно сохранилось в готском, было бы Fairguneis; и действительно, в древнескандинавском языке Фьёргюн — отец Фригг, жены Одина, а Фьёргюнн, богиня Земли, — мать Тора. Профессор Циммер придерживается того же мнения. Гримм считает, что греки и римляне, изменив f на h, представили Fergunni как Hercynia, и, в конечном счете, он прослеживает слова berg и burg до Parganya. — А. У.

[255] Ригведа II. 28.

[256] Атхарваведа IV. 16.

[257] Псалом 138: 1, 2: «Господи! Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; Ты разумеешь помышления мои издали».

[258] Псалом 138: 9: «Если я возьму крылья зари и переселюсь на край моря, — и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя».

[259] Ригведа III. 9, 9; X. 52, 6.

ЛЕКЦИЯ VII.

ВЕДЫ И ВЕДАНТА.

Я не удивлен, что некоторые из моих слушателей просили меня посвятить часть моей последней лекции ответу на вопрос, как могла быть создана и сохранена ведийская литература, если письменность была неизвестна в Индии до 500 г. до н. э., в то время как гимны Ригведы датируются 1500 г. до н. э. Классические ученые закономерно спрашивают, какова дата наших старейших рукописей Ригведы и каковы доказательства, на основании которых столь глубокая древность приписывается ее содержанию. Я постараюсь ответить на этот вопрос, насколько смогу, и начну со смиренного признания, что старейшие рукописи Ригведы, известные нам в настоящее время, датируются не 1500 г. до н. э., а примерно 1500 г. н. э.

Таким образом, у нас есть разрыв в три тысячи лет, для преодоления которого потребуется мощная аргументация.

Но это еще не все.

Вы, возможно, знаете, как в начале этого века, когда обсуждался возраст гомеровских поэм, немецкий ученый Фридрих Август Вольф задал два важных вопроса:

1. В какое время греки впервые познакомились с алфавитом и начали использовать его для надписей на общественных памятниках, монетах, щитах, а также для контрактов, как публичных, так и частных?

2. В какое время греки впервые задумались об использовании письма для литературных целей и какие материалы они использовали для этой цели?

Эти два вопроса и ответы, которые они вызвали, пролили совершенно новый свет на туманные периоды греческой литературы. Факт, установленный более твердо, чем любой другой в древней истории Греции, заключается в том, что ионийцы переняли алфавит у финикийцев. Ионийцы всегда называли свои буквы финикийскими буквами, и само название «алфавит» было финикийским словом. Мы вполне можем понять, что финикийцы должны были обучить ионийцев в Малой Азии знанию алфавита, отчасти для коммерческих целей, т. е. для составления контрактов, отчасти для того, чтобы позволить им использовать те полезные маленькие листы, называемые «Перипл», или «Кругосветные плавания», которые в то время были так же ценны для моряков, как карты для отважных мореплавателей средних веков. Но от этого до письменной литературы в нашем понимании слова — еще широкий шаг. Хорошо известно, что у германцев, особенно на Севере, были свои руны для надписей на гробницах, кубках, общественных памятниках, но не для литературных целей. Даже если несколько ионийцев в Милете и других центрах политической и коммерческой жизни овладели искусством письма, где они могли найти писчий материал? И, что еще важнее, где они могли найти читателей? Ионийцы, когда начали писать, должны были довольствоваться шкурой или кусками кожи, которые они называли diphthera, и пока это не было доведено до совершенства веллума или пергамента, занятие автора не могло быть очень приятным.

Насколько нам известно в настоящее время, ионийцы начали писать около середины VI века до н. э.; и, что бы ни говорилось в противовес, утверждение Вольфа все еще остается в силе, что у них начало письменной литературы было тем же, что и начало прозаического письма.

Письмо в то время было усилием, и такое усилие предпринималось только ради какой-то великой цели. Поэтому первые написанные шкуры были тем, что мы назвали бы «Путеводителями Мюррея», называемыми Periegesis или Periodos, или, если они касались морских путешествий, Periplus, то есть путеводители, книги, ведущие путешественников вокруг страны или города. С этими путеводителями были связаны отчеты об основании городов, Ktisis. Такие книги существовали в Малой Азии в течение VI и V веков, и их авторы назывались общим термином «логографы», или logioi, или logopoioi, в отличие от aoidoi, поэтов. Они были предшественниками греческих историков, и Геродот (443 г. до н. э.), так называемый отец истории, часто пользовался их трудами.

Вся эта зарождающаяся литературная деятельность принадлежала Малой Азии. От «Путеводителей по городам и странам» литература, по-видимому, распространилась в раннее время на «Путеводители по жизни», или философские изречения, подобные тем, что приписываются Анаксимандру Ионийскому (610-547 гг. до н. э.) и Ферекиду Сирийскому (540 г. до н. э.). Эти имена переносят нас в широкий дневной свет истории, ибо Анаксимандр был учителем Анаксимена, Анаксимен — Анаксагора, а Анаксагор — Перикла. В то время письмо было признанным искусством, и его развитие стало возможным главным образом благодаря торговле с Египтом и импорту папируса. Во времена Эсхила (500 г. до н. э.) идея письма стала настолько привычной, что он мог использовать ее снова и снова в поэтических метафорах, и, кажется, мало оснований сомневаться в том, что и Писистрат (528 г. до н. э.), и Поликрат Самосский (523 г. до н. э.) были одними из первых коллекционеров греческих рукописей.

Таким образом, простые вопросы, заданные Вольфом, помогли привести историю древнегреческой литературы к некоторому порядку, особенно в отношении ее первых начал.

Поэтому казалось бы вполне разумным, чтобы двумя первыми вопросами, которые должны были задать исследователи санскритской литературы, были:

1. В какое время народ Индии познакомился с алфавитом?

2. В какое время они впервые использовали такой алфавит для литературных целей?

Однако, как ни странно, эти вопросы долгое время оставались без ответа, и, как следствие, было невозможно внести даже первые элементы порядка в хаос древней санскритской литературы.

Я могу здесь привести лишь несколько фактов. Нигде в Индии не найти надписей до середины III века до н. э. Эти надписи — буддийские, сделанные во время правления Ашоки, внука Чандрагупты, который был современником Селевка и при дворе которого в Паталипутре Мегасфен жил в качестве посла Селевка. Здесь, как видите, мы находимся на исторической почве. На самом деле, почти нет сомнений, что Ашока, царь, который сделал эти надписи в нескольких частях своего обширного королевства, правил с 259 по 222 гг. до н. э.

Эти надписи написаны двумя алфавитами — один пишется справа налево и явно происходит от арамейского, то есть семитского алфавита; другой пишется слева направо и является явно адаптацией, причем искусственной или систематической адаптацией, семитского алфавита к требованиям индийского языка. Этот второй алфавит стал источником всех индийских алфавитов и многих алфавитов, перенесенных главным образом буддийскими учителями далеко за пределы Индии, хотя возможно, что самый ранний тамильский алфавит мог быть напрямую заимствован из того же семитского источника, который снабдил Индию как dextrorsum, так и sinistrorsum алфавитами.

Здесь, следовательно, у нас есть первый факт — а именно, что письмо, даже для монументальных целей, было неизвестно в Индии до III века до н. э.

Но письмо для коммерческих целей было известно в Индии до этого времени. Мегасфен, несомненно, был совершенно прав, когда сказал, что индийцы не знали букв, что их законы не были записаны и что они отправляли правосудие по памяти. Но Неарх, адмирал Александра Македонского, который проплыл вниз по Инду (325 г. до н. э.) и поэтому вступил в контакт с купцами, посещавшими морские станции Индии, вероятно, был столь же прав, заявляя, что «индийцы писали письма на хлопке, который был хорошо сбит вместе». Это, несомненно, были коммерческие документы, контракты, возможно, с финикийскими или египетскими капитанами, и они ничего не доказывали бы относительно существования в Индии в то время того, что мы понимаем под письменной литературой. На самом деле, сам Неарх подтверждает то, что сказал после него Мегасфен, а именно, что «законы софистов в Индии не были записаны». Если в то же время греческие путешественники в Индии говорят о верстовых столбах и о скоте, помеченном индийцами различными знаками, а также цифрами, все это прекрасно согласуется с тем, что мы знаем из других источников, что, хотя искусство письма могло достичь Индии до времени завоевания Александра, его использование для литературных целей не может датироваться гораздо более ранним временем.

Здесь мы сталкиваемся с самым поразительным фактом. Письменность была неизвестна в Индии до IV века до нашей эры, и все же нас просят поверить, что ведийская литература в своих трех четко определенных периодах — мантр, брахман и сутр — восходит по крайней мере к тысяче лет до нашей эры.

Теперь одна только Ригведа, которая содержит собрание десяти книг гимнов, обращенных к различным божествам, состоит из 1017 (1028) поэм, 10 580 стихов и около 153 826 слов. Как были созданы эти поэмы — ибо они созданы в очень совершенном метре — и как, будучи созданными, они передавались из 1500 года до нашей эры в 1500 год нашей эры, время, к которому относится большинство наших лучших санскритских рукописей?

Полностью по памяти. Это может звучать поразительно, но — что прозвучит еще более поразительно, и все же является фактом, который легко может проверить любой, кто в этом сомневается, — в настоящий момент, если бы каждая рукопись Ригведы была утеряна, мы смогли бы восстановить ее целиком из памяти шротриев в Индии. Эти местные студенты учат Веды наизусть, и они учат их из уст своего гуру, никогда не из рукописи, тем более не из моего печатного издания — и через некоторое время они снова преподают их своим ученикам.

У меня в комнате в Оксфорде были такие студенты, которые не только могли повторять эти гимны, но и повторяли их с правильными ударениями (ибо ведийский санскрит имеет ударения, как греческий), более того, которые, просматривая мое печатное издание Ригведы, могли без малейшего колебания указать на опечатку.

Я могу сказать вам больше. В наших рукописях Ригведы почти нет различных чтений, но различные школы в Индии имеют свои собственные чтения определенных отрывков, и они передают эти чтения с большой осторожностью. Поэтому, вместо того чтобы сличать рукописи, как мы делаем с греческими и латинскими, я просил некоторых своих друзей сличать тех ведийских студентов, которые носят свою собственную Ригведу в памяти, и позволить мне получить различные чтения от этих живых авторитетов.

Здесь мы имеем дело не с теориями, а с фактами, которые любой может проверить. Вся Ригведа и многое другое все еще существует в настоящий момент в устной традиции ряда ученых, которые, если бы захотели, могли бы записать каждую букву и каждое ударение точно так же, как мы находим их в наших старых рукописях. Конечно, это заучивание наизусть осуществляется под строгой дисциплиной; это, по сути, считается священным долгом. Мой местный друг, сам очень выдающийся ведийский ученый, говорит мне, что мальчик, который должен воспитываться как студент Ригведы, должен провести около восьми лет в доме своего учителя. Он должен выучить десять книг: во-первых, гимны Ригведы; затем прозаический трактат о жертвоприношениях, называемый Брахмана; затем так называемую «Лесную книгу», или Араньяку; затем правила о домашних обрядах; и, наконец, шесть трактатов о произношении, грамматике, этимологии, метрике, астрономии и церемониале.

These ten books, it has been calculated, contain nearly 30,000 lines, each line reckoned as thirty-two syllables.

Ученик учится каждый день в течение восьми лет своего богословского ученичества, за исключением праздников, которые называются «неучебными днями». Поскольку в лунном году 360 дней, восемь лет дадут ему 2880 дней. Вычтите из этого 384 праздничных дня, и вы получите 2496 рабочих дней за восемь лет. Если вы разделите количество строк, 30 000, на количество рабочих дней, вы получите около двенадцати строк, которые нужно выучить каждый день, хотя много времени уходит, кроме того, на практику и повторение того, что было выучено ранее.

Таково положение вещей в настоящее время, хотя я сомневаюсь, что оно продлится намного дольше, и я всегда внушаю своим друзьям в Индии, а следовательно, внушаю и тем, кто скоро будет работать государственными служащими в Индии, долг пытаться узнать все, что еще можно узнать от этих живых библиотек. Многие древние санскритские знания будут потеряны навсегда, когда эта раса шротриев вымрет.

Но теперь давайте оглянемся назад. Около тысячи лет назад китаец по имени И-цзин, буддист, отправился в Индию изучать санскрит, чтобы иметь возможность перевести некоторые священные книги своей собственной религии, которые были изначально написаны на санскрите, на китайский язык. Он покинул Китай в 671 году, прибыл в Тамралипти в Индии в 673 году и отправился в великий колледж и монастырь Наланда, где изучал санскрит. Он вернулся в Китай в 695 году и умер в 703 году.

В одном из своих трудов, который мы до сих пор имеем на китайском языке, он дает отчет о том, что видел в Индии, не только среди своих единоверцев-буддистов, но также среди брахманов.

О буддийских монахах он говорит, что после того, как они научились читать пять и десять заповедей, их обучают 400 гимнам Матрикеты, а затем 150 гимнам того же поэта. Когда они способны читать их наизусть, они начинают изучение сутр своего Священного Канона. Они также учат наизусть Джатакамалу, которая дает отчет о Будде в прежних состояниях существования. Говоря о том, что он называет островами Южного моря, которые он посетил после отъезда из Индии, И-цзин говорит: «В Южном море более десяти островов. Там и монахи, и миряне читают Джатакамалу, как они читают упомянутые ранее гимны; но она еще не была переведена на китайский язык».

Одна из этих историй, продолжает он, была переложена в стихи царем (Кье-чжи) и положена на музыку, и исполнялась перед публикой с оркестром и танцами — очевидно, буддийская мистерия.

Затем И-цзин дает краткий отчет о системе образования. Дети, говорит он, учат сорок девять букв и 10 000 составных букв, когда им шесть лет, и обычно заканчивают их за полгода. Это соответствует примерно 300 стихам, каждый шлока по тридцать два слога. Изначально этому учил Махешвара. В восемь лет дети начинают учить грамматику Панини и знают ее примерно через восемь месяцев. Она состоит из 1000 шлок, называемых сутрами.

Затем следует список корней (дхату) и три приложения (хила), состоящие опять же из 1000 шлок. Мальчики начинают три приложения, когда им десять лет, и заканчивают их за три года.

Когда они достигают пятнадцатилетнего возраста, они начинают изучать комментарий к грамматике (сутре) и тратят пять лет на его изучение. И здесь И-цзин дает следующий совет своим соотечественникам, многие из которых приезжали в Индию изучать санскрит, но, по-видимому, выучили его очень несовершенно: «Если люди из Китая, — пишет он, — едут в Индию, желая учиться там, они должны прежде всего выучить эти грамматические труды, и только потом другие предметы; если нет, они просто потратят свой труд впустую. Эти работы должны быть выучены наизусть. Но это подходит только для людей высокого качества... Они должны усердно учиться день и ночь, не позволяя ни мгновению пройти для праздного отдыха. Они должны быть как Конфуций, из-за чьего усердного изучения переплет его И-цзина трижды был разрезан, будучи изношенным; и как Суй-ши, который имел обыкновение читать книгу неоднократно сто раз». Затем следует замечание, более понятное на китайском, чем на английском: «Волоски быка исчисляются тысячами, рог единорога — только один».

Затем И-цзин говорит о высокой степени совершенства, которой достигла память этих студентов, как среди буддистов, так и среди еретиков. «Такие люди, — говорит он, — могли запомнить содержание двух томов, выучив их только один раз».

А затем, обращаясь к еретикам, или тому, что мы назвали бы ортодоксальными брахманами, он говорит: «Брахманы считаются во всех пяти частях Индии самыми уважаемыми. Они не ходят с другими тремя кастами, и другие смешанные классы людей еще более отделены от них. Они почитают свои Писания, четыре Веды, содержащие около 100 000 стихов... Веды передаются из уст в уста, не записаны на бумаге. В каждом поколении есть несколько умных брахманов, которые могут прочитать наизусть эти 100 000 стихов... Я сам видел таких людей».

Здесь, следовательно, у нас есть очевидец, который в VII веке после Христа посетил Индию, выучил санскрит и провел около двадцати лет в различных монастырях — человек, у которого не было собственных теорий об устной традиции, но который, напротив, будучи из Китая, был вполне знаком с идеей письменной, более того, печатной литературы: и все же что он говорит? «Веды не записаны на бумаге, а передаются из уст в уста».

Теперь, я не совсем согласен здесь с И-цзином. Во всяком случае, мы не должны делать вывод из того, что он говорит, что в его время вообще не существовало санскритских рукописей. Мы знаем, что они существовали. Мы знаем, что в первом веке нашей эры санскритские рукописи перевозились из Индии в Китай и переводились там. Весьма вероятно, поэтому, что существовали и рукописи Вед. Но И-цзин, несмотря на это, был прав, полагая, что студентам не разрешалось использовать эти рукописи и что они всегда должны были учить Веды наизусть и из уст должным образом квалифицированного учителя. Сам факт, что в более поздних юридических книгах угрожают суровыми наказаниями лицам, которые копируют Веды или учат их по рукописи, показывает, что рукописи существовали и что их существование серьезно мешало древним привилегиям брахманов как единственных законных учителей их священных писаний.

Если теперь, услышав этот рассказ И-цзина, мы вернемся еще примерно на тысячу лет назад, мы будем чувствовать себя менее скептичными в принятии доказательств, которые мы находим в так называемых Пратишакхьях, то есть сборниках правил, которые, насколько нам известно в настоящее время, восходят к V веку до нашей эры и которые говорят нам почти то же самое, что мы можем видеть в Индии в настоящий момент, а именно, что образование детей трех дваждырожденных каст — брахманов, кшатриев и вайшьев — состояло в том, что они проводили по крайней мере восемь лет в доме гуру и учили наизусть древние ведийские гимны.

Искусство обучения даже в те далекие времена было доведено до совершенной системы, и в ту пору, безусловно, не было ни малейшего следа чего-либо подобного книге, коже, пергаменту, листу бумаги, перу или чернилам, известным народу Индии даже по названию; в то время как каждое выражение, связанное с тем, что мы назвали бы литературой, указывает на литературу (мы не можем не использовать это слово), существующую только в памяти и передаваемую с самой тщательной заботой посредством устной традиции.

Мне пришлось вдаваться в эти подробности, потому что я знаю, что с нашими представлениями о литературе требуется усилие, чтобы вообразить саму возможность существования большого объема поэзии, и тем более прозы, в какой-либо иной, кроме письменной, форме. И все же здесь мы видим лишь то, что видим в других местах, а именно: человек до великих открытий цивилизации был способен благодаря большим индивидуальным усилиям достичь того, что нам, привыкшим к более легким приспособлениям, кажется почти невозможным. Так называемые дикари были способны обтесывать кремень, добывать огонь трением деревянных палочек, что озадачивает наших самых искусных мастеров. Должны ли мы полагать, что если бы они пожелали сохранить какие-то песни, которые, как они верили, некогда обеспечили им благосклонность их богов, принесли дождь с небес или привели их к победе, они не нашли бы способов сделать это? Нам достаточно прочитать такие отчеты, как, например, те, что представил нам г-н Уильям Уайатт Гилл в своих «Исторических очерках дикой жизни в Полинезии», чтобы увидеть, насколько даже дикари стремятся сохранить записи о своих древних героях, царях и богах, особенно когда достоинство или знатность определенных семей зависят от этих песен или когда они содержат то, что можно было бы назвать правоустанавливающими документами на обширные владения. И что ведийские индийцы были не единственными дикарями древности, открывшими способы сохранения обширной литературы посредством устной традиции, мы можем узнать от Цезаря, свидетеля не очень доверчивого, который говорит нам, что «друиды, как говорили, знали наизусть большое количество стихов; что некоторые из них тратили двадцать лет на их изучение и что они считали неправильным доверять их письму» — в точности та же история, которую мы слышим в Индии.

Мы должны еще раз вернуться к вопросу о датах. Мы проследили существование Вед, передававшихся устной традицией, от наших дней до времен И-цзина в седьмом веке после Рождества Христова, а затем до периода Пратишакхий в пятом веке до Рождества Христова.

В том пятом веке до н.э. произошло возникновение буддизма, религии, построенной на руинах ведийской религии и основанной, так сказать, на отрицании божественного авторитета, приписываемого Ведам всеми ортодоксальными брахманами.

Следовательно, все, что существует из ведийской литературы, должно быть размещено в рамках столетий, предшествующих возникновению буддизма, и если я скажу вам, что существуют три периода ведийской литературы, которые необходимо разместить, причем третий предполагает второй, а второй — первый, и что даже этот первый период представляет нам собрание, причем систематическое собрание ведийских гимнов, я думаю, вы согласитесь со мной, что не из желания крайнего антикваризма, а просто из уважения к фактам исследователи Вед пришли к выводу, что эти гимны, рукописи которых не относят нас далее пятнадцатого века после Рождества Христова, берут свое начало в пятнадцатом веке до Рождества Христова.

Один факт я должен упомянуть еще раз, потому что думаю, что он может убедить даже самого закоренелого скептика.

Я упоминал, что самые ранние надписи, обнаруженные в Индии, относятся к правлению царя Ашоки, внука Чандрагупты, который правил с 259 по 222 год до Рождества Христова. Каков язык этих надписей? Является ли это санскритом ведийских гимнов? Конечно, нет. Является ли это более поздним санскритом брахманов и сутр? Конечно, нет. Эти надписи написаны на местных диалектах, как на них тогда говорили в Индии, и эти местные диалекты отличаются от грамматического санскрита примерно так же, как итальянский от латыни.

Что из этого следует? Во-первых, что архаический санскрит Вед перестал быть разговорным до третьего века до н.э. Во-вторых, что даже более поздний грамматический санскрит уже не был разговорным и понятным для народа в целом; следовательно, санскрит перестал, более того, можно сказать, давно перестал быть разговорным языком страны, когда возник буддизм, и поэтому юность и зрелость древнего ведийского языка лежат далеко за пределами периода, породившего учение Будды, который, хотя и мог знать санскрит и даже ведийский санскрит, снова и снова настаивал на обязанности своих учеников проповедовать его доктрины на языке того народа, которому они желали принести пользу.

И теперь, когда отведенное мне время почти истекло, я обнаруживаю, как это всегда бывает, что не смог сказать и половины того, что надеялся сказать об уроках, которые нам следует извлечь в Индии, даже в отношении только этой одной области человеческого знания — изучения происхождения религии. Надеюсь, однако, мне удалось показать вам совершенно новый аспект, который старая проблема теогонии, или происхождения и роста девов или богов, принимает в свете, проливаемом на нее Ведами. Вместо позитивных теорий у нас теперь есть позитивные факты, такие, которые вы тщетно будете искать где-либо еще; и хотя все еще существует значительный интервал между девами Вед, даже в их высшей форме, и такими концепциями, как Зевс, Аполлон и Афина, все же главная загадка решена, и мы теперь наконец знаем, из какого материала были сделаны боги древнего мира.

Но этот теогонический процесс — лишь одна сторона древней ведийской религии, и есть две другие стороны, по крайней мере, такой же важности и даже более глубокого интереса для нас.

На самом деле в Ведах существуют три религии, или, если можно так выразиться, три нефа в одном великом храме, воздвигнутом, так сказать, на наших глазах поэтами, пророками и философами. Здесь тоже мы можем наблюдать работу и мастеров. Нам не приходится иметь дело только с жесткими формулами, с непонятными церемониями или окаменевшими фетишами. Мы можем видеть, как человеческий разум приходит посредством совершенно рационального процесса ко всем своим более поздним иррациональностям. Это то, что отличает Веды от всех других священных книг. Многое, несомненно, в Ведах также, и в ведийском церемониале, уже старо и непонятно, жестко и окаменело. Но во многих случаях развитие имен и концепций, их переход от естественного к сверхъестественному, от индивидуального к общему все еще продолжается, и именно по этой причине нам так трудно, более того, почти невозможно перевести растущие мысли Вед на полностью развитый и более чем полностью развитый язык нашего времени.

Давайте возьмем одно из старейших слов для обозначения бога в Ведах, такое как дева, латинское deus. Словари говорят вам, что дева означает бог и боги, и так, несомненно, оно и есть. Но если бы мы всегда переводили дева в ведийских гимнах как бог, мы бы не переводили, а полностью трансформировали мысли ведийских поэтов. Я имею в виду не только то, что наша идея Бога полностью отличается от идеи, которую предполагалось выразить словом дева; но даже греческая и римская концепция богов была бы совершенно неадекватна для передачи мыслей, заложенных в ведийском дева. Дева изначально означало яркий, и ничего больше. Означая яркий, оно постоянно использовалось по отношению к небу, звездам, солнцу, заре, дню, весне, рекам, земле; и когда поэт хотел сказать обо всех них одним и тем же словом — тем, что мы назвали бы общим термином, — он называл их девами. Когда это было сделано, дева больше не означало «яркие», но имя охватывало все качества, которые небо, солнце и заря разделяли сообща, исключая только те, что были присущи каждому из них.

Здесь вы видите, как посредством простейшего процесса девы, яркие, могли стать и стали девами, небесными, добрыми, могущественными, невидимыми, бессмертными — и, в конце концов, чем-то очень похожим на θεοἱ (или dii) греков и римлян.

Таким образом, одно Запредельное, Запредельное Природы, было выстроено в древней религии Вед и населено девами, асурами, васу и адитьями — все это имена для ярких солнечных, небесных, дневных и весенних сил природы, не исключая при этом, однако, даже темных и недружелюбных сил, сил ночи, темных облаков или зимы, способных на зло, но всегда обреченных в конце концов уступить доблести и силе своих ярких антагонистов.

Мы теперь подходим ко второму нефу ведийского храма, второму Запредельному, которое смутно воспринималось, постигалось и называлось древними риши, а именно миру усопших духов.

В Индии, как и везде, существовала другая очень ранняя вера, естественно возникавшая в сердцах людей, что их отцы и матери, когда они покидали эту жизнь, отправлялись в Запредельное, где бы оно ни находилось, либо на Восток, откуда, казалось, приходили все яркие девы, либо, что чаще, на Запад, землю, в которую они, казалось, уходили, называемую в Ведах царством Ямы или заходящего солнца. Идея о том, что существа, которые когда-то были, могут когда-либо перестать быть, еще не вошла в их умы; и из веры в то, что их отцы существуют где-то, хотя они больше не могли их видеть, возникла вера в другое Запредельное и зачатки другой религии.

Да и реальная власть отцов не была совсем незаметной или угасшей даже после их смерти. Их присутствие продолжало ощущаться в древних законах и обычаях семьи, большинство из которых покоилось на их воле и их авторитете. Пока их отцы были живы и сильны, их воля была законом; и когда после их смерти возникали сомнения или споры по вопросам права или обычая, было вполне естественно, что к памяти и авторитету отцов следовало взывать для решения таких вопросов — что закон должен был по-прежнему оставаться их волей.

Так Ману говорит (IV. 178): «На пути, по которому ходили его отцы и деды, на этом пути добрых людей пусть ходит он, и он не собьется с пути».

Таким же образом, как из ярких сил природы возникли девы или боги, из предикатов, разделяемых усопшими, таких как питри — отцы, прета — ушедшие, возникла другая общая концепция, то, что мы назвали бы манами, добрыми, предками, тенями, духами или призраками, чье почитание нигде не было развито более полно, чем в Индии. Это общее имя, питри или отцы, постепенно притянуло к себе все, что отцы разделяли сообща. Оно стало означать не только отцов, но невидимых, добрых, могущественных, бессмертных, небесных существ, и мы можем наблюдать в Ведах, пожалуй, лучше, чем где-либо еще, неизбежную, но самую трогательную метаморфозу древней мысли — любовь ребенка к отцу и матери, преображающуюся в инстинктивную веру в бессмертие души.

Странно, и действительно более чем странно, что не только эта важная и выдающаяся сторона древней религии индусов была проигнорирована, но что в последнее время само ее существование подвергалось сомнению. Поэтому я чувствую себя обязанным добавить несколько слов в поддержку того, что я только что сказал о высшей важности этой веры в духов предков и их почитания в Индии с древнейших до самых современных времен. Г-н Герберт Спенсер, который так много сделал для привлечения внимания к почитанию предков как естественной составляющей религии у всех диких народов, самым решительным образом заявляет, «что он видел это подразумеваемым, что он слышал это в разговорах и что теперь это перед ним в печати, что ни один индоевропейский или семитский народ, насколько нам известно, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых». Я не сомневаюсь в его словах, но думаю, что по столь важному вопросу г-ну Герберту Спенсеру следовало бы назвать свои источники. Мне кажется почти невозможным, чтобы кто-либо, кто когда-либо открывал книгу об Индии, мог сделать такое заявление. В Ригведе есть гимны, обращенные к Отцам. В брахманах и сутрах есть полные описания поклонения, причитающегося Отцам. Эпические поэмы, книги законов, пураны — все они полны аллюзий на подношения предкам. Весь социальный строй Индии с его законами о наследстве и браке покоится на вере в манов — и все же нам говорят, что ни один индоевропейский народ, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых.

У персов были свои фраваши, у греков — свои эйдолы, или, скорее, свои θεοὶ πατρῷοι и свои δαἱμονες,

ὲσθλοὶ, ὲπιχθόνιοι, φὑλακες θνητῶν ὰνθρὡπων;

ὁἴ ῥα φυλἁσσουσἱν τε δἱκας καὶ σχἑτλια ἔργα,

ὴἑρα ἑσσἁμενοι πἁντη φοιτῶντες ὲπ' αἷαν,

πλουτοδόται (Hesiodi Opera et Dies, vv. 122-126);[279]

в то время как у римлян лары фамилиарес и дивы маны почитались более ревностно, чем любые другие боги. Ману заходит так далеко, что говорит нам в одном месте (III. 203): «Жертвоприношение брахманов своим предкам превосходит жертвоприношение божествам»; и все же нам говорят, что ни один индоевропейский народ, по-видимому, не сделал религией почитание мертвых.

Такого действительно не должно быть, если мы хотим какого-либо прогресса в исторических исследованиях, и я не могу не думать, что г-н Герберт Спенсер, вероятно, имел в виду лишь то, что некоторые ученые не признавали, что почитание мертвых составляло всю религию любого из индоевропейских народов. Это, несомненно, совершенно верно, но, я полагаю, это было бы в равной степени верно почти для любой другой религии. И по этому вопросу, опять же, исследователи антропологии узнают больше, я полагаю, из Вед, чем из любой другой книги.

В Ведах питри, или отцы, призываются вместе с девами, или богами, но они не смешиваются с ними. Девы никогда не становятся питри, и хотя такие прилагательные, как дева, иногда применяются к питри, и они возводятся в ранг более старых классов девов (Ману III. 192, 284, Яджнавалкья I. 268), легко увидеть, что питри и девы имели каждый свое независимое происхождение и что они представляют две совершенно различные фазы человеческого разума в создании объектов своего поклонения. Это урок, который никогда не следует забывать.