«International Miscellany of Literature, Art and Science, Vol. 1, No. 3»

Услышав эту новость, услышав призыв трубы, Иреней почувствовал, как в нем возродился весь его военный пыл. Часто в мирные дни, которые он проводил в доме своего дяди, он упрекал себя за счастье, которого, как он считал, не заслуживал. Теперь он не мог оставаться в стороне от арены, на которую собирались выйти его друзья; он не мог предать их. В пылу своих монархических чувств он забыл, что это предприятие было гражданской войной, в которой братья пойдут друг на друга, а почва Франции будет пропитана кровью ее собственных детей. Он думал только о своей присяге на верность и своем знамени. Его первой мыслью было уехать. Однако, поразмыслив спокойнее, он счел своим долгом сообщить дяде о своих планах и под предлогом охоты бродил по полям с ружьем на плече, выстраивая свои планы и мечтая о славе, которая ждала его.

Случай задержал осуществление его планов и в то же время дал ему дополнительный предлог для отъезда из Швеции. Господин де Вермондан, видевший, как он каждый вечер возвращается с пустой охотничьей сумкой, сказал ему:

«Я должен, дорогой Иреней, вознаградить тебя за твои бесполезные скитания; и я доставлю тебе удовольствие поохотиться на медведя. В деревне есть два молодых человека, которые отведут тебя в хорошее место; и, в случае чего, помогут тебе верным выстрелом. Послать за ними?»

Иреней, который стремился быть активно занятым в течение тех немногих дней, что он рассчитывал провести в Швеции, с готовностью принял предложение. Двое охотников, за которыми послали, сказали, что знают берлогу старого медведя, на которого они охотились прошлой зимой. Было решено, что на следующее утро они придут за Иренеем.

Эбба слушала этот разговор с явным беспокойством, но ничего не сказала. Когда охотники ушли, она произнесла с волнением, которое было заметно в каждом ее взгляде, тоне и жесте:

«Кузен, охота на медведя здесь — очень серьезное дело, и только самые смелые из сельчан берутся за нее. Когда один из этих свирепых зверей убит, его приносят домой с триумфом, и победа празднуется с криками радости и традиционными обрядами. Тот, кто убивает одного из этих старых королей северных лесов, забивает латунный гвоздь в приклад своего ружья. У наших крестьян есть различные суеверия по поводу медведя. Они не произносят его имя вслух из страха оскорбить его, а называют его "стариком" и "дедушкой". Когда они убивают одного, они просят прощения, говорят с ним ласково и умоляют его пойти с ними, где его будут рады видеть. Все эти обычаи и многие другие, о которых было бы слишком долго рассказывать, свидетельствуют о представлении об опасности, связанной с преследованием медведя. Я не хочу отговаривать вас от плана, сама опасность которого, возможно, вам нравится. Будьте благоразумны, однако, мой дорогой Иреней, и берегите себя. Я прошу вас».

Эти слова были произнесены с акцентом, нежность которого молодой офицер прежде не замечал. Он посмотрел на Эббу и увидел, что она встревожена. Громкий смех, восклицание господина де Вермондана рассеяли смутное впечатление, которое получил Иреней. «Прошу прощения, — сказал старик, — женщины — странные существа. Если бы человек поддавался их страхам, он никогда бы не вышел за порог, а ружье было бы бесполезно. Разве из-за того, что наши крестьяне не хотят называть медведя по имени, храбрый молодой человек должен повесить свое ружье и никогда не отваживаться преследовать зверя? Я верю, Иреней, что ты опровергнешь мечты этой девушки своим успехом и принесешь мне завтра домой прекрасную шкуру, чтобы сделать из нее новый коврик для камина».

Иреней сказал: «Я выслушал мою кузину, но, имея твердую ногу и быстрый глаз, я буду достаточно безрассуден, чтобы подождать, пока медведь не подойдет к дулу моего ружья, или сам разыщу его в берлоге».

Перед рассветом следующего дня молодой офицер, хорошо вооруженный и снаряженный, отправился в поле со своими двумя спутниками. Слуга встал, чтобы дать ему завтрак. Все остальные в доме спали. Однако, когда он уже собирался выйти из дома, Иреней услышал слабый шум на втором этаже. Он поднял глаза и увидел окно. Белая фигура приблизилась к стеклу, а затем отпрянула, словно боясь быть замеченной. Несомненно, это была Эбба. При других обстоятельствах Иреней позвал бы ее, чтобы попрощаться. Однако после вчерашнего вечернего разговора Иреней почувствовал досаду, когда подумал о ней, и ушел, сделав вид, что не заметил ее.

Его проводники повели его через холмы и овраги к лесу в нескольких милях от деревни. Когда они достигли его, между ними возник оживленный спор.

С этого момента они разошлись во мнениях относительно того, каким путем следовать. Один хотел идти прямо вперед, а другой настаивал на том, чтобы сделать крюк. После долгого обсуждения они решили поместить Иренея между собой и продвигаться тремя линиями, держась, однако, достаточно близко друг к другу, чтобы иметь возможность объединиться против врага. Они дали Иренею понять их план знаками, и он согласился. Один из них достал из сумки бутылку бренди и предложил ее молодому офицеру, который, par complaisance, приложился к ней губами и передал своему спутнику; тот обнял его и передал третьему, от которого она получила такое же внимание. Иреней, который также принес с собой кое-какие припасы, выпил стакан доброго вина за их здоровье.

Затем трое охотников вошли в лес. Ветви сосен были достаточно далеко друг от друга, чтобы не мешать их проходу. Однако земля была покрыта подлеском и стволами деревьев, покрытыми снегом, на которых его нога скользила каждую минуту. Через некоторое время крестьяне замедлили шаг и стали искать следы медведя. Иреней шел вперед, не замечая, что оказался впереди всех. Вскоре он обнаружил, что ушел далеко вперед, и остановился, чтобы дождаться их. Оглядываясь в их поисках, он увидел что-то у подножия дерева.

Это был медведь, и огромный. Его лапы были подогнуты под тело, голова спрятана в снег, и он казался спящим.

Иреней обрадовался этой находке и, вспомнив слова Эббы, улыбнулся мысли о том, что с первой попытки удостоится чести, столь желанной в этой местности, — забить латунный гвоздь в приклад своего ружья.

Чтобы сделать выстрел вернее, он поднялся на небольшой холмик, еще ближе к зверю. Он взвел курок и осторожно двинулся вперед. Однако холмик состоял лишь из массы листьев и веток, промежутки между которыми были скрыты снегом. Как только он наступил на него, тот провалился, он упал, и его ружье выстрелило.

Прежде чем он успел подняться, зверь проснулся и бросился на него. Он положил свои две лапы ему на плечи и, держа его таким образом в своей власти, с глазами, сверкающими от ярости, насмехался над своей жертвой. Не в силах пошевелиться, Иреней закрыл глаза и предал свою душу милосердию Божьему.

Когти зверя уже пронзили его плоть, когда он услышал выстрел справа и слева. Каждая пуля достигла головы зверя, который упал замертво на намеченную жертву, заливая его кровью и разрывая грудь Иренея в своей предсмертной агонии.

В тот же момент с криком торжества к нему подбежали двое крестьян. Они нашли его парализованным тяжестью зверя и залитым кровью. Они подняли его, растерли ему виски бренди и, держа за пояс, заставили сделать шаг или два, чтобы проверить, может ли он ходить. Он смог.

Необходимо было вынести его из леса, где нельзя было получить никакой помощи. С большой осторожностью и частыми остановками они наконец достигли открытой местности. Там силы Иренея окончательно оставили его, раны кровоточили, а ноги подкашивались. Один из его спутников снял свой жилет, положил его на землю и помог Иренею лечь на него с трогательной добротой и заботой. Другой побежал к большой дороге и, увидев телегу, груженную сеном, убедил возницу слезами, угрозами и обещаниями прийти на помощь Иренею. Они положили его туда и таким образом добрались до деревни.

Когда они прибыли, один из охотников послал за своей женой и сказал:

«Ступай как можно скорее к господину де Вермондану и скажи, что его племянник болен, но опасности нет, и возвращайся скорее готовить стол. Мы славно поохотились. Завтра у нас будет медвежий пир».

Старый джентльмен, услышав эту новость, поспешил к своему племяннику. Затем, посмотрев в лицо охотнику, он провел рукой по телу Иренея.

«Ничего серьезного, это хорошо».

Вскоре после этого пришла Эбба, бледная и дрожащая, которая, увидев кровь своего кузена, упала полумертвая в объятия отца.

Врач сказал, что раны молодого офицера пустяковые. Однако он предписал несколько дней покоя и отдыха.

Узнав о несчастном случае, Эрик и Алет немедленно поспешили навестить Иренея, выказывая ему самое нежное сочувствие. Господин де Вермондан своей усердной заботой доказал, как сильно он любит своего племянника. Он также щедро вознаградил двух спасителей.

Эбба казалась совершенно раздавленной. Ее сестра нашла ее сидящей в кресле с остекленевшим взглядом, неподвижными губами и бледным лицом. Полностью погруженная в свои мысли, девушка не приходила в себя, кроме как при звуке имени Иренея и когда слышала различные отчеты врача. Часто в течение дня она ходила в комнату больного, робко поднимаясь по ступеням и прикладывая ухо к двери. Затем она возвращалась к отцу и снова погружалась в свою болезненную печаль.

Однажды ночью, когда сиделка, находившаяся с ним, увидела, что он заснул, и удалилась, молодой офицер проснулся от ощущения, что нежная рука слегка коснулась его лба. Он открыл глаза и увидел тень женщины, мелькнувшую за занавесками. Это была Эбба, которая, будучи не в силах даже спать по ночам, украдкой пришла, когда думала, что никто не узнает об этом, чтобы убедиться, что его лекарство приготовлено, и посмотреть, как он себя чувствует.

Благодаря заботе врача и любящих друзей, окружавших его, Иреней восстановил свои силы.

День, когда он вернулся к общему столу, был настоящим праздником. Господин де Вермондан пригласил свою дочь, зятя, доктора и двух охотников пообедать с ним. Последние принесли шкуру убитого ими медведя, которую хотели подарить своему менее удачливому товарищу.

Затем они весело рассказали обо всех происшествиях того памятного дня; и когда в ходе разговора они услышали, как легкомысленно Иреней отнесся к охоте на медведя, один из них сказал:

«Ах, я не удивлен тем, что произошло. Не стоит шутить с медведем. Он хитер и горд, и понимает все, что о нем говорят. Если к нему не относятся с уважением, он мстит жестоко. Я не удивлюсь, если, услышав то, что сказал месье, он лег у подножия дерева специально, чтобы преподать ему урок».

Иреней, которому Эбба перевела это, посмеялся над суеверием. Охотники, видя, что он смеется, покачали головами, как бы говоря: «Вот неосторожный малый, который не извлечет пользы из опыта».

По мере того как он набирался сил, Иреней снова почувствовал необходимость действовать. Последние полученные им письма сообщали, что легитимистское движение стало более серьезным, герцогиня Беррийская готовится покинуть Массу. Он также услышал, что она последовательно направлялась на юг и подняла белое знамя в Вандее. Иреней решил ехать. Когда он видел поведение Эббы, ее глубокое горе, когда он был болен, и радость, которая прорвалась, когда он выздоровел, он не мог скрыть от себя, что она питает к нему чувства, на которые он не отвечал взаимностью. Он любил девушку и испытывал большое удовольствие от созерцания ее утонченной грации и меланхоличной красоты. Он любил звук ее мелодичного голоса. Не раз после сделанного им открытия он спрашивал себя, не следует ли рассматривать случившееся как явное вмешательство Небес в его пользу. Спокойная жизнь, уютный дом, любовь друзей и красивой женщины, безусловно, заслуживали некоторой благодарности. Однако он был вскоре увлечен из этого идиллического существования пылом своей юности и перспективой авантюрной карьеры. Некоторым людям мирная жизнь не кажется существованием. Они подобны птицам, которые появляются только во время бури.

Иреней был такого склада. Когда он внимательно вглядывался в свое сердце, он видел, что лишь часть его может принадлежать Эббе: что с ней он будет постоянно преследуем сетованиями на судьбу и будет жаждать волнения битвы и лагеря. Должен ли он тогда принять чистое сердце от девушки? Должен ли он обмануть ее? Честь требовала, чтобы он оставил ее.

Господин де Вермондан был болезненно удивлен, когда услышал об этом решении. Он привык смотреть на Иренея как на сына и, возможно, в глубине своего сердца выстроил счастливую мечту о будущей карьере Эббы и его самого. Он попытался убедить его отказаться от этого плана, но тщетно.

«Берегись, дорогой Иреней, чтобы тебя не ослепил престиж чувства, великодушного и благородного, правда, но которое может привести к несчастью для тебя самого, не принеся пользы другим. Сколько людей так пренебрегают своими преимуществами и приписывают вину Провидению, которое дает счастье в их руки, но которого они не видят, будучи ослеплены каким-то воображаемым влечением. Если это влечение угасает, они рассказывают, как оглядывались назад; они сожалеют о том, что потеряли, когда уже слишком поздно. Судьба даровала то, чего они желали, но пренебрегли другие».

«Но долг, дядя! Долг!»

«Боже упаси меня перестать уважать это слово. Позволь мне лишь заметить, что в пылу юности легко ошибиться в этом обязательстве. Бывают обстоятельства, в которых долг представляется столь ясно и отчетливо и говорит столь громко, что ему необходимо повиноваться во что бы то ни стало. Наши силы должны быть посвящены ему — наша душа, наша жизнь. Обычно, однако, мы вынуждены выбирать между противоречивыми обязанностями, и та, которая кажется лучшей, обычно наименее похвальна. Человек, который посвящает себя ежедневному труду, имеет семейные привязанности и распространяет добро вокруг себя. Разве он не исполняет свой долг? Разве он не занимает почетное место в социальной системе? Разве добродетель существует только в экстраординарных действиях? Разве нет венца, который можно собрать, кроме как в авантюрных предприятиях или на поле битвы? И разве не является хорошим гражданином тот, кто трудится с пользой и должным образом воспитывает своих детей?»

Иреней отдал должное аргументам своего дяди и был тронут той добротой, которую он проявил. Однако его решение было принято, и ничто не могло отвлечь его.

Алет, ее муж и старый пастор пытались удержать его. Когда Эбба услышала, что он собирается уехать, она ничего не сказала: ее голова опустилась на грудь, и слезы выступили на глазах.

Иреней уехал не без усилий и страданий. На закате солнечные лучи обладают особой красотой, и жизнь никогда не бывает столь привлекательной, как для умирающего. В самый момент расставания происходит также странная реакция. В одно мгновение мы видим своего рода ослепительный свет, раскрывающий нам то, что мы любим и что покидаем. Мы заранее сожалеем о том, что собираемся оставить. Дверь еще не пройдена, прощание не сказано. Мы останавливаемся и колеблемся. Мы можем вернуться и радостно броситься в объятия, все еще открытые для нас. Это последняя борьба сердца, возможно, последнее предостережение доброго гения. Страсть, однако, побеждает, и ладья спускается на воду в море без порта, под небом без звезд. Да направит ее Бог!

Так Иреней отправился в путь, покинув домашний покой, оставив семью в горе и разбив юное сердце. Он сам был несчастен, но его поддерживала мысль, что он внял голосу чести и что жертва была тем благороднее, чем болезненнее.

Началось лето. Земля зазеленела, и леса наполнились пением птиц. Чистое небо, серебристые озера, вся разнообразная красота севера, казалось, возродились как по волшебству при первом дыхании весны. Если бы что-то могло удержать его, то это природа.

Благодаря ясности ночей, которые позволяли ему путешествовать, он вскоре достиг Стокгольма, где сел на пароход до Любека, навестил свою мать и поспешил в Вандею, где присоединился к знамени, под которым приехал стоять.

Во время своего путешествия он не раз писал дяде. Однако прошло три недели, а от него не было никаких известий. Господин де Вермондан жаловался на его молчание — Алет пыталась оправдать его. Эбба страдала молча. После отъезда кузена хрупкая девушка погрузилась в состояние печали, которое с каждым днем принимало все более опасный характер. Она любила сидеть в одиночестве, глядя на юг, словно там была ее последняя надежда. Она иногда пыталась читать, но по одному ее взгляду было ясно, что ее мысли заняты другим. Если она видела отца, она старалась улыбнуться и казаться веселой, чтобы успокоить его; однако, как только он уходил, она снова впадала в прострацию. Ее щеки стали тонкими и раскраснелись, она заболела, и были вызваны врачи — один сказал, что у нее медленная лихорадка, другой — что чахотка. Эбба тщательно следовала их советам и делала все, что рекомендовали отец и сестра. Оставшись одна, она качала головой, словно считала все средства тщетными.

Прошло две недели без единого слова от Иренея. Что он делал? Было известно, что он проезжал через Париж и должен был быть в Вандее. Неужели он не мог переписываться с друзьями? Могли ли его письма быть перехвачены? Не мог ли он уже стать жертвой своего рыцарского пыла и быть раненым, в плену, возможно, мертвым!

Почту ждали с тревогой. Газеты читали с беспокойством. Тщетная надежда! Шведские газеты давали очень скудные подробности о легитимистском движении.

Наконец господин де Вермондан разозлился и почувствовал себя униженным от того, что его нетерпение стало очевидным, и запретил упоминать Иренея или Вандею. Однако он не мог подавить мысли в своем собственном уме или в уме Эббы.

Однажды утром девушка встала в сильном расстройстве и с лихорадочным возбуждением, которое делало ее вид лучше. Она поспешно оделась и пошла в комнату отца. Она сказала, что хочет видеть свою сестру.

«Действительно, — сказал старик, обманутый этим обманчивым оживлением и дрожа от радости при мысли о ее выздоровлении. — Ты хочешь поехать? Я поеду с тобой».

Он поспешил в конюшню, велел запрячь лошадь и через несколько минут, сидя в кабриолете, пересекал поля. По дороге Эбба с особой нежностью указывала на различные места своего детства и юности, дома старых слуг, места, где она была с Алет, и которые стали памятными благодаря различным маленьким происшествиям.

Внезапно она перестала говорить — посмотрела на пейзаж с глубоким интересом, взглянув на море и небо, и, казалось, была поглощена меланхолическим воспоминанием.

Ее отец слушал ее с удовольствием и повернулся, чтобы спросить, почему она молчит. Он был полон восторга. Если бы он мог заглянуть в ее мысли, он увидел бы глубокое чувство печали и смирения, соединенное с безнадежностью.

В безмолвном раздумье бедной больной можно было прочитать последнее прощание с синей волной, зеленым лесом, далекими видами, которые так часто занимали ее грезы. Теплый летний ветерок, игравший в ее волосах, ясное небо, весь гобелен природы, который она собиралась покинуть, полный поэтической фантазии. Своими полуоткрытыми губами, своим удивленным взглядом она прощалась со сценами, среди которых жила, с цветами, которые улыбались ей как сестре, и где птицы пели свои утренние гимны, словно она была одной из их рода.

Когда он достиг дома пастора, ее отец остановился, чтобы поболтать со старым священником. Эбба взяла Алет за руку и поспешила в комнату.

«Дорогая сестра, — сказала она, — я хотела увидеть тебя снова».

«Снова, Эбба — я надеюсь, ты увидишь меня, и еще много лет».

«Да — да — но не здесь, в другом мире». Она побледнела, когда говорила это.

«Что за идея! — сказала Алет. — Я была так приятно удивлена твоим визитом. Ты пришла, чтобы огорчить меня?»

Говоря это, Алет закрыла лицо, теперь залитое слезами, руками.

«Прости меня, Алет. Я была неправа, поддавшись этому. Давай поговорим о чем-нибудь другом».

«Да, да, — сказала Алет, улыбаясь сквозь слезы. — Слышно ли что-нибудь об Иренее?»

«Иреней — мертв!» — печально сказала Эбба.

«Мертв! — воскликнула Алет. — Как так?»

«Я знаю, что он мертв. Я видела его прошлой ночью».

«Ах, мне иногда снилась смерть человека, которого на следующее утро я встречала совершенно здоровым».

«Я говорю тебе, я видела, как он был поражен пулей в грудь, кровь текла из раны, он смотрел вокруг остекленевшими глазами и улыбался в предсмертной агонии».

«Безумие! Моя дорогая Эбба, — сказала Алет с приступом странного неестественного смеха, ибо, несмотря на себя, она была впечатлена словами сестры. — Пойдем, Эрик и его отец ждут нас. Проведем наш вечер счастливо вместе и отбросим все эти предчувствия, которые, я молю Бога, никогда не сбудутся».

«Да, пойдем», — и, пытаясь выглядеть веселой, она сказала: «Безумие! Посмотрим».

В течение следующей недели письмо от матери Иренея сообщило им, что молодой офицер погиб в тот самый день, когда Эббе приснился сон, от раны, полученной при осаде замка Пенисьер.

Эбба вскоре умерла, произнося имена своего отца и сестры, которые плакали у ее постели. Ее последний вздох произнес еще одно имя — имя Иренея.

* * * * *

СТИХОТВОРЕНИЯ АВТОРА «ЛИЛИАНЫ».

Следующие произведения УИНТРОПА МАКА ВОРТА ПРАДА, насколько нам известно, никогда ранее не печатались в этой стране.

ЛЕГЕНДА О ТЕЙФЕЛЬ-ХАУСЕ. Путь был одинок, и час был поздний, И сэр Рудольф был далеко от ворот своего замка. Ночь опускалась, медленно, На речной поток и лесные деревья; И по жаре тяжелого воздуха, И по далекому блеску молнии, И по шелесту лесов, И по реву потоков, Через полчаса, можно было сказать, Дух Бури проедет этим путем. Но мало заботило это бледного юношу, О заходящем солнце или поднимающемся шторме; Ибо он, пока ехал, мечтал сейчас, Бедный юноша, о нарушенном обете женщины, О кубке, разбитом до того, как вино было испито, О красноречивых речах, печально потраченных, О доблестном сердце, превращенном в пепел. И длинные усы барона Кацберга, Так что землю внизу и небо вверху, Он не видел их; — эти мечты о любви, Как некоторые обнаружили, и некоторые обнаружат, Делают людей чрезвычайно глухими и слепыми. Наконец он открыл свои большие голубые глаза, И оглядевшись с огромным удивлением, Обнаружил, что его охотник повернул назад, Час назад с проторенной дорожки, И теперь пробирался через седой лес, Где конь никогда не ступал прежде.

«Клянусь головой Цезаря, — сказал сэр Рудольф, — Это была бы печальная шутка, Если бы я сегодня ночью устроил себе постель На дерне, под дубом! Бедный Роланд дымится с головы до копыт; — Теперь, ради тебя, добрый гнедой, Я хотел бы, чтобы мы были под крышей, Будь она хоть самого дьявола!»

Прежде чем язык мог отдохнуть, прежде чем губы могли закрыться, Раздался звук смеха слушателя. Это был не крик веселого мальчика, Когда арлекин взмахивает своей палочкой радости; Ни крик серьезного кюре, Вызванный ежегодным каламбуром склонившегося епископа; Ни рев йоркширского клоуна; — о, нет! Это был нежный смех, и тихий; Наполовину произнесенный, возможно, и наполовину подавленный, Хороший старомодный смех джентльмена; Такой, как у моего дяди Питера, Когда он рассказывает вам свои истории о докторе Парре. Всадник посмотрел налево и направо, С некоторым удивлением и большим испугом: Но ярче блеснул его тревожный глаз, Когда свет засиял с холма неподалеку. Туда он поскакал, такой же веселый и радостный, Как восхищенный мальчик миссис Маквилл, Когда он отворачивается от судебных исков, Или отбрасывает с зевком старого Сондерса, И летит, наконец, от всех тайн Историй истцов и ответчиков, Чтобы сделать себя возвышенно опрятным, Для миссис Камак на Мэнсфилд-стрит. У высоких ворот сэр Рудольф остановился; Спрыгнул со своего места сэр Рудольф: И он протрубил изо всех сил, В горн, который висел на железной цепи. Звук вызвал множество звуков; — Визг сов и лай гончих, Полый звон башенного колокола, Зов бдительного часового. И стон наконец, подобный удару грома, Когда огромные старые порталы распахнулись, И важно из зала замка Вышел облаченный в белое сенешаль. Он не стал спрашивать, какого звания Может быть столь прекрасный и изголодавшийся рыцарь; Но зная, что всякий несвоевременный вопрос Взъерошивает темперамент и портит пищеварение, Он положил руку на круп И сказал: — «Вы как раз вовремя к ужину». Они привели его к дымящемуся столу И посадили рядом с лордом замка. Он огляделся с поспешным взглядом: Вы можете проехать от границы до прекрасного Пензанса, И нигде, кроме как на скачках в Эпсоме, Не найти такой группы разбойничьих лиц, Как те, что толпились в той комнате; некоторые разговаривали О подвигах охоты и соколиной охоты, А некоторые были пьяны, и некоторые мечтали, И некоторые находили удовольствие в богохульстве. Он подумал, глядя на страшную команду, Что лампы, горевшие на стенах, горели синим. Они принесли ему паштет огромного размера, Чтобы подбодрить его сердце и очаровать его глаза; Они принесли вино, такое богатое и старое, И наполнили до краев золотой кубок; Рыцарь посмотрел вниз, и рыцарь посмотрел вверх, Но он не разрезал мясо и не осушил кубок.

«Хо-хо, — сказал его хозяин с сердитым челом, — Я знаю, наш гость привередлив; Наше угощение слишком грубое, я полагаю, Для такого тонкого вкуса, как твой: И все же поверь мне, я готовил еду, И я наполнял кубок, С тех пор как я живу в этом старом лесу, Для многих более благородных людей». — «Ароматная оленина и древний бочонок Для уставшего человека сладки; Но прежде чем он попробует, подобает ему попросить Благословения на чашу и мясо. Позвольте мне лишь помолиться минуту, И прикажите мне тогда выпить за вас; Я клянусь вам, милостью нашей Леди, Я буду есть и пить за десятерых!»

Лорд замка в гневе поднялся, Он нахмурился, как огненный дракон; С негодованием он высморкался И опрокинул флакон. И: «Прочь, — сказал он, — с ханжой-священником, Который приходит без приглашения на полуночный пир И дышит через шлем своим святым благословением, Чтобы скис мой хок и испортилась моя оленина!»

В тот момент все огни погасли; И они вытащили его наружу, эту чернь, С клятвой, угрозой и грязной бранью, И всякого рода невоспитанностью. Они заперли ворота: и раскат смеха, Внезапный и пронзительный, последовавший за этим, Затих в мрачный тон, Подобный болезненному стону уходящего духа. «Я хотел бы, — сказал Рудольф, стоя Пешком в глубоком и тихом лесу; — Я хотел бы, добрый Роланд, чтобы стойло и ясли Были добрее сегодня ночью, чем стол их хозяина!»

К этому времени шторм прошел; И луна с тихой улыбкой выглянула Из светящейся арки безоблачного неба, Разбрасывая свои серебристые лучи На скалу, дерево, волну, и радуя всех С такой же разнообразной щедростью, Как у Изабель, чьи сладкие улыбки падают За полчаса на пол-округа. Менее диким казался путь сэра Рудольфа, Когда он уходил из той невежливой башни; Маленькие пятна зелени весело блестели С обеих сторон; и много цветов, Лилия, фиалка и анютины глазки, Росли у дороги, ароматная кайма; И спутанные ветви седых деревьев Были переплетены в живописном беспорядке: И доносились из рощи, и доносились с холма, Самые прекрасные звуки, которые он когда-либо слышал, Веселый голос танцующего ручья, И печальная, печальная песня одинокой птицы. И наконец он уставился с удивленными глазами, Как он вполне мог, на огромный павильон: Он был обтянут тканями сотни цветов, Синего, пурпурного, оранжевого, розового, ярко-красного; И там были причудливые узоры, начертанные Повсюду в сарацинской манере; И вершина, которая блестела как золото, была украшена Спадающими складками шелкового знамени; И на шестах, в безмолвной гордости, Сидели маленькие голуби из белой эмали; И вуаль у входа была отодвинута в сторону И брошена на горбы серебряного верблюда. Короче говоря, это была самая милая вещь, На которую мог наткнуться уставший юноша в лесу: И гораздо лучше, чем то, что король Построил, чтобы доказать свой вкус, в Брайтоне. Позолоченные ворота были все отперты; И, прямо рядом с ними, для охраны, Лежали два карлика с чудовищными носами, Оба крепко спали на розах. Сэр Рудольф вошел; богатым и ярким Было все, что предстало его восхищенному взору; Мягкие гобелены, привезенные из далеких стран, Редкие шкатулки, украшенные драгоценными камнями, Белые вазы тончайшей работы И зеркала в оправе из полированного золота. На кушетке спала борзая; И маленький столик был загроможден Картинами, лютней из слоновой кости, И сладостями и вкусными фруктами. Сэр Рудольф не терял времени на похвалы; Ибо он, я должен был сказать, смотрел, В чрезвычайно трагической позе, На зрелище более странной магии; Зрелище, которое, увиденное в такой сезон, Могло бы вполне удивить Госпожу Разум И отпугнуть Госпожу Мудрость от ее заборов Из правил и максим, настроений и времен. Под малиновым балдахином Лежала дама, необычайно прекрасная; Глубокий сон был на ее нежных глазах, И во сне она вздыхала Очаровательными вздохами, такими вздохами, которые говорят При лунном свете любовнику Вещи, которые трусливый язык днем Не открыл бы ни за что на свете: Она лежала, как фигура из изваянного камня, Такая бледная, такая спокойная: — она отбросила, Из-за знойности теплого вечера, Вышитое покрывало в сторону И не было ничего, чтобы украсить или скрыть Славу ее прелести, Кроме марлевого шарфа, такого легкого и тонкого, Что можно было видеть под ослепительной кожей И наблюдать, как пурпурные ручейки текут Через долины белого и чистого снега, Или здесь и там своенравный локон, Который блуждал с огромной уверенностью От жемчуга, который держал остальное в заточении, И порхал вокруг, как будто пытаясь Заманить зефир с неба. «Берта!» — крупные капли муки выступили На челе Рудольфа, когда он произнес это имя, — «О прекрасная и лживая, проснись и бойся; Я, преданный, презираемый, здесь». Глаз не двигался из своего тусклого затмения, Голос не исходил из плотно сжатых губ; Неважно! хорошо тот созерцатель знал Тон блаженства и глаза голубые. Сэр Рудольф скрыл свое горящее лицо Обеими руками на минуту, И все его тело ужасным образом Было потрясено внезапной страстью. Какие виновные фантазии пронеслись по нему? — О, жалость будет медлить, чтобы угадать их; И никогда, кроме святого человека, Добрый сэр Рудольф не исповедовал их. Но вскоре его дух, можно было подумать, Вышел из тени страшного сна; Его щека, хотя и бледная, снова была спокойна, И он говорил в мире, хотя говорил в боли: «Не моя! не моя! теперь, Мария-матерь, Помоги мне подавить греховную надежду! Не моя, не моя! — я долго любил тебя, Ты оставила меня с горем и несправедливостью. Но чистым должно быть сердце рыцаря, — Спи, спи, ты в безопасности от меня. И все же ты узнаешь, по определенному знаку, Чьи губы были так близки к твоим, Чьи глаза смотрели на твой сон, И отвернулись, и жаждали плакать, Чье сердце, — скорбит, — безумствует, как хочет, — Пощадило тебя и обожало тебя, до сих пор!» Свой пурпурный плащ, богатый и широкий, С шеи дрожащий юноша развязал И бросил его на те опасные прелести, На вздымающуюся шею и округлые руки. Еще раз он посмотрел, еще раз вздохнул; И прочь, прочь, от опасного шатра, Быстрый, как полет крыла орла, Или полет стрелы с татарской тетивы, В лес сэр Рудольф ушел: Не с большей радостью школьники бегут На веселые зеленые поля, когда их задача выполнена; Не с большей поспешностью члены парламента улетают, Когда Юм поймал взгляд спикера. Наконец пришел дневной свет; и тогда Два десятка слуг, Предполагая, что какая-то печальная катастрофа Случилась с их лордом и хозяином, Вышли в лес и нашли его, Без коня и без плаща вокруг него. Прежде чем он смог рассказать свою романтическую историю, Лекарь объявил его явно безумным, Поэтому приказал ему немедленно лечь в постель И приложил нарыв к его голове. В пределах слышимости замковых часов Стоит огромная и неровная скала, И я слышал, как крестьяне говорят, Что скорбящий слуга в полдень того дня Нашел доблестного Роланда, холодного и жесткого, У основания черной и нависающей скалы. Рядом со скалой есть дуб, Высокий, опаленный ударом грома, И я слышал, как крестьяне говорят, Что там лежал плащ сэра Рудольфа, И свернувшись в много смертельных колец, Ядовитый змей спал под ним.

* * * * *

СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПОД РИСУНКОМ ЧАСОВНИ КОЛЛЕДЖА КОРОЛЯ, КЕМБРИДЖ. ИЗВЛЕЧЕНО ИЗ АЛЬБОМА В ДЕВОНШИРЕ. Прекраснейшее! — я смотрю и смотрю В молчании на величественное сооружение; И радостные мысли о других днях Приходят толпой в это время. Для меня тусклая Память делает более дорогой Совершенное величие святыни; Но если бы я стоял здесь чужаком, Земля все равно была бы божественной.

Некоторый трепет испытывали добрые и мудрые, Когда благоговейно ступали их ноги На любое место, где человек преклонял колени, Чтобы общаться со своим Богом; У заколдованного источника, или волшебного колодца, Под мраком разрушенного монастыря, Рядом с кельей слабого отшельника, Или гробницей лжепророка.

Но когда высокое благочестие было украшено Более прекрасным жилищем, более высоким троном, Чем то, что искусство живописца начертало Из почитаемого временем камня? Дух поклонения здесь, кажется, Держит сердце в чудесном плену, И небесные надежды и святые мечты Пришли на ее безмолвный зов; —

В полночь, когда одинокая луна Смотрит из серебристой складки облака; Или утром, когда июньское солнце Венчает высокие башни золотом; Ибо каждое изменение часа и формы Делает ту прекрасную сцену более глубоко прекрасной; И сумерки и рассвет, штиль и шторм — Все это религия там.

* * * * *

ФРАГМЕНТ БАЛЛАДЫ:

УЧАЩИЙ, КАК ЛУЧШЕ ВСЕГО ПЛАТИТЬ ЗА ПОЭЗИЮ. Non voglio cento scudi. — Песня.

О, не говори, что искусство менестреля, Приятный дар стиха, Хотя его надежды угасают, хотя его друзья уходят, Может когда-либо быть проклятием; — Хотя печаль царит в его сердце, А Нищета держит его кошелек.

Не говори, что его труд бесполезен; — Хотя он не очаровывает богатого родственника, Феи благословляют все его труды Таким вознаграждением, Которое мистер Юм вскоре признал бы Выходящим за рамки его расчетов.

Аннуитеты и три процента, Мало заботят его; И индийские облигации, и десятины, и ренты, Он бродит без них: Но любовь и благородные чувства, — О, никогда не заставляй его сомневаться в них!

* * * * *

Юный Флорис встал со своей скромной постели И помолился, как должен добрый юноша; И отправился вперед, легкой походкой, В соседний лес; Он знал, где ягоды спелые и красные, И где стоял старый дуб.

И когда он лежал, в полдень, Под древним деревом, Седой паломник проходил тем путем; Святой человек был он, И он направлялся молиться К святыне в далекой стране.

О, его странствие было утомительным, И песня или две могли бы подбодрить его. Благочестивый юноша начал петь, Когда древний человек приблизился к нему; Жаворонок замолчал, когда он коснулся струны, А дрозд сказал: «Слушай его, слушай его!»

Он пел высокие сказы о мучениках храбрых; О добрых, чистых и справедливых; Которые ушли в безмолвную могилу, В такой глубокой вере и доверии, Что надежды и мысли, которые исцеляют и спасают, Восходят из их погребенного праха.

Прекрасные лицом и крепкие телом, Кроткие девы и седые деды; Которые пели на кресте свой восторженный гимн, Когда они переходили к своей судьбе славы; — Их сияющая слава никогда не тускнеет, И их имена не стерты из истории.

Время щадит камень, где спят мертвые С ангелами, наблюдающими вокруг них; Горе скорбящего утешается, Когда он смотрит на цепи, которые связывали их; И мир изливается на голову убийцы, И он целует тернии, которые венчали их.

Такие сказы он рассказывал; и паломник слушал В трансе безмолвного удовольствия; Ибо глубины его сокровенной души были взволнованы Печальным и торжественным размером: «Я даю тебе свое благословение», — были его слова; «Это все, что у меня есть из сокровищ!»

* * * * *

Маленький ребенок проскакал мимо; И он, в ароматной беседке, Нашел великолепную бабочку, Редкую добычу для детского подарка, За которой, с яростным шагом и жадным взглядом, Он гнался от цветка к цветку.

«Сюда, сюда», — начал звать Флорис; И мальчишка оставил свое веселье; Так из зала бедного сэра Пола Отступает озадаченный кредитор; Так Эллен уходит с деревенского бала, Где она оставляет сердце наполовину завоеванным.

Затем Флорис приласкал ребенка И спел свои самые сладкие песни: Их темой была нежность, Которая принадлежит душе, Прежде чем она узнает имя или одеяние Человеческих прав и ошибок.

И о нуждах, что скрепляют воедино Все части этого великого плана; Как жизнь пронизывает всё, что мы видим, И лишь в человеке — жизнь: К чему же знать, где меньше отмерено, А где — длиннее срок?

И как сердце черствеет без Свежей росы сострадания; И как, когда угасает любая жизнь, Возникает маленькая боль; — Факты, в которых часто сомневаются великие воины И острословы, пишущие рецензии.

О, Песня властна над истоками Природы, Хоть глубоко их спрятала Нимфа! Ребенок смотрел, не отрываясь, на золоченые крылья, Пока их не явил легкий ветерок; Но он чувствовал в то же время, что и самые ничтожные вещи Дороги Тому, Кто их создал!

* * * * *

Солнце опустилось за холм, Бриз становился холоднее, Но менестрель всё медлил там; И изумлял случайного прохожего, Размышляя у журчащего ручья, С арфой на плече.

И вскоре, на грациозном и кротком скакуне, На гладкой арабской кобыле, Приехала леди Джулиана, Верхом, чтобы подышать воздухом, В сопровождении знатных лордов, при чьем гордом имени Радикал бы выругался.

Менестрель снова коснулся лютни. — Это стоило больше, чем султанская корона, Когда леди натянула поводья И соскочила со своей лошади: — Что бы вы дали за такой мотив, Рис, Лонгман, Орм и Браун?

Он пел об ослепительных глазах Красоты, О чарующем голосе Красоты; И о том, как ее похвала — более богатый приз, Чем драгоценности персидского трона: И ее любовь — блаженство, которое холодно-мудрые Никогда, никогда не знали. Он рассказывал, как доблестные смеются над страхом, Когда слышны рыдания ее горя; Как они склоняют копье ради улыбки или слезы, Как они умирают за одно лишь слово; — Вещи, которые, признаюсь, кажутся мне Чрезвычайно нелепыми.

Леди вскоре услышала достаточно: Она повернулась, чтобы послушать сэра Дениса, Рассуждающего, весьма грубым языком, О своем мастерстве в теннисе, — В то время как любезный сэр Гай описывал ткань, Которую носила его дама в Венеции.

Леди улыбнулась одной сияющей улыбкой, И леди уехала прочь. — Нет такой леди на всем нашем острове, Как я слышал от одного Поэта, Кто может слушать дольше, чем короткое время, Сладчайшую песнь поэта.

* * * * *

Голос его матери был свиреп и пронзителен, Когда она ставила молоко и фрукты: «Долой твое неблагодарное мастерство И твою бродячую лютню; Пусть струны порвутся, если хотят, И пусть уста нищего будут немы!»

Мир, мир! — Пилигрим, уходя, Забыл песню менестреля; Но благословение, которое послали его бледные уста, Будет долго хранить менестреля; И сохранит его дух невинным, И отведет его руку от зла.

Вероятно, ребенок мало думал О морали, которую извлек менестрель; Но мечта о совершенном добром деле — Разве не приносит она мир вам? И разве урок преподанной добродетели Не учит того, кто тоже достигает?

И если леди не вздохнула ни вздоха О менестреле или его гимне; — Но когда он будет лежать под залитым луной небом, Или пригубит край кубка, Какой звездой в тумане памяти Ее улыбка будет для него!

* * * * *

ПЛАЧ КОВЕНАНТЕРА ПО БИТВЕ ПРИ БОСУЭЛЛ-БРИДЖЕ.

Люди греха торжествуют! Снова князь мира сего возносит свой рог: Иуда рассеян, как мякина, несомая Пред штормовым ветром.

Где наши братья? Где Добрые и верные, грозные и быстрые? Те, кого мы любили, с кем сидели за трапезой, С кем преклоняли колени в молитве?

Изувеченные и обезображенные лежат они На кровавом изголовье своего покоя: Суровый Дэлзелл улыбается, и Клэверс с шуткой Пришпоривает своего свирепого скакуна.

Пусть наши враги радуются; — Мы же к Господу, который слышит их нечестивые хвастовства, Воззовем об утешении: к Богу Воинств Мы вознесем свой голос.

Приклони ухо к нашей песне; Ибо мы скитаемся по нашей родной земле, Как овцы, у которых нет пастыря: и рука Нечестивых людей сильна.

Только пред Тобой мы склоняемся. Наши уста испили ярость Твоей чаши; И глубокий ропот наших сердец восходит К небесам за отмщением ныне.

Отомсти — о, не за наши годы Боли и несправедливости; за пролитую кровь мучеников; За пепел, насыпанный на седую голову; За безмолвные слезы девы;

За хлеб, отнятый у младенца; За урожай, погубленный копытом боевого коня; За красное пламя, вьющееся над крышей хижины; Не суди за это сегодня!

Разве не Твой собственный грозный жезл Осмеян гордыми, Твоя святая книга пренебрежена, Твое имя похулено, дворы Твоего храма осквернены? Отомсти за Себя, о Боже!

Сокруши железную корону фараона; Свяжи новыми цепями их вельмож и их царей; Смой из Своего дома кровь нечистых вещей; И низвергни их Дагона!

Приди в Свое собственное благое время! Мы будем ждать: мы не отвернулись от Тебя; Хотя в мире скорби наш удел, Горькой скорби и преступления.

Будь нашим стражем и путеводителем! Мы выходим из синагоги грабителя, Чтобы мы могли поклоняться там, где текут потоки И где мчатся вихри.

Из одиноких скал и пещер Мы изльем нашу жертву молитвы. — Вперед, братья, к горам! Ищем там Безопасные храмы, тихие могилы!

* * * * *

НАДЕЖДА И ЛЮБОВЬ. Однажды, через телескоп фантазии, Который является моим богатейшим сокровищем, Я видел, дорогая Сьюзен, как Любовь и Надежда Отправились на поиски Удовольствия: Я видел, как они шли, полные веселья и улыбок; Каждый был банкиром другого; Ибо Надежда взяла лук своего брата, А Любовь — якорь своей сестры.

Они бродили по долине и холму, Они проходили мимо хижины и башни; Сквозь летний зной и зимнюю стужу, Сквозь солнечный свет и ливень, Но что заботило этих нежных товарищей по играм О климате или о погоде? Все сцены для них были яркими и прекрасными, На которые они смотрели вместе.

Иногда они сворачивали в сторону, чтобы благословить Какую-нибудь Музу и ее дикие стихи, Или вдохнуть мечту о святости В тихий сон Красоты; «Летите прочь», — говорила Мудрость с холодными насмешками: «Я учу своих друзей сомневаться в вас»; «Вернитесь», — говорило Время с горькими слезами, «Мое сердце холодно без вас».

Когда Бедность осаждала их путь И грозила разлучить их, Они уговаривали гнев старухи, Прежде чем она успевала их упрекнуть, Клянясь, что все ее лохмотья — шелк, А вся ее горечь — мед, И выказывая вкус к хлебу с молоком, И полное презрение к деньгам.

Они встретили суровую Опасность на своем пути, Сидящую на руинах; Перед ним цари трепетали в тот день, И армии отступали: Но он был облачен в такое облако, Когда Любовь и Надежда приближались к нему, Что, хотя он гремел долго и громко, Они не видели и не слышали его.

Седобородый присоединился к ним, по имени Время; И Любовь была почти в безумии, Обнаружив, что он очень хромой, А также очень ленивый: Надежда, слушая его рассказ, Привязала крылья к его куртке; И тогда они намного обогнали почту, И намного перегнали пакетбот.

И так, когда они благополучно прошли Многие земли и волны, Перед могилой они остановились наконец, Под плакучей ивой: Луна на скромный холмик Свой мягчайший свет изливала; Печальные соловьи пели.

«Я оставляю вас здесь», — промолвил отец Время, Хриплый, как любой ворон; И Любовь опустилась на колени, чтобы разобрать рифму, Начертанную на грубом камне: Но Надежда смотрела вперед, спокойно и храбро; И прошептала: «Дорогой брат, Мы разлучены по эту сторону могилы, — Мы встретимся на другой».

* * * * *

ЛЮБИТЕЛЬСКИЕ СПЕКТАКЛИ. ЛЕДИ АРАБЕЛЛА ФАСТИАН — ЛОРДУ КЛАРЕНСУ ФАСТИАНУ. — Мило, когда Актеры впервые появляются, Громкое столкновение аплодирующих перчаток! МОЛТРИ.

Твои труды, мой талантливый брат, К счастью, наконец окончены; Мне говорят, что так или иначе, Законопроект отклонен — или принят: И теперь ты приедешь, я уверена, Так быстро, как могут ползти четыре почтовые лошади, Чтобы помочь нам поднять наш занавес, Как обычно, в Фастиан-холле.

Приготовления почти завершены; Но все же у нас есть пара любовников, которых леди Альбина умоляла, Чтобы мы придержали, во что бы то ни стало, для тебя: Сэр Артур строит ужасные гримасы — Лорд Джон немного слишком высок — А твои объятия самые надежные, Чтобы падать в обморок в Фастиан-холле.

Приезжай, Кларенс; — это действительно очаровательно Слушать и смотреть на эту суматоху; Мы все пыхтим и задыхаемся, И бредим, и бегаем повсюду; Здесь Китти и Аделаида суетятся; Там Эндрю и Энтони вопят; Флейты бормочут, цепи гремят, платья шуршат, В хоре, в Фастиан-холле.

Кстати, есть две или три вещи, Которые мы хотим, чтобы ты привез нам из города; Белые перья Инки от шляпника, Нос и горб для Клоуна: Нам нужно несколько арф для нашего банкета, Нам нужно несколько масок для нашего бала; И укради у своего мудрого друга Бозанке Его белый парик для Фастиан-холла.

Ханкамунка должна иметь огромную саблю, Брат Так забыл свой капюшон; И мы совсем в тупике с Вебером, Из-за нехватки ящерицы и совы: А потом, для нашей похоронной процессии, Умоляю, достань нам прелестный покров; Или как мы произведем впечатление На чувства, в Фастиан-холле?

И, Кларенс, ты действительно обрадуешь нас, Если приложишь усилия, чтобы привезти Из Клуба молодого человека, чтобы написать нам Наш пролог и тому подобное; Бедный Кротчет, который делал их превосходно, Уехал судьей в Бенгалию; Боюсь, нам будет его очень не хватать, В этом сезоне, в Фастиан-холле.

Приезжай, Кларенс; — твой кумир Альбина Произведет сенсацию, я чувствую; Мы все думаем, что никогда не видели Исполнительницы, так похожей на О'Нил. На репетициях ее изысканная фантазия Глубоко тронула нас всех; На одну слезу, которая прольется в Друри, Будет двадцать в Фастиан-холле.

Грозные предметы разбросаны перед ней, С целью терзать ее душу; Она смотрит, пока глубокое заклятие не овладеет ею, На нож, или крест, или чашу. Меч никогда не кажется, что пугает ее, Тот, что висит на крючке на стене, И она обожает твои ржавые старые доспехи, Лорд Фастиан, из Фастиан-холла.

Она заколола яркое зеркало сегодня утром — Бедная Китти была совсем без дыхания — И растоптала, в гневе и презрении, Чепец и перья до смерти. Но тише — у меня роль в «Незнакомце» — Вот отвратительный зов Суфлера: Приезжай, Кларенс — наш Ромео и Рейнджер, Мы ждем тебя в Фастиан-холле.

* * * * *

АЛЕКСАНДР И ДИОГЕН Диоген, когда Александр попросил его сказать, нужно ли ему что-нибудь, ответил: «Сейчас, пожалуй, немного отойди от солнца». — Цицерон, Тускуланские беседы.

Медленно монарх отвернулся; Но когда его взгляд юношеской гордости Остановился на воинах седых, Что несли его копье и щит в тот день, И на длинной линии копий, что шли Через дальнюю рощу, как волны пламени, Его лоб горел, пульс бился высоко, Мрачнее сверкал его блуждающий глаз, И видения поля битвы Снова врывались в его душу.

Старик отвел свой взгляд Весьма охотно от этого длинного строя, Как будто их присутствие было порчей Боли и болезни для его зрения; И медленно складывая на груди Фрагменты своего рваного жилета, Как было в его обычае, непрошеный, неискомый, Отдал ветрам свою пробормотанную мысль, Не называя имени друга или врага, И безразличный, слышали они или нет.

«Да, иди своей дорогой, ты, раскрашенная вещь, Марионетка, которую смертные называют царем, Украшая себя праздными драгоценностями, Драпировкой и диадемами, И едва догадываясь, что под Пурпурной мантией и лавровым венком Нет ничего, кроме обычной слизи Человеческой глины и человеческого преступления: — Мои лохмотья не так богаты, — но они Послужат так же хорошо, чтобы скрыть тлен.

И всегда вокруг твоего украшенного драгоценностями чела Лживые рабы и еще более лживые друзья будут кланяться; И Лесть — как лак бросает Низость на самые яркие вещи — Заставит дела монарха казаться Все никчемными для уха монарха, Пока ты не обернешься и не подумаешь, что Слава, Так подло одетая, хуже, чем позор! — Боги да будут поблагодарены за все их милости, Диоген не слышит ничего, кроме проклятий!

И ты будешь пировать! — воздух и море Отдадут свои запасы для тебя; И золотые кубки для тебя будут держать Богатый нектар, богаче, чем золото. Хитрый поставщик все равно должен разделить Лакомства, которые его труды готовят; Губы пажа должны попробовать вино, Прежде чем он наполнит кубок для твоих! — Будешь пировать со мной на угощении Гекаты? Я не боюсь здесь королевского болиголова!

И придет ночь; и ты будешь лежать Под пурпурным балдахином, С лютнями, чтобы убаюкать тебя, цветами, чтобы пролить Их лихорадочный аромат вокруг твоего ложа, Принцессой, чтобы расстегнуть твой гребень, Спартанским копьем, чтобы охранять твой покой. — Мечтай, счастливец! — твои сны будут Об опасности и о вероломстве; — Персидское копье, — Карийская дубина! — Я буду спать крепче в своей бочке!

И ты уйдешь, и будешь иметь Мраморную гору над своей могилой, С высокими колоннами и обширными камерами, Подходящий дворец для трапезы червя! — Я тоже погибну! — пусть они позовут Стервятника на мои похороны; Посох Циника, логово Циника, Это все, что он оставляет своим ближним, — Не заботясь о том, как поживает это разложение, — Да, не заботясь, даже если оно смешается с их!

* * * *

[Из «Домашних слов».]

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ДЛИННОГО РОДА. ГЛАВА I. Сэр Роджер Роквилл из Роквилла был последним из очень длинного рода. Он простирался от Нормандского завоевания до нынешнего столетия. Его первый известный предок прибыл с Вильгельмом и, должно быть, был человеком некоторого значения, либо костей и жил, либо мозга, ибо он получил то, что американцы назвали бы первоклассным местоположением. Поскольку его имя не встречается в Списке Битвы при Аббатстве, он, конечно, не был очень высокого нормандского происхождения; но он сделал достаточно, кажется, в плане сбивания саксов, чтобы поместить себя на значительную высоту в этом королевстве. Центр его владений был заметен далеко по всей стране, благодаря высокой гряде скал, нависающих над одной из самых милых рек в Англии. С одной стороны лежал обширный участок богатой болотистой земли, способный, по мере развития общества, быть превращенным в луга; а с другой — такие же обширные пустоши, прекрасно холмистые и изобилующие лесами и оленями.

Здесь первоначальный сэр Роджер построил свой замок на вершине гряды скал, с хижинами для своих последователей; и стал известен сразу по всей стране как сэр Роджер де Роквилл, или сэр Роджер из деревушки на Скале. Сэр Роджер, без сомнения, был могучим охотником перед господом феодального округа: несомненно, что его потомки были такими же. Поколениями они вели веселую жизнь в Роквилле и всегда были готовы обменять волнение охоты на немного гражданской войны. Без этого страна стала бы скучной, а эль и оленина потеряли бы свой вкус. В те дни не было веселого Лондона, и хорошая оживленная стычка с соседями в шлеме и кольчуге была способом проведения их сезона. Это были их парламентские дебаты, и это было необходимо, чтобы проредить их леса. Защита и Свободная торговля были такими же великими темами интереса, как и сейчас, только они не беспокоились так сильно о хлебных законах. Их счета были из хорошей стали, а их защитные меры были стрелами длиной в локоть. Защита означала хороший костюм кольчуги; и замок с его должным образом предписанными рвами, бастионами, опускными решетками и донжоном. Свободная торговля была оживленным набегом на земли соседнего барона и импортом оттуда хороших стад и отар. Иностранный скот для внутреннего потребления был такой же важной статьей на их рынках, как и на наших, только удары наносились по головам друг друга, вместо голов иностранных быков — то есть быков из-за валлийских или шотландских границ, как из-за следующего ручья.

Так жили Роквиллы веками. Во всех железных сражениях тех железных времен они заботились о том, чтобы иметь свою квоту. Будь то Стефан против Матильды, или Ричард против своего отца, или Иоанн против баронов; будь то Йорк или Ланкастер, или Тюдор или Стюарт, Роквиллы были найдены в гуще событий, завоевывая власть и земли. Пока это требовало только крепких тел и сильных ударов, ни одна семья не выглядела более заметной фигурой. Роквиллы были на поле Босворт. Роквиллы сражались в Ирландии при Елизавете. Роквиллы были верными защитниками дела в войне Карла I с его Парламентом. Роквиллы даже сражались за Якова II при Бойне, когда три четверти самых лояльных английских дворян и джентльменов покинули его в отвращении и негодовании. Но с того часа они были менее заметны.

Оппозиция успешной партии, партии Вильгельма Оранского, конечно, привела их в немилость: и хотя их никогда не беспокоили по этому поводу, они удалились в свое поместье и сочли удобным быть как можно менее заметными. С тех пор вы больше не слышали о Роквиллах в национальных анналах. Они стали иметь значение только в своем собственном округе. Они действовали как мировые судьи. Они служили верховными шерифами. Они были солидной семьей графства, и ничего более. Образование и цивилизация продвигались; более широкое и очень другое поле деятельности и амбиций открылось перед аристократией Англии. Наши флоты и армии за рубежом, наше законодательство дома, закон и церковь представляли блестящие пути к амбициям тех, кто жаждал отличия, и хороших вещей, которые следуют за этим. Но почему-то Роквиллы не расширялись с этим расширением. Пока это требовало только фигуры в шесть футов высотой, широких плеч и сильной руки, они были великой и заметной расой. Но когда голова стала членом, наиболее востребованным, они перестали двигаться вперед. Младшие сыновья, правда, служили в армии и на флоте и заполняли семейную кафедру, но они не произвели ни генералов, ни адмиралов, ни архиепископов. Роквиллы из Роквилла были очень консервативны, очень исключительны и очень стереотипны. Другие семьи беднели и снова обогащались, женясь на плебейских наследницах. Новые семьи вырастали из плебейской крови в величие и смешивали энергию своей свежей земли с ослабленной аристократической почвой. Люди из семьи становились великими юристами, великими государственными деятелями, великими прелатами и даже великими поэтами и философами. Роквиллы оставались высокими, гордыми, фанатичными и ограниченными.

Роквиллы женились на Роквиллах, или своих двоюродных братьях, Сесгвиллах, просто чтобы предотвратить уход собственности из семьи. Они держали собственность вместе. Они не потеряли ни акра, и они были прекрасной, высокой, торжественной расой — и ничего более. Что их мучило?

Если вы видели сэра Роджера Роквилла — ибо был вечный сэр Роджер, исполняющий свою должность верховного шерифа, — у него был очень прекрасный экипаж и очень прекрасная свита в самых одобренных и великолепных антикварных костюмах; если вы видели его сидящим на скамье на квартальных сессиях, он был высоким, величественным и торжественным человеком. Если вы видели леди Роквилл за покупками, в ее красивом экипаже, с очень красиво одетыми слугами; видели ее на балу графства, или на трибуне для скачек, она была высокой, аристократичной и величественной леди. Это было в последнем поколении — нынешнее не могло похвастаться леди Роквилл.

Великое внешнее уважение оказывалось Роквиллам из-за длительности их происхождения и ширины их акров. Их всегда, когда какой-либо незнакомец спрашивал о них, объявляли с серьезным и важным видом очень древней, почетной и солидной семьей. «О! великая семья — Роквиллы, очень великая семья».