«Судебные решения во время отпуска»

Точно так же, если бы мы могли обеспечить мальчику или девочке с ранних лет ученичество у мастера или фермера, это, вероятно, было бы лучше для детей и государства, чем любая другая форма образования, которую они получают сегодня. Крайне маловероятно, что мир когда-либо увидит малые искусства и ремесла, восстановленные в их былой славе, если только он не поощрит родителей, которые сами являются хорошими мастерами, держать своих детей подальше от школьного учителя в лучшей атмосфере хорошей мастерской.

Мы много говорим о печальном росте безработицы, но сколько из этого вызвано обучением масс людей бесполезным предметам. Плохой мальчик, который попадает в беду и которому выпадает удача попасть в исправительное учреждение, где он обучается ремеслу, имеет гораздо больше шансов на полезную и приятную жизнь, чем хороший мальчик, который получает приз Совета графства по географии.

Я встретил в Камберленде служанку, чье образование привело, среди прочего, к знанию катехизиса и списку рек на восточном побережье Англии, но которая не знала названия реки, которую видела из окна, и понятия не имела, как разжечь огонь. Какая польза от знания своего долга перед ближним, когда вы не можете разжечь огонь, чтобы согреть его, когда он промок насквозь, не потратив при этом две связки дров и пинту керосина?

Не стоит, однако, винить девушку, да и ее учительницу, ибо, вероятно, она тоже не умела разжигать огонь, и обе считали разжигание огня делом унизительным. Несомненно, если бы вы продолжили свои образовательные изыскания в Камберленде до истоков вещей, вы бы обнаружили, что комитет не умеет разжигать огонь, и школьный инспектор не умеет разжигать огонь — может быть, сам министр образования не умеет разжигать огонь — и хотя в каждой комнате заседаний полно материала для огня, в кодексе нет ничего об обучении детей его использованию. И все же я не могу представить ничего, что ребенку в его ранние школьные дни понравилось бы больше, чем быть дежурным по огню, отвечать за него, учиться разжигать и следить за ним. Я уделил много внимания этому маленькому случаю, потому что он типичен для школьного образования сегодняшнего дня.

В старые времена семейной жизни мальчики и девочки, а особенно последние, учились в хорошем доме многому из домашней работы, а мальчики могли помогать в лавке, на ферме или в трактире своего отца, как бы то ни было, и узнавали благодаря этому много вещей, которым нельзя научиться в школах. Мистер Сквирс, хотя и не был моральным персонажем, обладал практическим методом обучения. «C-l-e-a-n (клин) — чистить, глагол активный, делать ярким, драить. W-i-n (вин) — выигрывать, d-e-r (дер) — winder (виндор) — оконная рама. Когда мальчик знает это по книге, он идет и делает это». И если вдуматься, гораздо важнее, чтобы мальчик знал, как содержать окно в чистоте, чем то, как его писать.

Школьный учитель начальной школы, следовательно, должен быть человеком с хорошими домашними вкусами, который хочет видеть свой дом опрятным, чистым, ухоженным и аккуратным, который настаивает на том, чтобы его пища была хорошо приготовлена, и предпочитает, чтобы его жена и дочь были хорошо одеты при наименьших возможных затратах для него самого. Эти добродетели он должен быть призван ставить перед учениками как первые обязанности жизни и главную честь хорошего гражданина. Ложное представление о том, что чтение и письмо сами по себе являются более высокими достижениями, чем плотницкое дело, кулинария и шитье, должно быть сурово пресечено, и следует выбирать только тех учителей, которые способны к некоторому техническому совершенству в практической работе ремесел. По тем же причинам учителей никогда не следует выбирать за наличие у них какой-либо академической степени, ибо с каждым днем становится все более очевидным, что человек, получающий эти степени, — это человек, который сознательно не смог стать мастером ни в одном предмете. Это человек, который потратил драгоценные часы на получение поверхностных знаний во многих бесполезных отраслях обучения и был вынужден продавцами степеней отказаться от всякой надежды иметь достаточно досуга для изучения музыки или живописи, или мастерства ремесла, или даже для того, чтобы широко читать английскую литературу. В воспитании молодежи человек, который умеет играть на пианино, или, что еще лучше, на скрипке, важнее для моей цели, чем человек, который умеет сочинять латинские стихи; а человек, который может вырезать из дерева игрушечную лодку перочинным ножом, пока рассказывает вам сказку, с точки зрения реального образования — драгоценность редкой цены. Современный школьный учитель является одним из недостатков образования, потому что он интересуется в основном предметами меньшей важности и на самом деле не является основательным человеком ни в одном реальном занятии, таком как музыка или рисование.

Еще один недостаток английского начального образования заключается в том, что оно ставит школьный курс и литературные вещи выше игровых полей и физических вещей. Все люди, которые хоть сколько-нибудь задумывались об образовании и имели способность мыслить мудро, признавали, что, обучая ребенка делать и сохранять свое тело здоровым, мы действуем по линиям, которые, как подсказывает опыт, являются правильными и здравыми. Здесь мы можем научить чему-то, что знаем. Платон говорит нам, что опыт прошлого в его дни обнаружил, что правильное образование состоит из гимнастики для тела и музыки для ума. Я не знаю, можем ли мы с уверенностью сказать, что сегодня мы узнали об образовании гораздо больше, чем знал Платон. В наши дни я бы поставил искусства и ремесла домашней жизни и практику — а не проповедь — ее добродетелей на первое место в программе, а во-вторых, используя слово Платона, гимнастику. Они должны включать крикет, футбол, бег, прыжки, борьбу, танцы, файвс, теннис и все мужские и женские сопутствующие игры, которые тренируют и развивают тело и, согласно общественному мнению игроков, должны играться со скромностью и самообладанием, а также с разумным техническим мастерством, которое может быть достигнуто только путем приложения усилий. Все эти вещи гораздо полезнее, чем любые предметы, которые можно преподавать в школьном классе. Одно из великих преимуществ жизни в публичных школах среднего класса заключается в том, что этим вещам учат и что мальчики работают над ними в здоровом духе соперничества и великолепном желании преуспеть, которое превратило бы всю нацию в латиноязычную расу, если бы по какому-либо несчастью его движущая сила была направлена в школьный класс.

Начальное образование и его школьные учителя имеют лишь малые возможности способствовать этой естественной здоровой тренировке тела, в которой все молодые люди готовы и хотят сотрудничать со своими учителями. К сожалению, люди, получающие должности в образовательных комитетах, слишком часто являются людьми, которые накопили богатство за счет своей печени и которые косо смотрели бы на идеи Платона, Роджера Аскэма или Толстого. Все же я думаю, что наступает день, когда игровые поля и площадки будут прикреплены к каждой начальной школе и будут использоваться не только существующими учениками, но и бывшими мальчиками и девочками, которые благодаря этому будут поддерживать связь со школой и ее добрым влиянием.

Но, скажете вы, до сих пор ничего не было сказано ни о каких уроках. Следует ли считать чтение, письмо и арифметику полностью недостатками? Было бы легко занять такую позицию и отстаивать ее в споре, но это не обязательно. Преимущества обучения масс трем «Р» (чтению, письму, арифметике) очевидны и лежат на поверхности, но серьезные недостатки также присутствуют. Нет смысла учить человека чему-то, что он, скорее всего, будет использовать во вред, и опыт говорит нам, что многие люди погублены обучением чтению. Со времени Закона об образовании 1870 года возникла масса низкопробной литературы и журналистики, чтобы удовлетворить вкусы населения, прошедшего обязательное обучение чтению. Ставки и азартные игры были значительно поощрены способностью читать и отвечать на объявления. Точно так же шарлатанские средства от воображаемых недугов, должно быть, нанесли большой вред здоровью людей, и их использование является прямым результатом обучения невежественных людей чтению и не обучения их не верить большинству вещей, которые им случается прочитать. Письмо точно так же, став популярным и обычным, стало деградировать. Редко увидишь хороший почерк в наши дни, а правописание — это утраченное искусство. Письмо, однако, должно через несколько лет уступить место машинному письму. Каллиграфии вряд ли будут учить через несколько лет, когда у каждого будет свой телефон и пишущая машинка. Я не вижу, чтобы всеобщая привычка писать сделала очень много для мира. Огромная масса письменных материалов, которые циркулируют по почте, обширные колонки газетных репортажей, которые опровергаются на следующий день — эти вещи являются плодами всеобщего письма. Нет доказательств того, что в прошлом что-то стоящее написания оставалось ненаписанным. Но есть сильные доказательства того, что с 1870 года было написано многое, что лучше было бы оставить ненаписанным, и так бы оно и осталось, если бы не государственное поощрение через его систему образования. Что касается арифметики — если бы вы увидели книги мелких лавочников в Окружном суде — вы бы признали ее малое влияние на людей. Одно из главных ее применений простыми людьми, кажется, является расчет шансов на скачках. Во Франции и других более цивилизованных странах это делается более честно с помощью машины, называемой тотализатором, и азартные игры тем самым удерживаются в более разумных пределах. Элементарная арифметика была прибыльна для букмекера — но для скольких еще? Если вы учите мальчика кулинарии или плотницкому делу, он вряд ли будет использовать эти навыки во зло в дальнейшей жизни, потому что они естественно способствуют правильному наслаждению жизнью. В то время как если вы учите мальчика чтению, письму и арифметике, при том, что окружение юности таково, каково оно есть, он с такой же вероятностью будет использовать эти достижения во вред, как и во благо себе и своим ближним. Как только вы признаете это, вы должны признать не то, что три «Р» следует прекратить, а то, что нужно сделать гораздо больше, чтобы научить молодых людей, которым вы привили эти приятные искусства, как использовать их законно и достойно. Нет смысла учить молодых людей какому-либо предмету, если вы не видите, что в дальнейшей жизни у них будут возможности использовать свое достижение на благо государства. Наши отцы и деды были всецело за образование как за цель. Мы стоим лицом к лицу с результатами национальной системы начального образования без какой-либо системы помощи образованным людям в хорошем использовании их обязательного оснащения. Это как если бы вы дали мальчику винтовку, научили его стрелять и выпустили в мир стрелять во все, во что ему вздумается. Такой мальчик был бы опасностью для общества, тогда как если бы вы поместили его в кадетский корпус, когда он закончил школу, он и его винтовка могли бы стать национальным достоянием.

То, что обучение без надлежащего выхода для его использования может быть серьезной опасностью для индивида и общества, видно на нынешнем состоянии Индии, и лорд Морли из Блэкберна, сам один из величайших сторонников образования, обратил внимание на необходимость того, чтобы общество, предоставляющее образование определенному классу, давало гражданам, получившим такое образование, надлежащую возможность использовать способности, которые оно развило. Как он сказал в Палате лордов: «Я согласен, что те, кто сделал образование таким, каким оно является в Индии, несут ответственность за многое из того, что произошло с тех пор». И то, что верно для Индии, в равной степени верно и для Англии.

Именно в обеспечении здоровых выходов и применений для созданной образовательной силы советы и комитеты, которые управляют этими делами, должны будут обратить непосредственное внимание, если они хотят оправдать свое существование.

Я знаю, что эти мои разрозненные замечания об образовании должны неизбежно казаться еретическими — и они в некоторой степени намеренно таковы. Я не согласен с мистером Честертоном, что еретик прошлого гордился тем, что он не еретик, и считал себя ортодоксом, а весь остальной мир — еретиками. Если он так думал, он был действительно безумцем. Но в мире есть место для того, кто высказывает ереси, хотя бы для того, чтобы пробудить ортодокса от сна и заставить его оглядеться и увидеть, можно ли провести какую-либо реформу, не разрушая все здание. Реформы приходят медленно, и мы, со своей стороны, увидим лишь рассвет лучшей эры, чей солнечный свет порадует жизни наших внуков. Я не пессимист в отношении английской школы, хотя я решил говорить о ее недостатках. Я думаю, используя американскую фразу, это «живая» вещь.

Если вы зайдете в английскую деревню, вы найдете три великих общественных института: Церковь, Трактир и Школу. Каждый из них в некоторой степени лицензирован государством, и каждый обременен этой связью. Вы обнаружите, как правило, что Церковь добровольно заперла свои двери и повесила объявление, что ключ можно найти в коттедже какой-нибудь старушки в полумиле отсюда. Вы заходите в Трактир и обнаруживаете, что он борется за то, чтобы быть гостеприимным, несмотря на бесхозяйственность пивоваров и несимпатичную фанатичность магистратов. Но из дверей Школы высыпают веселые дети, которые когда-нибудь будут оглядываться на то время своей жизни как на самое счастливое из всех, и которые признают долг благодарности, который они имеют перед школьным учителем, который, несмотря на ограничения своей системы и самого себя, поощряет своих учеников к усилиям и уверенности в себе и учит их урокам долга, благоговения и любви.

Я не очень интересуюсь Церковью или Трактиром, оба из которых, кажется, вполне способны защитить себя от отделения от государства, которого они, как говорят, заслуживают. Но я интересуюсь Школой — и я хочу видеть ее размещенной в более красивых и просторных зданиях с большими игровыми полями вокруг них. И я хочу видеть расу школьных учителей не только лучше оплачиваемых — но и стоящих большего. Мужчин и женщин, которым государство может справедливо дать свободу действий, зная, что их целью в образовании будет формирование из своих учеников уверенных в себе граждан, а не обучение их школярским трюкам. «Школьный учитель за границей», — сказал лорд Брум, — «и я доверяю ему, вооруженному его букварем». Что касается меня, школьный учитель, вооруженный букварем, — это мерзость запустения, стоящая на святом месте. Я расхожусь во мнении с лордом-канцлером с очень естественной робостью, но его светлость был неправ. Школьный учитель 1828 года не был за границей, он был в том же затруднительном положении, что и школьный учитель 1911 года — в море.

Если бы я был министром образования, я бы написал над дверью каждой школы в стране прекрасные слова: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне: ибо таковых есть Царство Небесное». Давайте остерегаться, чтобы мы не препятствовали им догмами и вероучениями, которые ведут только к ненависти, злобе и всякому немилосердию; давайте будем внимательны, чтобы мы не препятствовали им уроками и обучением, скучными для сегодняшнего дня и опасными для завтрашнего. Давайте хотя бы учить их, как наши бабушки учили детей, когда в стране не было школ, простым обязанностям жизни, значение которых мы все знаем, и христианскому долгу бескорыстия, который никто из нас не практикует. И в этом, как и во всем, давайте стремиться учить примером, а не словом. И если мы должны учить по христианскому правилу, то как велика, как благородна, как долговечна должна быть работа школьного учителя в продолжении величия нашей нации. И человек или женщина, которых мы выберем, не будет педантом, чьи длинные уши украшены степенями, а честным, простым человеком любого вероисповедания, который будет смиренно и благоговейно учить детей своей школы немногим простым фактам жизни и добавит к этому что-то из ее искусств и ремесел и столько или столько мало ее обучения, сколько может быть услугой, а не помехой для карьеры ребенка.

РАЗГОВОРЫ О КУЛИНАРНЫХ КНИГАХ.

Arviragus. How angel-like he sings!

Guiderius. But his neat cookery! he cut our roots in characters,

And sauc’d our broths as Juno had been sick

And he her dieter.

Cymbeline iv. 2.

В этом отрывке Шекспир превозносит кулинарию выше песен, которые лишь ангельски прекрасны, и любой, кто обедал в современном ресторане с «музыкой вне сцены» как частью сценических указаний, согласится с Гидериусом, что неуместно рассматривать достоинство песни в моменты, которые должны быть отданы хвале кулинарии. Кстати, отрывок также имеет ценность для кулинароведа антикварного склада ума, указывая на то, что украшение блюд алфавитными морковками и репой, «корнями, нарезанными символами», было обычным делом шекспировского стола.

И если в отрывочном пассаже из драматического писателя мы можем найти столько кулинарных мыслей, сколько еще предстоит найти в тех шедеврах кухонной литературы, данных миру великими поварами-художниками минувших столетий.

Для меня всегда было большим удивлением, что так мало людей действительно читают свою Кулинарную книгу с каким-либо усердием и вниманием. Нет темы для разговора более популярной, чем Кулинарная книга. Она объединяет всех людей в общем хоре разговоров независимо от ранга, возраста, пола, религии и образования. Самый тусклый глаз загорается, и рябь пробегает по самому застойному уму, когда угасающие угли формального разговора раздуваются в яркое пламя несколькими страницами из Кулинарной книги. Каждый претендует на то, чтобы принять участие в разговоре о Кулинарной книге, никто не кажется себе слишком застенчивым или невежественным, и все же как мало людей действительно привносят в дискуссию глубокие литературные знания хотя бы миссис Битон и Франкателли, и как многие болтают о кулинарии, для которых миссис Гласс и Джон Фарли — неизвестные имена. Никто не будет говорить о Шекспире и музыкальных стаканах, не имея хотя бы легкого знания восхитительных детских сказок Чарльза Лэма и изучения статьи о теории музыки в «Snippy Bits». Но если упоминается Кулинарная книга — а в обычном обществе эта тема обычно достигается в первые десять минут после знакомства — самый скромный и невежественный человек начинает судить с неуместной уверенностью окружного магистрата. И все же с Кулинарной книгой, как и с низшими формами обучения, никогда нельзя сказать, откуда может прийти озарение. Истинно сказано, что из уст младенцев и грудных детей установлена сила.

Я помню прекрасный и примечательный случай этого, который произошел совсем недавно. Мне выпала честь обедать за семейным столом великого художника, и там присутствовали, помимо меня, несколько других людей с глубокими знаниями и религиозным образованием, от которых можно было ожидать стимулирующего и рационального разговора. Мы начали, помню, с прерафаэлитов и супа из бычьих хвостов. Альберт Дюрер начал с рыбы, но «не смог выдержать дистанцию», как заметил спортивный друг моего хозяина. Именно он перевел разговор на гавань и небеса всех разговоров — Кулинарную книгу. Он рассказал историю о хаггисе, которая вызвала у моего хозяина — пламенного шотландца — глубокую и литературную защиту хаггиса, который, наряду с чертополохом, волынкой и поэзией Бернса, является делом патриотизма для шотландца отстаивать в компании чужаков. Не было сомнений, что мой друг провалился при перекрестном допросе о фактическом содержимом хаггиса, но относительно необходимости пить сырой виски через короткие промежутки времени во время его потребления он был красноречив и убедителен. Когда он закончил — или, может быть, раньше — я начал описывать внутренние красоты хорошо поджаренной бараньей отбивной и подробно рассказывать об интересной дискуссии, которую я вел неделей ранее с деканом Церкви Англии о соответствующих достоинствах «Сэмс Чоп Хаус» в Манчестере и гриль-рума музея Южного Кенсингтона. Слушание, боюсь, — это утраченное искусство, ибо мои занимательные воспоминания были прерваны вавилонским столпотворением языков. Каждый называл свое особое и любимое блюдо, которое обсуждалось, отвергалось, высмеивалось и отметалось остальными членами компании. Столь громким был лязг языков, что можно было вообразить, будто вы принимаете участие в торжественном совете в Пандемониуме, когда внезапно ливень разговоров о Кулинарной книге иссяк, и наступила пауза, затишье — тишина. В этот момент младший сын дома, чья маленькая кудрявая головка — как одна из тех головок ангелов сэра Джошуа — покоилась на его руках, пока он слушал серьезную беседу своих степенных старших — этот ребенок бросил перед нами жемчужину простой мудрости: «Конечно, вы забыли хлебный соус и курицу!» И так оно и было. Художник также вспомнил, что мы упустили молочного поросенка. Разговор начался с новой силой. Весь вопрос о луке в хлебном соусе был исчерпывающе обсужден, и счастливый вечер был проведен в приятном и интеллектуальном разговоре.

Но как редко вы оказываетесь среди людей, способных обсуждать со знанием дела любые из более тонких проблем кухни. На днях за моим собственным столом выпускник Кембриджа спросил мою жену, кладет ли она мараскино или кюрасао в кубок с хоком. И все же в образовательных делах этот человек слывет рациональным и высококультурным человеком. Колоссальное невежество такого типа, увы, слишком распространено. Я останавливался — но никогда не более чем на одни выходные — у семей высочайшей респектабельности, которым эстрагоновый уксус неизвестен, и однажды я принимал судью Высокого суда, который не знал разницы между непальским и кайенским перцем — и все же в своей повседневной жизни он, должно быть, был призван решать разногласия более серьезной важности.

Жаль, что у меня нет пера и вдохновения одного из ранних пророков, чтобы побудить моих соотечественников настаивать перед Комитетами по образованию, школами и университетами на их долге в борьбе с этим национальным невежеством. Но можно, по крайней мере, сделать практическое предложение. Почему бы «Что делать с холодной бараниной» не читать как первый букварь в наших начальных школах? Он не затрагивает никаких доктринальных вопросов и учит истинам, которые и англикане, и нонконформисты могли бы приятно обсудить за общим столом.

Как только молодой ум вкусит наслаждение литературной стороной кулинарии, возникнет спрос на переиздание многих серьезных, красноречивых и научных кулинарных книг старых времен. Восемнадцатый век был золотым веком в литературе кулинарии, и работы Шарлотты Мейсон, «Карманная книга экономки» Сары Харрисон и «Руководство для молодых леди по искусству кулинарии» Элизабет Маршалл — это книги, которые должны быть в каждой вежливой библиотеке. Что касается меня, я предпочитаю то, что можно назвать археологией кулинарии, и изучение «Надлежащей новой книги кулинарии, 1546» или «Сокровищницы удобных выдумок и скрытых секретов» Партриджа, 1580 года, будет иметь очарование для всех, кто любит пронзать завесу, скрывающую от нас старый мир. Мы продвинулись с тех пор, это правда, но что касается меня, мне нравится узнавать, как «замариновать лебедя» или «сделать пирог Олио», хотя такое обучение уже не является практичным.

Тем, у кого нет доступа к оригинальным изданиям классики, позвольте порекомендовать тот очаровательный том из Библиотеки любителей книг, «Старые кулинарные книги» мистера У. Кэрью Хэзлитта. Там затронуты проблемы, которые, когда у нас будет серьезное деловое правительство, не стесненное партийными связями, будут решены Королевскими комиссиями, занимающимися различными аспектами кулинарии, которая, как говорит старый писатель, является «Ключом к жизни». Это Тобиас Веннер еще в 1620 году пытался отговорить бедных от поедания куропаток, потому что они были рассчитаны на развитие астмы. С тех пор заседало много Комиссий по законам о бедных, но истинность теории Веннера никогда не подвергалась современной научной критике, и каждый год с сентября по февраль бедные продолжают оставаться под тенью астмы. Правительство дает нам тома исторических записей, но я тщетно ищу среди них способ приготовления чизкейков миссис Лид и «Рецепт лорда Конвея, его светлости, для приготовления янтарного пудинга». Так с нами забавляются наши правители, немногие из которых, я думаю, могли бы сказать нам без исследований, почему морская свинья и павлин больше не украшают столы королевских особ.

Но посмотрите, как природа дополняет ошибки человечества. Истинно, что правительства ничего не делают для нашего величайшего искусства, печально истинно, что великие шедевры кулинарного письма остаются на полках, и позорно истинно, что среди праздных богачей наших университетов нет ни одного профессора кулинарии — хотя есть много невежественных критиков Искусства за высокими столами. И все же, вокруг каждого стола, простого или благородного, с паром, который поднимается от приготовленного мяса, приходит сердечная хвала человечества, радующегося возвысить голос в том разговоре о Кулинарной книге, который является устной традицией, несущей религию «Ключа к жизни».

Действительно, есть только одно человеческое существо, которое не говорит о кулинарии, и это сама верховная жрица — Повар. Это у меня есть на свидетельстве полицейского.

ДЕНЬ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ В ОКРУЖНОМ СУДЕ.

“We take no note of time

But from its loss.”

Young’s Night Thoughts.

Трудная задача — описывать другим повседневные дела своей собственной жизни. Трудность, как мне кажется, возникает в обнаружении того, что является новым и странным для человека, который впервые оказывается в месте, где автор провел лучшую часть последних двадцати лет. События в Окружном суде для меня настолько привычны, что трудно оценить интерес, проявляемый к нашей повседневной рутине каким-нибудь случайным наблюдателем, которого любопытство или повестка привели в наши стены. И все же, поскольку Окружной суд — это суд бедняка, хорошо, что внешний мир проявляет интерес к его разбирательствам, ибо там происходит многое, что имеет непосредственное отношение к социальному благополучию рабочего класса, и утро в Манчестерском окружном суде пролило бы яркий свет на способы и средства бедняков и фискальные проблемы, которыми они окружены.

Городской Окружной суд — это совершенно иная вещь, чем то же учреждение в провинциальном городе. Здесь, в Манчестере, нам приходится иметь дело с большим количеством дел о банкротстве, разбирательствами по специальным Актам Парламента, делами, переданными из Высокого суда, и судебными тяжбами, схожими по характеру, но меньшими по важности, чем обычный гражданский список Суда ассизов. Дела такого рода оспариваются почти так же, как в Высоком суде, появляются адвокаты и солиситоры — последние имеют право выступления в Окружном суде — и все делается в юридическом приличии и порядке. Стороны очень редко желают суда присяжных, имея, возможно, представление, что обычный судья — такой же хороший трибунал, как и обычные присяжные, тогда как специальному судье нужны обычные присяжные, чтобы выяснить для него повседневные факты его дела. Я никогда не мог понять, почему присяжные делятся на два класса, специальные и обычные, а судьи — нет. Это плодотворная идея для правового реформатора, чтобы проследить ее.

Практика в Манчестере состоит в том, чтобы иметь специальные дни для более крупных классов дел и стараться давать свободные дни для более мелких вопросов, где большинство сторон появляются лично. Первые напечатаны красным цветом в Судебном календаре, а вторые — черным, и на местном уровне эти дни известны как красные и черные дни календаря. В черный день адвокаты и солиситоры, действительно, часто появляются — ибо практически невозможно рассортировать дела на два точных класса — но профессионалы знают, что в черный день у них нет приоритета, и очень охотно соглашаются с этим порядком, поскольку очевидно, что для общества в целом по крайней мере так же важно, чтобы работающая женщина была дома вовремя, чтобы дать своим детям обед, как и то, чтобы солиситор вернулся в свой офис или барристер пообедал в своем клубе.

Позвольте мне, тогда, попытаться донести до вашего сознания, что происходит в черный день.

Мы рано встаем в Манчестере, и суд заседает в десять. Я обычно приходил в свой суд минут на двадцать раньше, так как в черный день обязательно будет несколько писем от должников, которые не могут быть в суде, и они всегда адресованы мне лично. Разобравшись с корреспонденцией, обычно следует «заявление в палатах», состоящее из одной или нескольких вдов, чья компенсация по Закону о компенсации рабочим остается в суде, чтобы быть рассмотренной в их пользу. Я довольно горд интересом и усердием, которые главные клерки моего суда проявили к делам этих бедных женщин и детей, и общая «свобода обращения» широко используется, чтобы я мог обсудить со вдовами или опекунами сирот планы содержания и образования детей, и лучший способ извлечь максимум из их денег.

Вы ожидали бы найти здания суда географически в центре Манчестера, но они расположены почти на границе. Свернув с Динсгейт вниз по Куэй-стрит, которая, как следует из ее названия, ведет к реке Ирвелл, вы натыкаетесь на улицу с историческим названием, Байром-стрит. Название напоминает нам о достойном манчестерском докторе и днях, когда даже Манчестер был на краю мира романтики, и Джон Байром сочинил свою умную эпиграмму:

God bless the King, I mean the faith’s defender,

God bless—no harm in blessing—the Pretender.

But who Pretender is, and who the King,

God bless us all—that’s quite another thing.

Далековато от якобитов до должников по судебным решениям, но приятно думать, что живешь в историческом районе, даже если здание, в котором работаешь, не совсем приспособлено для современной цели, для которой оно используется.

На углу Байром-стрит и Куэй-стрит находится Манчестерский окружной суд. Это старое кирпичное здание с некоторыми новыми кирпичными пристройками. Какой-то архитектор, мы можем предположить, спроектировал его, поэтому пусть оно сойдет за дом. Оно было построено, насколько я могу судить, в начале прошлого века, когда кирпичная коробка с дырками в ней была стандартной формой жилого дома высшего класса. Все же это историческое здание. В 1836 году это был дом № 21 по Куэй-стрит, резиденция Ричарда Кобдена, ситцепечатника, чьей соседкой была мисс Элеонора Байром. Кобден продал его мистеру Фолкнеру для целей Оуэнс-колледжа, так что это был первый дом нынешнего Университета Виктории. Сейчас это Окружной суд. Facilis descensus. Он все еще содержит несколько очень красивых дверей из красного дерева, которые придают ему вид дома, видевшего лучшие дни.

Вы увидите группы женщин, направляющихся в суд, многие с ребенком на одной руке и дверным ключом, висящим на пальце. Жена — это солиситор и адвокат домохозяйства рабочего класса, и очень умело она делает свою работу, как правило. Группа солидных мужчин, болтающих на улице, — это агенты по взысканию долгов и разъездные торговцы тканями, обсуждающие состояние торговли. Это истцы и их представители, женщины — ответчики. Кое-где вы увидите хорошо одетую даму, вероятно, вызванную в суд слугой или портнихой. Всегда будет несколько смешанных дел, но тривиальный круг и обычная задача дня — взыскание долгов мелких торговцев с рабочего класса.

Я не сомневаюсь, что судья Окружного суда получает преувеличенное представление о зле неразборчивого кредита, предоставляемого беднякам. Они, кажется, всю жизнь бредут по щиколотку в долгах и никогда не получают шанса пройти по чистому парапету платежеспособности. Но это потому, что видишь только изнаночную сторону мира взыскания долгов и ничего не знаешь о людях, которые платят без процесса. В то же время, что неразборчивое предоставление кредитов, как это практикуется в Манчестере, является злом, никто, я думаю, не может сомневаться, и кажется странным, что социальные реформаторы уделяют так мало внимания этому вопросу.

Все дело, конечно, вращается вокруг тюремного заключения за долги. Без тюремного заключения за долги кредиты давались бы мало, за исключением лиц с хорошей репутацией, и хорошая репутация была бы активом. Как бы то ни было, наше первое дело утром — заслушать сотню судебных повесток о взыскании долга, в которых кредиторы стремятся посадить своих должников в тюрьму. В Манчестере и Солфорде в год бывает около десяти тысяч таких повесток, но они должны быть вручены лично, и далеко не такое количество доходит до суда. Мы начинаем с сотни сегодня утром, из которых, скажем, шестьдесят вручены. Хорошо заседать пунктуально, и мы начнем ровно в десять.

Коллектор долгов входит в бокс истца и, освежая свою память из записной книжки, рассказывает вам, каково положение ответчика, где он работает и сколько зарабатывает. Книга протоколов перед вами говорит вам сумму его долга, что ему было приказано платить 2 шиллинга в месяц и он не платил ничего в течение шести месяцев. Его жена теперь входит во все беды своего домашнего хозяйства и выставляет их в худшем свете. Пытаешься отделить истинное от ложного, результатом чего является то, что обычно убеждаешься, что у ответчика были средства платить 2 шиллинга в месяц, или какая бы сумма ни была, с даты, когда был сделан приказ. Закон требует, чтобы должник был заключен в тюрьму за то, что не заплатил, но никто не хочет, чтобы он попал в тюрьму, поэтому делается приказ на семь или четырнадцать дней, и он приостанавливается, и не должен быть исполнен, если он выплатит задолженность и сборы, скажем, тремя ежемесячными платежами. Жена удовлетворена тем, что злой день отложен, и уходит домой, а кредитор обычно получает свои деньги. Ему, возможно, придется выдать ордер, но ответчик обычно умудряется заплатить правдами или неправдами, лишь бы не попасть в тюрьму Натсфорд, где заключены должники, и на самом деле лишь немногие действительно попадают в тюрьму. Конечно, деньги часто занимаются или выплачиваются друзьями, что является еще одним злом системы. Дело сложнее, когда, как часто бывает, ответчики не появляются. Удивительно, как мало людей могут прочитать и понять сравнительно простое юридическое уведомление или повестку. Ошибки совершаются постоянно. Угольщик однажды принес мне официальный список своих кредиторов, в котором в графе для «описания», где он должен был вписать «бакалейщик», «мясник» и т.д., он вписал лучшее литературное описание, которое смог достичь, своих разных кредиторов, и один фигурировал как «маленький хромой человек с рыжими бакенбардами». Есть, конечно, много неграмотных, и им приходится призывать на помощь «ученого». Забавный старый джентльмен однажды предстал передо мной, который был очень встревожен, желая узнать, если, используя его собственную фразу, он был «вправе платить этот долг». Инцидент произошел в то время, когда граждане Манчестера опрашивались, чтобы проголосовать по «водопропускной схеме» дренажа, которая вызвала большой общественный интерес.

«Я не отрицаю, что должен денег, — сказал он, — и я заплачу, сколько ваша честь сочтет нужным, если я обязан платить».

Я заметил, что если он должен денег, то, безусловно, «обязан» их заплатить.

«Ну, — продолжал он, — я думал, что сначала должен получить повестку».

«Но вы, должно быть, получили повестку, — сказал я, — иначе как бы вы здесь оказались?»

«Он сказал мне, что дело слушается, — ответил он, указывая на истца, — вот я и пришел».

Я проверил материалы дела, обнаружил, что вручение повестки было должным образом зафиксировано, и сообщил об этом ответчику, который, по-видимому, почувствовал большое облегчение.

«Видите ли, — сказал он, — я человек неграмотный, и нам оставили бумагу у дома, а я отнес ее Биллу Томасу с нашей улицы, человеку, который умеет читать, и он посмотрел на нее и говорит, что это, может, какая-то кувертная бумага. "Я не уверен, — говорит он, — но думаю, что это кувертная бумага". Ну, я и спрашиваю его, что с ней делать, а он говорит: "Поставь крестик и брось в почтовый ящик", что я и сделал. Но если вы говорите, что это была повестка, значит, Билл ошибся».

Из трудностей этого бедняги можно понять, какие неприятности в домашнем хозяйстве доставляет повестка любого рода, и остается лишь надеяться на тот день, когда Англия последует примеру других цивилизованных стран и хотя бы отменит судебные повестки о взыскании долга и тюремное заключение за долги.

На сотню судебных повесток о взыскании долга у нас уходит времени примерно до одиннадцати часов, а тем временем в соседнем зале суда секретарь рассматривает список из четырехсот дел. Большинство из них не оспариваются, и секретарь выносит решение и предписывает ответчику выплачивать долг частями по определенной сумме в месяц. Небольшой процент — скажем, от пяти до десяти процентов дел — передается в суд судьи для разбирательства, и небольшие группы людей входят в зал суда, чтобы занять места, освобожденные должниками, и ждать начала слушаний.

Рассмотрение иска в окружном суде в тяжелый день, когда истец и ответчик являются лично, когда никто из них не разбирается в праве, доказательствах или процедуре, и когда главная цель каждой стороны — подавить противника безрассудным градом неуместных заявлений, — нелегкая задача, требующая обходительности и достоинства. Главная цель судьи окружного суда, как мне кажется — а я говорю, опираясь на многолетний опыт, — должна состоять в том, чтобы терпеть глупцов с готовностью, не выдавая ни малейшего подозрения в том, что он считает себя мудрым. Девяносто девять процентов дел похожи на периодические дроби. Они случались и будут случаться снова и снова. Одна и та же защита выдвигается при одних и тех же обстоятельствах. Для недалекого ответчика это вдохновенная ложь, для судьи — банальный и ожидаемый обман. Все подсудимые в мировом суде, у которых находят краденое, говорят вам, что купили его у человека, чьего имени не знают. У такой защиты нет авторских прав, и она звучит убедительно для каждого последующего ее издателя. Несомненно, разочаровывает тот факт, что судья и присяжные уже слышали это раньше и не склонны верить. Точно так же и в окружном суде существуют определенные линии защиты, о которых, я уверен, знатоки фольклора могли бы рассказать, что их выдвигали еще под дубами, когда друиды заседали в окружных судах в доисторические времена. Серьезная трудность заключается в том, чтобы продолжать верить, что может появиться ответчик, у которого действительно есть защита, и в том, чтобы обнаружить и спасти образец должным образом защищенного иска из переполненного музея античных лживых утверждений. Встречные иски, например, которые, конечно, подаются только по более крупным делам, в значительной степени плод воображения. Ставки против обоснованного встречного иска должны быть как минимум десять к одному. Конечно, именно в поиске того самого одного иска и есть простор для изобретательности. Именно необходимость постоянной бдительности делает эту работу интересной.

Женщины — лучшие адвокаты. Вот, например, показательный случай.

Женщина-истец с платком на голове входит в бокс, а напротив нее — пожилой шахтер, ответчик. Иск подан на девять шиллингов. Я прошу ее изложить суть дела.

«Я одолжила жене вон того мужика воскресные брюки моего мужа, чтобы заплатить за квартиру, и хочу получить их обратно».

С точки зрения формулировки иска, это кажется мне предельно четким и обоснованным. Если бы брюки стоили пятьсот фунтов, барристер исписал бы несколько страниц искового заявления, но не смог бы изложить суть дела лучше. Мои симпатии на стороне этой дамы. Я хорошо знаю о доброте бедняков друг к другу, и, покоренный деловым изложением дела, я поворачиваюсь к ответчику и спрашиваю его, почему брюки не возвращены и какова его защита.

Он улыбается и качает головой. Он грубый, недалекий парень, и его что-то забавляет. Я прошу его перестать хихикать и изложить свою защиту.

«Да ничего тут нет», — таков его ответ.

Я указываю на то, что это расплывчато и неудовлетворительно, и что эти слова не содержат никакой защиты по иску об истребовании имущества, известной закону.

Он не смущается. Дама торжествующе смотрит на него. Он медлительный человек и небрежно упоминает: «Вся улица знает про эти брюки».

Я указываю ему, что никогда не жил на этой улице и ничего об этом не знаю. Он, кажется, не верит этому и говорит с усмешкой: «Все знают про эти брюки».

Я настаиваю, чтобы он рассказал мне эту историю, но он едва ли может поверить, что я не знаю обо всем этом. Наконец он удовлетворяет мое любопытство.

«Да вон та женщина и моя жена пропили эти брюки».

Женщина начинает кричать, желает быть пораженной на месте и продолжает жить, но по кусочкам история проясняется. Две дамы закладывают брюки мужа и утоляют послеобеденную жажду на вырученные деньги. Владельцу воскресных брюк жена рассказывает историю о нищете, нехватке денег на аренду и великодушном одалживании одежды. Все на улице, кроме мужа, наслаждаются шуткой. Возмущенный муж, верящий своей жене, подает иск о возврате брюк и отправляет жену в суд. Улица приходит посмотреть на забаву, и когда я выношу решение в пользу ответчика, поднимается шум из мужчин, женщин и детей, и стороны со своими друзьями исчезают, пока мы вызываем следующее дело. Это те мелочи, в которых легко совершить ошибку, и где терпение, внимание и знание нравов и обычаев «всей улицы» стоят дороже многих юридических знаний.

Нужно учиться сочувствовать человеческим слабостям. На днях я отчитывал одного человека за то, что он выгораживал свою жену в истории, которая была не только абсурдной, но и в которую, как я видел, он сам не верил.

«Вам действительно следует быть осторожнее, — сказал я, — и я откровенно говорю вам, что не верю ни единому слову из рассказа вашей жены».

«Вы можете делать как хотите, — печально сказал он, — а я должен».

Вздох зависти к относительной свободе моего положения по сравнению с его собственным был полон пафоса.

Дело рабочего, которого судили за неуплату за жилье, дало мне новое представление о точке зрения умного, но распутного рабочего. Его бывшая хозяйка подала иск о взыскании задолженности, накопившейся, когда, по ее словам, он был «без работы».

Эта фраза очень разозлила его.

«Послушайте, — сказал он, — может эта женщина еще раз поцеловать книгу? Она лжесвидетельствует. Я никогда в жизни не был без работы. Никогда».

«Томас, — говорит старушка успокаивающе-раздражающим голосом. — Подумай, Томас».

«Никогда в жизни не был без работы», — кричит он.

«О, Томас, — говорит старушка, скорее с печалью, чем с гневом. — Ты вспомни похороны королевы. Ты две недели гулял».

«О, да! — говорит Томас, не смущаясь. — Но ты сказала "без работы". Если ты говоришь "гулял", то я согласен, но я никогда в жизни не был без работы».

Это было печальное различие для умного рабочего, но верное, и для него важное, и я полагаю, что милая старушка хорошо знала, что делала, выбирая такую формулировку, и надеялась уколоть Томаса, спровоцировав его на непристойное поведение.

Класс дел, который становится очень привычным, возникает из продажи малого бизнеса. Лавка жареной рыбы рассматривается предприимчивой вдовой, у которой ее нет, как золотая жила. Она покупает ее по цене выше стоимости, не справляется из-за отсутствия знаний с управлением и затем подает иск о мошенническом введении в заблуждение против продавца. Конечно, бывают случаи мошенничества и введения в заблуждение; но, как правило, это не более чем естественные оптимистичные заявления продавца, за которыми следуют некомпетентность покупателя и недовольство старых клиентов. В деле такого рода, в котором до определенного момента было трудно понять, где правда, из-за расплывчатого характера доказательств, колоритный мясник дал убедительное объяснение причины неудачи нового руководства. Он пришел в суд в интересах правосудия, оставив бойню — или, как он называл ее, «хаббитойр» — в самое загруженное утро.

«Видите ли, — сказал он, — я хорошо знал старую лавку. Я имел обыкновение заходить туда с толпой приятелей в субботу вечером. Поэтому, когда старая хозяйка ее закрыла, я обещал попробовать у новой хозяйки. Ну, я заходил дважды, и там не было никакого выбора вообще. Не было рыбы по пенни, а то, что было, — это рыба по полпенни, да и та плохая, а картошка была как замазка».

Было очевидно, что истец начала карьеру, для которой природа ее не предназначала, и что причиной краха бизнеса было не мошенничество ответчика, а кулинарная некомпетентность истца.

Удивительно, как, совершенно независимо от лжесвидетельства, два свидетеля могут давать совершенно разные описания одного и того же события. Несомненно, дается много безрассудных показаний и совершается лжесвидетельство, но большая часть противоречивых показаний возникает, так сказать, по «естественным причинам». Человек очень склонен принимать чью-то сторону и обсуждает факты дела со своим другом до тех пор, пока не начинает помнить больше, чем когда-либо видел. В делах о «наездах», где свидетели часто являются независимыми людьми и дают свои собственные показания по-своему, даются совершенно разные показания об одном и том же событии. Одна любопытная деталь, которую я заметил в делах о «наездах», заключается в том, что большой процент свидетелей дает показания против транспортного средства, движущегося навстречу им. То есть, если человек идет по улице, а перед ним едет экипаж в том же направлении, и кэб, движущийся в противоположном направлении, сталкивается с экипажем, я бы ожидал, что этот человек даст показания против кэба. Я полагаю, причина этого в том, что для человека в такой ситуации экипаж кажется неподвижным, а кэб — агрессивно опасным, но какой бы ни была причина, этот факт очень заметен.

В целом, необразованный человек с улицы — лучший свидетель уличных происшествий, чем клерк или складской рабочий. У рабочих, работающих на открытом воздухе, я полагаю, более цепкая память на увиденное, и они более наблюдательны, чем офисные работники. Им не нужно освежать свою память записями.

Рассказывают историю об одном кузнеце, который пришел на курсы кузнечного дела, проводимые образовательными властями Манчестера. Клерк, отвечающий за курсы, дал ему блокнот и карандаш.

«Это еще зачем?» — спрашивает кузнец.

«Чтобы делать заметки», — ответил клерк.

«Заметки? Какие еще заметки?»

«Ну, все, что лектор говорит, что вы считаете важным и хотите запомнить, вы записываете», — сказал клерк.

«О, — последовал презрительный ответ, — все, что я хочу запомнить, я должен записать в эту книжку, да? Тогда для чего, по-вашему, моя цветущая голова?»

Именно использование и упражнение «цветущей головы» делает ланкаширского рабочего сильной личностью, которой он является. Пусть пройдет еще много времени, прежде чем природный ум внутри нее будет притуплен чрезмерным использованием школьного блокнота.

Свидетели часто бывают многословны, и величайшая изобретательность уходит на то, чтобы удерживать их в рамках темы, не прерывая нить их рассуждений. Только долгая практика и определенный инстинкт, который приходит после многих утомительных часов слушания, могут дать вам навык извлекать суть рассказа свидетеля без бытовых и генеалогических подробностей, которыми он — и особенно она — желает его приукрасить.

Я помню, вскоре после того, как я занял место на скамье, у меня был забавный диалог с шахтером. Его судили за двенадцать шиллингов за три недели аренды. Одну неделю он признал, а по поводу недели вместо уведомления, что приводит к большим трениям между арендодателем и арендатором, чем любой другой инцидент в их договоре, велись споры, и решение было принято. Затем пришла третья неделя, и шахтер с гордостью предъявил книги учета аренды за четыре года, чтобы показать, что больше ничего не должен. Агент арендодателя указал, что два года назад не хватало оплаты за одну неделю, и действительно, в книге учета аренды вместо четверки стоял обычный крестик, показывающий, что за ту неделю арендная плата не была внесена.

«Как получилось, что та неделя была пропущена?» — спросил я шахтера.

«Я никогда не заплачу за ту неделю, — сказал он, упрямо качая головой. — Ни за что».

«Но, — сказал я, — боюсь, вам придется. Видите ли, вы признаете, что это долг».

«Ну, я просто расскажу вам, как это было. Видите ли, мы ели кролика на ужин, и моя жена...»

Он выглядел так, будто собирался завести долгую историю, поэтому я вмешался: «Неважно про кролика, расскажите мне про аренду».

«Я и рассказываю. Видите ли, мы ели кролика на ужин, и у моей жены был новый чайник, а мы не едим кролика каждый...»

«О, полно, полно, — сказал я нетерпеливо, — просто расскажите мне про аренду».

Он посмотрел на меня довольно презрительно и начал снова с самого начала.

«Я и рассказываю, если вы только послушаете. Мы ели кролика на ужин, и у моей жены был новый чайник, а мы не едим кролика каждый вечер на ужин, и моя жена только что поставила чайник, новый чайник...»

«О, неважно про чайник, пожалуйста, перейдите к аренде», — сказал я и тут же пожалел, что сказал это.

«Я перехожу к ней, разве нет? — спросил он довольно сердито. — Мы ели кролика на ужин» — я внутренне застонал и решил выслушать до конца, не говоря ни слова — «и у моей жены был новый чайник, а мы не едим кролика каждый вечер на ужин, и моя жена только что поставила чайник — новый чайник с кроликом — на огонь, как вдруг рухнул дымоход и все это прямо посреди комнаты. Собирался ли я платить аренду за ту неделю? Ни за что!»

Оказалось, что я был полностью неправ, и что уничтожение кролика было своего рода справедливым доводом в защите против иска об аренде. Когда теперь у меня возникает искушение слишком рано прервать неуместный рассказ, я вспоминаю о кролике и становлюсь терпеливым. Конечно, не все истории о кроликах являются даже справедливыми доводами, но диагностика того, что является чисто бытовым и затягивающим время, а что кажется анекдотичным, но на самом деле имеет отношение к делу, придает особый шарм повседневной работе.

Один день в моей жизни каждый месяц отводится на рассмотрение дел на идише. Идиш-говорящий человек — сутяжник, и даже его лучший друг не назвал бы его очень точным свидетелем. Однако следует помнить, что он не имел поколений правосудия, отправляемого в его отношении, что он ребенок и новичок в суде, и что идея судьи, слушающего его историю и решающего в его пользу на основании доказательств, — в некоторых случаях из личного опыта, а во всех случаях из наследственного инстинкта — вещь совершенно незнакомая. Тот факт, что он говорит на идише или на очень ломаном английском и никогда не отвечает на вопрос, не задав встречного, всегда придает его показаниям косвенный оттенок. Сильная сторона идиш-говорящего человека — его семейная привязанность, и он клянется, так сказать, племенами. Христианин в семейном споре слишком часто готов поклясться чем угодно против своего брата и часто бывает злобно безрассуден в своих клятвенных очернениях. Идиш-говорящий человек, с другой стороны, поклянется чем угодно ради своего брата, и большинство показаний на идише можно было бы дисконтировать на точный процент в зависимости от степени родства по крови или браку свидетеля с истцом или ответчиком.

Излишне говорить, что иноязычная раса, подобная этой, доставляет немало беспокойства и хлопот в суде по мелким долгам. Одним из моих первых опытов с идишем было дело, в котором два идиш-говорящих человека привели каждый своего переводчика. В деле всплыл маленький клочок бумаги с надписью на иврите. Один переводчик поклялся, что это квитанция, другой — что это заказ на новую пару ботинок. Не зная иврита, мне показалось, что эти расходящиеся прочтения маловероятны. Дело было отложено. Я обратился к некоторым моим друзьям из этого замечательного органа — Еврейского совета опекунов, был найден уважаемый переводчик, и документ на иврите был должным образом переведен. Сейчас при Манчестерском суде есть официальный переводчик, и я думаю, что могу смело поздравить идиш-говорящую общину с явным улучшением их образования в правильном использовании английских судов.

То, что некоторые из них имеют самые смутные представления о принципах, на которых мы отправляем правосудие, можно увидеть из следующей истории, которая произошла несколько лет назад. Маленький крикливый ювелир, говорящий на очень плохом английском, подал судебную повестку о взыскании долга против старика, который выглядел сломленным здоровьем и финансами. Я попросил маленького человека предоставить доказательства средств, которые оправдали бы меня в отправке должника в тюрьму.

«Ну, — говорит он, — я скажу вам. У него очень большой бизнес. У него три дочери работают на него и несколько помощников тоже, и в дом поступает много денег».

Старик рассказал печальную историю о плохом здоровье, потере бизнеса и сказал, что его дочери вынуждены содержать его. Оказалось, что в суде был джентльмен, говорящий на идише, мистер Икс, который знал его, и мистер Икс подтвердил историю ответчика во всех подробностях. У него был хороший бизнес, но теперь его содержат дочери, так как он подорвал здоровье.

Я повернулся к маленькому ювелиру и сказал: «Вы совершили здесь ошибку».

«Это совсем не ошибка, — закричал он возбужденно. — Мистер Икс — очень плохой человек. Он и ответчик — оба изготовители кепок, и они, как говорят по-английски, мошенническая фирма».

Это было слишком для мистера Икс — весьма уважаемого торговца — и он воскликнул: «Милорды, могу я говорить?» Не дожидаясь разрешения, он продолжил очень торжественно: «Милорды, я поклялся Иеговой, что каждое слово, которое я говорю, — правда, но я пойду дальше. Я положу десять фунтов наличными, и их можно будет забрать у меня, если то, что я говорю, неправда».

Предложение было сделано с таким пылом и искренностью, что я счел лучшим войти в дух этого дела.

Повернувшись к маленькому человеку, я спросил: «Вы готовы положить десять фунтов, что то, что вы говорите, — правда?»

Он выглядел растерянным и потерянным и, качая головой, печально пробормотал: «Нет, это слишком много».

Я указал ему, как его отношение к десяти фунтам подтверждает показания ответчика, и, видя, как его дело ускользает из-под ног, он закричал, как будто хватаясь за последнюю соломинку: «Милорды, это не мое собственное дело, это дело моего отца, и я положу десять фунтов денег моего отца, что то, что я говорю, — правда».

Предложение не было принято, и ответчик не был заключен под стражу. Но эта история проливает свет на рудиментарные идеи, которые некоторые идиш-говорящие люди имеют об отправлении правосудия.

И вот мы закончили список дел, но в суде осталось несколько человек. Некоторые из них были не в том суде или пришли не в тот день; у некоторых есть ходатайства или они хотят спросить совета. Я всегда теперь считаю своим долгом выяснить, что нужно этим людям, прежде чем покинуть скамью. Я помню, в мои ранние дни один человек пришел ко мне первым делом утром и сказал, что просидел в моем суде до конца вчерашнего заседания.

«Почему вы не подошли в конце дня, — спросил я, — и не подали свое ходатайство тогда?»

«Я собирался, — ответил он, — но в конце последнего дела вы соскочили со своего стула и рванули через вон ту дверь, как кролик». Я думаю, его описание было преувеличением, но в наши дни я встаю более неспешно, хотя все еще рад, когда дневная работа закончена.