«Лекции, обращения и рецензии»

[5] «Переходя ко второму классу средств, — Эксперимент не может не быть все менее и менее решающим, пропорционально сложности исследуемых явлений; и поэтому мы видели, что этот ресурс менее эффективен в химии, чем в физике: и теперь мы обнаруживаем, что он чрезвычайно полезен в химии по сравнению с физиологией. На самом деле, природа явлений, по-видимому, предлагает почти непреодолимые препятствия для любого обширного и плодотворного применения такой процедуры в биологии». — Конт, т. I, стр. 367. Г-н Конт, как это в его манере, противоречит сам себе двумя страницами позже, но это вряд ли освободит его от ответственности за такой параграф, как приведенный выше.

[6] «Nouvelle Fonction du Foie considéré comme organe producteur de matière sucrée chez l'Homme et les Animaux», пар М. Клод Бернар.

[7] «Естественные группы, данные по Типу, а не по Определению... Класс устойчиво зафиксирован, хотя и не точно ограничен; он дан, хотя и не очерчен; он определен не граничной линией снаружи, а центральной точкой внутри; не тем, что он строго исключает, а тем, что он преимущественно включает; примером, а не предписанием; короче говоря, вместо Определения у нас есть Тип в качестве нашего руководителя. Тип — это пример любого класса, например, вид рода, который считается преимущественно обладающим характеристиками класса. Все виды, которые имеют большее сходство с этим типовым видом, чем с любыми другими, образуют род и располагаются вокруг него, отклоняясь от него в различных направлениях и разных степенях». — Уэвелл, «Философия индуктивных наук», т. I, стр. 476, 477.

[8] Если не считать удовольствия от этого, мне вряд ли нужно указывать на мои обязательства перед «Системой логики» г-на Дж. С. Милля в этом взгляде на научный метод.

VI.

ОБ ИЗУЧЕНИИ ЗООЛОГИИ.

Естественная история — это название, привычно применяемое к изучению свойств таких природных тел, как минералы, растения и животные; науки, которые воплощают знания, приобретенные человеком по этим предметам, обычно называются Естественными науками, в отличие от других, так называемых «физических» наук; и те, кто посвящает себя специально занятиям такими науками, были и есть, обычно называются «Натуралистами».

Линней был натуралистом в этом широком смысле, и его «Systema Naturæ» была работой по естественной истории в самом широком понимании этого термина; в ней этот великий систематизирующий дух воплотил все, что было известно в его время об отличительных характеристиках минералов, животных и растений. Но огромный стимул, который Линней дал исследованию природы, вскоре сделал невозможным для одного человека написать еще одну «Systema Naturæ» и чрезвычайно трудным для кого-либо стать натуралистом, каким был Линней.

Как бы велики ни были достижения, сделанные всеми тремя отраслями науки, входившими в старину в название естественной истории, нет сомнения, что зоология и ботаника выросли в несоизмеримо большей степени, чем минералогия; и отсюда, как я полагаю, название «естественная история» постепенно стало все более определенно привязываться к этим видным разделам предмета, и под «натуралистом» люди стали все более отчетливо подразумевать исследователя структуры и функций живых существ.

Как бы то ни было, несомненно, что прогресс знаний постепенно увеличил дистанцию между минералогией и ее старыми соратниками, в то время как он сблизил зоологию и ботанику; так что в последние годы было найдено удобным (и действительно необходимым) объединить науки, которые имеют дело с жизненностью и всеми ее явлениями, под общим заголовком «биология»; и биологи стали отрекаться от любого кровного родства со своими молочными братьями, минералогами.

Некоторые широкие законы имеют общее применение как в животном, так и в растительном мире, но почва, общая для этих царств природы, не очень широка, и множественность деталей так велика, что исследователь живых существ вынужден посвящать свое внимание исключительно либо тому, либо другому. Если он выбирает изучение растений в любом аспекте, мы сразу знаем, как его назвать; он ботаник, и его наука — ботаника. Но если его выбор — исследование животной жизни, название, обычно применяемое к нему, будет варьироваться в зависимости от вида животных, которых он изучает, или конкретных явлений животной жизни, на которых он ограничивает свое внимание. Если изучение человека — его цель, он называется анатомом, или физиологом, или этнологом; но если он препарирует животных или исследует способ, которым выполняются их функции, он — сравнительный анатом или сравнительный физиолог. Если он обращает свое внимание на ископаемых животных, он — палеонтолог. Если его ум более направлен на описание, видовую дискриминацию, классификацию и распределение животных, он называется зоологом.

Для целей настоящего дискурса, однако, я не признаю ни одного из этих титулов, кроме последнего, который я буду использовать как эквивалент ботаника, и я буду использовать термин зоология как обозначающий все учение о животной жизни, в отличие от ботаники, которая означает все учение о растительной жизни.

Используемая в этом смысле, зоология, как и ботаника, делится на три великие, но подчиненные науки: морфологию, физиологию и распределение, каждая из которых может в значительной степени изучаться независимо от другой.

Зоологическая морфология — это учение о форме или структуре животного. Анатомия — одна из ее ветвей, развитие — другая; в то время как классификация — это выражение отношений, которые различные животные имеют друг к другу в отношении их анатомии и их развития.

Зоологическое распределение — это изучение животных в отношении земных условий, которые существуют сейчас или существовали в любую предыдущую эпоху истории Земли.

Зоологическая физиология, наконец, — это учение о функциях или действиях животных. Она рассматривает тела животных как машины, приводимые в движение определенными силами и выполняющие объем работы, который может быть выражен в терминах обычных сил природы. Конечная цель физиологии — вывести факты морфологии, с одной стороны, и факты распределения — с другой, из законов молекулярных сил материи.

Таков объем зоологии. Но если бы я ограничился изложением этих сухих определений, я бы плохо проиллюстрировал тот метод преподавания этой отрасли физической науки, который является моей главной задачей сегодня вечером рекомендовать. Давайте же отвернемся от абстрактных определений. Давайте возьмем какое-нибудь конкретное живое существо, какое-нибудь животное, чем обычнее, тем лучше, и давайте посмотрим, как применение здравого смысла и обычной логики к очевидным фактам, которые оно представляет, неизбежно ведет нас во все эти отрасли зоологической науки.

Передо мной омар. Когда я исследую его, что кажется наиболее поразительной характеристикой, которую он представляет? Да, я наблюдаю, что эта часть, которую мы называем хвостом омара, состоит из шести отчетливых твердых колец и седьмой терминальной части. Если я отделю одно из средних колец, скажем третье, я обнаружу, что оно несет на своей нижней поверхности пару конечностей или придатков, каждый из которых состоит из стебля и двух терминальных частей. Так что я могу представить поперечное сечение кольца и его придатков на диаграммной доске таким образом.

Если я теперь возьму четвертое кольцо, я обнаружу, что оно имеет ту же структуру, так же как пятое и второе; так что в каждом из этих делений хвоста я нахожу части, которые соответствуют друг другу, кольцо и два придатка; и в каждом придатке стебель и две концевые части. Эти соответствующие части называются на техническом языке анатомии «гомологичными частями». Кольцо третьего деления является «гомологом» кольца пятого, придаток первого является гомологом придатка последнего. И, поскольку каждое деление демонстрирует соответствующие части в соответствующих местах, мы говорим, что все деления построены по одному и тому же плану. Но теперь давайте рассмотрим шестое деление. Оно похоже на другие, и все же отличается от них. Кольцо по существу такое же, как и в других делениях; но придатки поначалу выглядят так, как будто они очень разные; и все же, когда мы рассматриваем их внимательно, что мы находим? Стебель и две терминальные части, точно так же, как и в других, но стебель очень короткий и очень толстый, терминальные части очень широкие и плоские, и одна из них разделена на две части.

Таким образом, я могу сказать, что шестой сегмент по своему плану подобен остальным, но его детали видоизменены.

Первый сегмент, если рассматривать его кольцо, подобен остальным, и хотя его придатки отличаются от всех уже изученных простотой своего строения, в них можно легко различить части, соответствующие стеблю и одному из отделов придатков других сегментов.

Таким образом, оказывается, что хвост омара состоит из ряда сегментов, которые в своей основе сходны, хотя каждый из них представляет собой своеобразные модификации общего для всех плана. Но когда я перехожу к передней части тела, то сначала не вижу ничего, кроме большого щитовидного панциря, технически называемого «карапаксом», который спереди заканчивается острым шипом; по обе стороны от него расположены любопытные сложные глаза, установленные на концах толстых подвижных стебельков. Позади них, на нижней стороне тела, находятся две пары длинных щупалец, или антенн, за которыми следуют шесть пар челюстей, сложенных одна над другой над ртом, и пять пар ног, причем самые передние из них — это большие клешни омара.

На первый взгляд кажется почти безнадежным пытаться найти в этой сложной массе ряд колец, каждое со своей парой придатков, подобных тем, что я показал вам в брюшке, и все же доказать их существование несложно. Если снять ноги, то обнаружится, что каждая пара прикреплена к вполне определенному сегменту нижней стенки тела; но эти сегменты, вместо того чтобы быть нижними частями свободных колец, как в хвосте, представляют собой части колец, которые прочно соединены и связаны друг с другом; то же самое верно для челюстей, щупалец и глазных стебельков, каждая пара которых несет свой собственный особый сегмент. Таким образом, мы постепенно приходим к выводу, что тело омара состоит из стольких колец, сколько имеется пар придатков, а именно — двадцати, но шесть задних колец остаются свободными и подвижными, тогда как четырнадцать передних колец прочно срастаются, образуя своими спинками один сплошной щит — карапакс.

Единство плана при разнообразии исполнения — вот урок, который преподает изучение колец тела, и то же самое наставление еще более убедительно дают придатки. Если я изучу самую внешнюю челюсть, то обнаружу, что она состоит из трех отчетливых частей: внутренней, средней и внешней, закрепленных на общем стебле; и если я сравню эту челюсть с ногами позади нее или челюстями перед ней, то мне будет довольно легко увидеть, что в ногах именно та часть придатка, которая соответствует внутреннему отделу, видоизменяется в то, что мы привычно называем «ногой», тогда как средний отдел исчезает, а внешний скрыт под карапаксом. Не труднее заметить и то, что в придатках хвоста средний отдел появляется вновь, а внешний исчезает; в то же время в передней челюсти, так называемой мандибуле, остается только внутренний отдел; точно так же части щупалец и глазных стебельков могут быть отождествлены с частями ног и челюстей.

Но к чему все это ведет? К весьма примечательному выводу о том, что единство плана, того же рода, что обнаруживается в хвосте или брюшке омара, пронизывает всю организацию его скелета, так что я могу вернуться к диаграмме, изображающей любое из колец хвоста, которую я нарисовал на доске, и, добавив третий отдел к каждому придатку, использовать ее как своего рода схему или план любого кольца тела. Я могу дать названия всем частям этой фигуры, а затем, взяв любой сегмент тела омара, точно указать вам, какой модификации подвергся общий план в этом конкретном сегменте; какая часть осталась подвижной, а какая приросла к другой; что было чрезмерно развито и метаморфизировано, а что подавлено.

Но мне кажется, что я слышу вопрос: как все это проверить? Бесспорно, это красивый и остроумный способ рассмотрения строения любого животного, но является ли он чем-то большим? Признает ли природа каким-то более глубоким образом это единство плана, которое мы, по-видимому, прослеживаем?

Возражение, подсказанное этими вопросами, является весьма веским и важным, и морфология находилась в нездоровом состоянии до тех пор, пока основывалась лишь на восприятии аналогий, существующих между полностью сформированными частями. Несдерживаемая изобретательность спекулятивных анатомов оказалась вполне способной выстроить любое количество противоречивых гипотез на основе одних и тех же фактов, и бесконечные морфологические грезы грозили вытеснить научную теорию.

К счастью, однако, существует критерий морфологической истины и верный способ проверки всех гомологий. Наш омар не всегда был таким, каким мы его видим; когда-то он был яйцом, полужидкой массой желтка, не больше булавочной головки, заключенной в прозрачную оболочку и не обнаруживающей ни малейшего следа какого-либо из тех органов, чье многообразие и сложность у взрослой особи столь удивительны. Через некоторое время на одной из сторон этого желтка появился тонкий участок клеточной мембраны, и этот участок стал фундаментом всего существа, той глиной, из которой оно должно было быть вылеплено. Постепенно обволакивая желток, он подразделялся поперечными перетяжками на сегменты — предшественники колец тела. На брюшной поверхности каждого из намеченных таким образом колец появились парные почковидные выступы — зачатки придатков кольца. Сначала все придатки были одинаковыми, но по мере роста большинство из них дифференцировалось на стебель и два конечных отдела, к которым в средней части тела добавился третий, внешний отдел; и только позднее, в результате модификации или поглощения некоторых из этих первичных компонентов, конечности приобрели свою совершенную форму.

Таким образом, изучение развития доказывает, что доктрина единства плана — это не просто фантазия, не просто один из способов взглянуть на предмет, а выражение глубоко укоренившихся природных фактов. Ноги и челюсти омара можно рассматривать не просто как модификации общего типа — в действительности и в природе они таковыми и являются, причем нога и челюсть молодого животного поначалу неразличимы.

Это удивительные истины, тем более что зоолог находит их универсально применимыми. Исследование полипа, улитки, рыбы, лошади или человека привело бы нас, пусть, возможно, и менее легким путем, точно к той же точке. Единство плана повсюду скрыто под маской разнообразия строения — сложное везде развивается из простого. Каждое животное сначала имеет форму яйца, и каждое животное, как и каждая органическая часть, достигая своего взрослого состояния, проходит через условия, общие для других животных и других взрослых частей; и это подводит меня к другому моменту. До сих пор я говорил так, словно омар одинок в этом мире, но, как мне вряд ли нужно напоминать вам, существуют мириады других животных организмов. Из них некоторые, такие как люди, лошади, птицы, рыбы, улитки, слизни, устрицы, кораллы и губки, ничуть не похожи на омара. Но другие животные, хотя они могут сильно отличаться от омара, все же либо очень похожи на него, либо похожи на что-то, что похоже на него. Речной рак, лангуст, креветка и шримс, например, как бы они ни различались, все же настолько похожи на омаров, что ребенок сгруппировал бы их как «омароподобных», в отличие от улиток и слизней; а последние, в свою очередь, образовали бы свой собственный род, в отличие от коров, лошадей и овец — «скот».

Но эта спонтанная группировка по «родам» — первая попытка человеческого разума классифицировать, или называть общим именем те вещи, которые похожи, и располагать их таким образом, чтобы наилучшим образом отразить сумму их сходств и различий с другими вещами.

Те виды, которые не включают иных подразделений, кроме полов или различных пород, называются на техническом языке видами. Английский омар — это вид, наш речной рак — другой, наша креветка — третий. В других странах, однако, есть омары, речные раки и креветки, очень похожие на наших, и все же представляющие достаточные различия, чтобы заслужить выделение. Поэтому натуралисты выражают это сходство и это различие, группируя их как отдельные виды одного и того же «рода». Но омар и речной рак, хотя и принадлежат к разным родам, имеют много общих черт, и поэтому группируются вместе в совокупность, которая называется семейством. Более отдаленные сходства связывают омара с креветкой и крабом, что выражается в помещении всех их в один и тот же отряд. Далее, более отдаленные, но все же очень определенные сходства объединяют омара с мокрицей, мечехвостом, дафнией и морской уточкой и отделяют их от всех других животных; откуда они коллективно образуют более крупную группу, или класс, — Crustacea. Но Crustacea проявляют много своеобразных черт, общих с насекомыми, пауками и многоножками, так что они группируются в еще более крупную совокупность, или «тип», — Articulata; и, наконец, отношения, которые они имеют к червям и другим низшим животным, выражаются путем объединения всего этого огромного агрегата в подцарство Annulosa.

Если бы я прокладывал свой путь от губки, а не от омара, я бы обнаружил, что она связана подобными узами с огромным количеством других животных в подцарство Protozoa; если бы я выбрал пресноводного полипа или коралл, члены того, что натуралисты называют подцарством Cœlenterata, сгруппировались бы вокруг моего типа; если бы была выбрана улитка, то обитатели всех одностворчатых и двустворчатых, наземных и водных раковин, плеченогие, кальмары и морские мшанки постепенно присоединились бы к ней как члены того же подцарства Mollusca; и, наконец, начав с человека, я был бы вынужден признать сначала обезьяну, крысу, лошадь, собаку — в том же классе; а затем птицу, крокодила, черепаху, лягушку и рыбу — в том же подцарстве Vertebrata.

И если бы я полностью проследил все эти различные линии классификации, то в конце концов обнаружил бы, что нет ни одного животного, современного или ископаемого, которое не попало бы сразу в одно или другое из этих подцарств. Другими словами, каждое животное организовано по одному или другому из пяти или более планов, существование которых делает возможной нашу классификацию. И настолько определенно и точно очерчено строение каждого животного, что в нынешнем состоянии наших знаний нет ни малейшего доказательства того, что форма, хотя бы в малейшей степени переходная между любой из двух групп Vertebrata, Annulosa, Mollusca и Cœlenterata, существует или существовала в течение того периода истории Земли, который зафиксирован геологом. Тем не менее, вы ни на мгновение не должны предполагать, что, поскольку такие переходные формы неизвестны, члены подцарств разобщены или независимы друг от друга. Напротив, в своем самом раннем состоянии они все одинаковы, и первичные зародыши человека, собаки, птицы, рыбы, жука, улитки и полипа ни в каких существенных структурных отношениях неразличимы.

В этом широком смысле можно с полным правом сказать, что все живые животные и все те мертвые творения, которые открывает геология, связаны всепроникающим единством организации, того же характера, хотя и не равного по степени, что позволяет нам различать один и тот же план среди двадцати различных сегментов тела омара. Поистине было сказано, что для ясного взора мельчайший факт — это окно, через которое можно увидеть Бесконечное.

Переходя от этих чисто морфологических соображений, давайте теперь исследуем то, каким образом внимательное изучение омара побуждает нас к другим направлениям исследований.

Омары встречаются во всех европейских морях; но на противоположных берегах Атлантики и в морях южного полушария их нет. Однако они представлены в этих регионах очень близкими, но отличными формами — Homarus Americanus и Homarus Capensis: так что мы можем сказать, что у европейцев есть один вид Homarus; у американцев — другой; у африканцев — третий; и так начинают открываться нам замечательные факты географического распространения.

Далее, если мы исследуем содержимое земной коры, то найдем в последних из тех отложений, которые служили великими местами захоронения прошлых эпох, бесчисленных омароподобных животных, но ни одно из них не настолько похоже на нашего живого омара, чтобы зоологи могли быть уверены, что они принадлежали даже к тому же роду. Если мы заглянем еще дальше в прошлое, то обнаружим в самых древних породах остатки животных, построенных по тому же общему плану, что и омар, и принадлежащих к той же великой группе Crustacea; но по большей части совершенно отличных от омара и, по правде говоря, от любой другой живой формы ракообразных; и таким образом мы получаем представление о той последовательной смене животного населения земного шара в прошлые эпохи, которая является самым поразительным фактом, выявленным геологией.

Подумайте теперь, куда привели нас наши изыскания. Мы изучали наш тип морфологически, когда определяли его анатомию и развитие, и, сравнивая его в этих отношениях с другими животными, мы определили его место в системе классификации. Если бы мы исследовали каждое животное подобным образом, мы создали бы полный свод зоологической морфологии.

Далее, мы исследовали распространение нашего типа в пространстве и во времени, и если бы то же самое было проделано с каждым животным, науки о географическом и геологическом распространении достигли бы своего предела.

Но вы заметите одно примечательное обстоятельство: до этого момента вопрос о жизни этих организмов не рассматривался. Морфологию и распространение можно было бы изучать почти так же хорошо, если бы животные и растения были особым видом кристаллов и не обладали ни одной из тех функций, которые так примечательно отличают живые существа. Но факты морфологии и распространения должны быть объяснены, и наука, чья цель — объяснить их, есть физиология.

Давайте вернемся к нашему омару еще раз. Если бы мы наблюдали за этим существом в его родной стихии, мы увидели бы, как оно активно карабкается по подводным скалам, среди которых любит жить, с помощью своих сильных ног; или плавает мощными взмахами своего большого хвоста, придатки шестого сустава которого расправлены в широкий веерообразный пропеллер: схватите его, и он покажет вам, что его большие клешни — не слабое оружие нападения; подвесьте кусок падали в местах его обитания, и он жадно поглотит его, разрывая и измельчая плоть с помощью своих многочисленных челюстей.

Предположим, что мы ничего не знали об омаре, кроме как об инертной массе, органическом кристалле, если я могу использовать это выражение, и что мы могли бы внезапно увидеть, как он проявляет все эти способности, — какие удивительные новые идеи и новые вопросы возникли бы в наших умах! Великим новым вопросом был бы: «Как все это происходит?»; главной новой идеей была бы идея приспособленности к цели — понятие о том, что составляющие тела животных — это не просто несвязанные части, а органы, работающие вместе ради достижения цели. Давайте снова рассмотрим хвост омара с этой точки зрения. Морфология научила нас, что это ряд сегментов, состоящих из гомологичных частей, которые претерпевают различные модификации, — под которыми и через которые прослеживается общий план строения. Но если я посмотрю на ту же часть физиологически, то увижу, что это прекрасно сконструированный орган передвижения, с помощью которого животное может быстро двигаться как назад, так и вперед.

Но как эта замечательная движущая машина выполняет свои функции? Если бы я внезапно убил одно из этих животных и вынул все мягкие части, я бы обнаружил, что панцирь совершенно инертен, что он не обладает большей способностью двигаться сам по себе, чем механизм мельницы, когда он отсоединен от парового двигателя или водяного колеса. Но если бы я вскрыл его и вынул только внутренности, оставив белую плоть, я бы заметил, что омар может сгибать и разгибать свой хвост так же хорошо, как и раньше. Если бы я отрезал хвост, я бы перестал находить в нем какое-либо спонтанное движение; но при ущемлении любой части плоти я бы заметил, что она претерпевает очень любопытное изменение — каждое волокно становится короче и толще. В результате этого акта сокращения, как его называют, части, к которым прикреплены концы волокна, конечно, сближаются; и в зависимости от отношений точек их прикрепления к центрам движения различных колец происходит сгибание или разгибание хвоста. Внимательное наблюдение за только что вскрытым омаром вскоре показало бы, что все его движения обусловлены одной и той же причиной — укорочением и утолщением этих мясистых волокон, которые технически называются мышцами.

Вот, значит, важнейший факт. Движения омара обусловлены мышечной сократимостью. Но почему мышца сокращается в одно время и не сокращается в другое? Почему одна целая группа мышц сокращается, когда омар хочет выпрямить хвост, а другая группа — когда он желает его согнуть? Что порождает, направляет и контролирует движущую силу?

Эксперимент, великий инструмент для установления истины в физической науке, отвечает на этот вопрос за нас. В голове омара находится небольшая масса той особой ткани, которая известна как нервное вещество. Тяжи из подобного вещества соединяют этот мозг омара, прямо или косвенно, с мышцами. Теперь, если эти соединительные тяжи перерезать, при сохранении мозга, способность совершать то, что мы называем произвольным движением в частях ниже разреза, уничтожается; и, с другой стороны, если при сохранении тяжей разрушить мозговую массу, та же произвольная подвижность в равной степени утрачивается. Откуда неизбежный вывод: способность порождать эти движения находится в мозге и распространяется вдоль нервных тяжей.

У высших животных явления, сопровождающие эту передачу, были исследованы, и было обнаружено, что проявление особой энергии, которая находится в нервах, сопровождается нарушением электрического состояния их молекул.

Если бы мы могли точно оценить значение этого нарушения; если бы мы могли получить величину данного проявления нервной силы, определив количество электричества или тепла, эквивалентом которого она является; если бы мы могли установить, от какого расположения или иного состояния молекул материи зависит проявление нервной и мышечной энергии (а наука, несомненно, когда-нибудь установит эти моменты), физиологи достигли бы своей конечной цели в этом направлении; они определили бы отношение движущей силы животных к другим формам силы, встречающимся в природе; и если бы тот же процесс был успешно выполнен для всех операций, которые осуществляются в животном организме и им самим, физиология была бы совершенной, а факты морфологии и распространения были бы выводимы из законов, которые установили физиологи, в сочетании с теми, что определяют состояние окружающей Вселенной.

Нет ни одного фрагмента организма этого скромного животного, изучение которого не привело бы нас в области мысли столь же обширные, как те, что я кратко открыл вам; но то, что я говорил, я надеюсь, не только позволило вам сформировать представление о сфере и смысле зоологии, но и дало вам несовершенный пример того, каким образом, по моему мнению, эта наука, да и любая физическая наука, может быть лучше всего преподана. Главное — сделать обучение реальным и практическим, фиксируя внимание студента на конкретных фактах; но в то же время оно должно быть широким и всеобъемлющим, благодаря постоянной отсылке к обобщениям, иллюстрациями которых являются все частные факты. Омар послужил типом всего животного царства, а его анатомия и физиология проиллюстрировали для нас некоторые из величайших истин биологии. Студент, который однажды сам увидел факты, которые я описал, которому объяснили их отношения и который ясно их понял, обладает, в той мере, знаниями по зоологии, которые являются реальными и подлинными, как бы ограничены они ни были, и которые стоят больше, чем все просто книжные знания этой науки, которые он мог бы когда-либо приобрести. Его зоологическая информация — это, в той мере, знание, а не просто слухи.

И если бы моей задачей было подготовить вас к получению сертификата по зоологической науке, выдаваемого этим департаментом, я бы следовал курсом, в принципе точно таким же, как тот, который я выбрал сегодня вечером. Я бы выбрал пресноводную губку, пресноводного полипа или Cyanæa, пресноводную мидию, омара, птицу в качестве типов пяти основных подразделений животного царства. Я бы очень полно объяснил их строение и показал, как каждое из них иллюстрирует великие принципы зоологии. Очень тщательно и полно пройдя этот путь, я бы почувствовал, что у вас есть надежный фундамент, и тогда я бы провел вас тем же путем, но менее детально, по аналогично выбранным иллюстративным типам классов; а затем я бы направил ваше внимание на специальные формы, перечисленные под заголовком «типы» в этой программе, и на другие факты, там упомянутые.

Это, говоря в общем, был бы мой план. Но я взялся объяснить вам лучший способ приобретения и передачи знаний по зоологии, и поэтому вы можете справедливо потребовать от меня более подробного и точного отчета о том, каким образом я предложил бы снабдить вас информацией, о которой я говорю.

Мое собственное впечатление состоит в том, что лучшей моделью для всех видов обучения физической науке является та, что предоставляется методом преподавания анатомии, используемым в медицинских школах. Этот метод состоит из трех элементов — лекций, демонстраций и экзаменов.

Цель лекций — в первую очередь пробудить внимание и вызвать энтузиазм студента; и это, я уверен, может быть достигнуто в гораздо большей степени устным изложением и личным влиянием уважаемого преподавателя, чем любым другим способом. Во-вторых, лекции имеют двойную пользу: направлять студента к основным пунктам предмета и в то же время заставлять его уделять внимание всему предмету, а не только той части, которая ему нравится. И наконец, лекции дают студенту возможность искать объяснения тех трудностей, которые будут, и, по правде говоря, должны возникать в ходе его занятий.

Но чтобы студент извлек максимально возможную пользу из лекций, необходимы несколько мер предосторожности.

У меня сложилось твердое впечатление, что чем лучше выступление как ораторская речь, тем хуже оно как лекция. Поток речи увлекает вас, не давая должного внимания его смыслу; вы пропускаете слово или фразу, на мгновение теряете точный смысл, и пока вы пытаетесь прийти в себя, оратор переходит к чему-то другому.

Практика, которую я принял в последние годы, читая лекции студентам, состоит в том, чтобы сжать содержание часовой лекции в несколько сухих положений, которые читаются медленно и записываются под диктовку; чтение каждого из них сопровождается свободным комментарием, расширяющим и иллюстрирующим положение, объясняющим термины и устраняющим любые трудности, которые могут быть разрешимы таким путем, с помощью диаграмм, сделанных набросочно и видимых растущими под рукой лектора. Таким образом, вы, во всяком случае, обеспечиваете сотрудничество студента в определенной степени. Он не может покинуть лекционный зал совершенно пустым, если ведение записей является обязательным; и студент должен быть сверхъестественно тупым и механическим, если он может вести записи и слышать их правильное объяснение, и при этом ничему не научиться.

Какие книги мне читать? — это вопрос, который постоянно задает студент преподавателю. Мой ответ обычно таков: «Никакие: записывайте свои конспекты тщательно и полно; стремитесь понять их досконально; приходите ко мне за объяснением всего, что вы не можете понять; и я бы предпочел, чтобы вы не отвлекали свой ум чтением». Правильно составленный курс лекций должен содержать столько же материала, сколько студент может усвоить за время, отведенное на его изложение; и преподаватель должен всегда помнить, что его дело — питать, а не перекармливать интеллект. Действительно, я верю, что студент, который приобретает из курса лекций простую привычку концентрировать свое внимание на определенно ограниченном ряде фактов, пока они не будут полностью освоены, сделал шаг неизмеримой важности.

Но какими бы хорошими ни были лекции и каким бы обширным ни был курс чтения, которым они дополняются, они являются лишь вспомогательными средствами к великому инструменту научного преподавания — демонстрации. Если я неустанно, даже фанатично настаиваю на важности физической науки как образовательного агента, то это потому, что изучение любой отрасли науки, если оно проводится правильно, кажется мне заполняющим пустоту, оставленную всеми другими средствами образования. Я питаю величайшее уважение и любовь к литературе; ничто не огорчило бы меня больше, чем видеть литературное образование чем-то иным, кроме как очень заметной ветвью образования: действительно, я хотел бы, чтобы реальной литературной дисциплине уделялось гораздо больше внимания, чем сейчас; но я не могу закрыть глаза на тот факт, что существует огромная разница между людьми, получившими чисто литературное образование, и теми, кто получил основательную научную подготовку.

Ища причину этой разницы, я полагаю, что могу найти ее в том факте, что в мире литературы учение и знание — одно и то же, и книги являются источником того и другого; тогда как в науке, как и в жизни, учение и знание различны, и изучение вещей, а не книг, является источником последнего.

Все, что может дать литература, можно получить чтением и практическими упражнениями в письме и речи; но я не преувеличиваю, когда говорю, что ни один из лучших даров науки не может быть завоеван этими средствами. Напротив, великая польза, которую дает научное образование, будь то как подготовка или как знание, зависит от того, в какой степени ум студента приводится в непосредственный контакт с фактами — от той степени, в которой он усваивает привычку обращаться непосредственно к Природе и приобретать через свои чувства конкретные образы тех свойств вещей, которые выражаются, и всегда будут выражаться, в человеческом языке лишь приблизительно. Наш способ смотреть на Природу и говорить о ней меняется из года в год; но однажды увиденный факт, однажды доказательно постигнутое отношение причины и следствия — это достояния, которые ни меняются, ни проходят, но, напротив, образуют фиксированные центры, вокруг которых другие истины агрегируются по естественному сродству.

Поэтому великое дело научного преподавателя — запечатлеть фундаментальные, неопровержимые факты своей науки не только словами в уме, но и чувственными впечатлениями на глазах, ушах и осязании студента, настолько полно, чтобы каждый используемый термин или сформулированный закон впоследствии вызывал яркие образы конкретных структурных или иных фактов, которые послужили демонстрацией закона или иллюстрацией термина.

Но эта важная операция может быть достигнута только постоянной демонстрацией, которая может иметь место в некоторой несовершенной степени во время лекции, но которая также должна проводиться независимо и должна быть адресована каждому отдельному студенту, причем преподаватель стремится не столько показать вещь учащемуся, сколько заставить его увидеть ее самостоятельно.

Я прекрасно осознаю, что на пути эффективных зоологических демонстраций существуют большие практические трудности. Препарирование животных не совсем приятно и требует много времени; также нелегко обеспечить адекватное снабжение необходимыми образцами. Ботаник здесь имеет большое преимущество; его образцы легко получить, они чисты и полезны, и их можно препарировать в частном доме так же хорошо, как и в любом другом месте; и отсюда, я полагаю, тот факт, что ботаника преподается гораздо легче и лучше, чем ее родственная наука. Но, будь то трудно или легко, если зоологическая наука должна изучаться должным образом, демонстрация, а следовательно, и препарирование, должны быть. Без этого никто не может иметь по-настоящему основательных знаний о животной организации.

Многое, однако, можно сделать без фактического препарирования со стороны студента, путем демонстрации на образцах и препаратах; и по всей вероятности, было бы не очень трудно, если бы спрос был достаточным, организовать коллекции таких объектов, достаточные для всех целей элементарного обучения, по сравнительно дешевой цене. Даже без них многое можно было бы сделать, если бы зоологические коллекции, открытые для публики, были организованы в соответствии с тем, что было названо «типическим принципом»; то есть, если бы образцы, выставленные на всеобщее обозрение, были отобраны так, чтобы публика могла чему-то научиться у них, вместо того чтобы, как сейчас, просто путаться в их множественности. Например, грандиозная орнитологическая галерея в Британском музее содержит от двух до трех тысяч видов птиц, а иногда по пять или шесть экземпляров одного вида. На них очень приятно смотреть, и некоторые витрины действительно великолепны; но берусь утверждать, что никто, кроме профессионального орнитолога, никогда не почерпнул много информации из этой коллекции. Конечно, никто из десятков тысяч представителей широкой публики, прошедших через эту галерею, никогда не знал больше о существенных особенностях птиц, когда выходил из галереи, чем когда входил в нее. Но если бы где-то в этом огромном зале было несколько препаратов, иллюстрирующих ведущие структурные особенности и способ развития обычной курицы; если бы были выставлены типы родов, ведущие модификации скелета, оперения в разном возрасте, способа гнездования и тому подобное среди птиц; и если бы другие образцы были убраны в место, где люди науки, которым они одни полезны, могли бы иметь к ним свободный доступ, я могу представить, что эта коллекция могла бы стать великим инструментом научного образования.

Последний инструмент преподавателя, о котором я упомянул, — это экзамен, средство образования, которое сейчас настолько хорошо понято, что мне вряд ли нужно распространяться о нем. Я считаю, что как письменные, так и устные экзамены необходимы, и, требуя описания образцов, они могут быть сделаны дополнением к демонстрации.

Таков самый полный ответ, который время, имеющееся в моем распоряжении, позволит мне дать на вопрос — как лучше всего приобрести и передать знания по зоологии?

Но есть предварительный вопрос, который может быть выдвинут и который, на самом деле, я знаю, многие склонны выдвигать. Это вопрос: почему следует поощрять учителей к приобретению знаний в этой или любой другой области физической науки? В чем польза, говорят, попыток сделать физическую науку отраслью начального образования? Не вероятно ли, что учителя, занимаясь такими исследованиями, будут сбиты с пути приобретения более важных, но менее привлекательных знаний? И даже если они могут узнать что-то о науке без ущерба для своей полезности, какая польза от их попыток привить эти знания мальчикам, чье настоящее дело — приобретение навыков чтения, письма и арифметики?

Эти вопросы задаются и будут задаваться очень часто, ибо они возникают из того глубокого невежества относительно ценности и истинного положения физической науки, которое поражает умы самых высокообразованных и интеллигентных классов общества. Но если бы я не был твердо уверен, что на них можно легко и удовлетворительно ответить; что на них отвечали снова и снова; и что придет время, когда люди с либеральным образованием будут краснеть, задавая такие вопросы, — я бы стыдился своего положения здесь сегодня вечером. Без сомнения, ваша великая и очень важная функция — осуществлять начальное образование; без сомнения, все, что могло бы помешать добросовестному выполнению этого долга с вашей стороны, было бы великим злом; и если бы я думал, что ваше приобретение элементов физической науки и ваша передача этих элементов вашим ученикам подразумевают какое-либо вмешательство в ваши надлежащие обязанности, я был бы первым человеком, который протестовал бы против того, чтобы вас поощряли делать что-либо подобное.

Но правда ли, что приобретение таких знаний о науке, как предлагается, и передача этих знаний рассчитаны на то, чтобы ослабить вашу полезность? Или не могу ли я скорее спросить: возможно ли для вас выполнять свои функции должным образом без этих вспомогательных средств?

Какова цель начального интеллектуального образования? Я полагаю, что его первая цель — обучить молодых использованию тех инструментов, с помощью которых люди извлекают знания из постоянно сменяющейся череды явлений, проходящих перед их глазами; и что его вторая цель — информировать их о фундаментальных законах, которые, как показал опыт, управляют ходом вещей, чтобы они не были выпущены в мир нагими, беззащитными и добычей событий, которые они могли бы контролировать.

Мальчика учат читать на своем и других языках, чтобы он имел доступ к бесконечно более широким запасам знаний, чем те, которые могли бы быть открыты ему устным общением со своими ближними; он учится писать, чтобы его средства общения с остальной частью человечества могли быть бесконечно расширены, и чтобы он мог записывать и хранить знания, которые приобретает. Его обучают элементарной математике, чтобы он мог понимать все те отношения числа и формы, на которых строятся транзакции людей, объединенных в сложные общества, и чтобы он мог иметь некоторую практику в дедуктивном мышлении.

Все эти операции чтения, письма и счета — интеллектуальные инструменты, использование которых должно быть изучено прежде всего, и изучено досконально; чтобы юноша мог сделать свою жизнь такой, какой она должна быть, — постоянным прогрессом в учении и мудрости.

Но, кроме того, начальное образование стремится оснастить мальчика определенным багажом позитивных знаний. Его обучают великим законам морали; религии его секты; столько истории и географии, сколько скажет ему, где находятся великие страны мира, что они собой представляют и как они стали тем, чем являются.

Без сомнения, все это — самые подходящие и превосходные вещи для обучения мальчика; я был бы очень огорчен, если бы пропустил что-либо из них в любой схеме начального интеллектуального образования. Система превосходна, насколько она идет.

Но если я рассмотрю ее внимательно, возникает любопытное размышление. Я полагаю, что полторы тысячи лет назад ребенка любого состоятельного римского гражданина учили как раз этим же вещам: чтению и письму на его собственном и, возможно, греческом языке; элементам математики; и религии, морали, истории и географии, принятым в его время. Более того, я не думаю, что ошибаюсь, утверждая, что если бы такого христианского римского мальчика, закончившего свое образование, можно было пересадить в одну из наших государственных школ и провести через ее курс обучения, он не встретил бы ни одной незнакомой линии мысли; среди всех новых фактов, которые ему пришлось бы выучить, ни один не предложил бы иного способа рассмотрения Вселенной, чем тот, который был принят в его собственное время.

И все же, безусловно, есть какая-то большая разница между цивилизацией четвертого века и девятнадцатого, и еще большая — между интеллектуальными привычками и тоном мысли того дня и этого?

И что создало эту разницу? Я отвечаю бесстрашно: — Поразительное развитие физической науки за последние два столетия.

Современная цивилизация покоится на физической науке; отнимите ее дары у нашей собственной страны, и наше положение среди ведущих наций мира исчезнет завтра; ибо именно физическая наука делает интеллект и моральную энергию сильнее грубой силы.

Вся современная мысль пропитана наукой; она проложила себе путь в произведения наших лучших поэтов, и даже простой литератор, который делает вид, что игнорирует и презирает науку, бессознательно пропитан ее духом и обязан своими лучшими продуктами ее методам. Я верю, что величайшая интеллектуальная революция, которую когда-либо видело человечество, сейчас медленно происходит под ее воздействием. Она учит мир, что высший суд — это наблюдение и эксперимент, а не авторитет; она учит его оценивать ценность доказательств; она создает твердую и живую веру в существование неизменных моральных и физических законов, полное послушание которым является высшей возможной целью разумного существа.

Но обо всем этом ваша старая стереотипная система образования не принимает во внимание. Физическая наука, ее методы, ее проблемы и ее трудности будут встречать самого бедного мальчика на каждом шагу, и все же мы обучаем его таким образом, что он войдет в мир таким же невежественным относительно существования методов и фактов науки, как в день своего рождения. Современный мир полон артиллерии; а мы выпускаем наших детей сражаться в нем, оснащенных щитом и мечом древнего гладиатора.

Потомство будет стыдить нас, если мы не исправим это плачевное положение вещей. Более того, если мы проживем еще двадцать лет, наша собственная совесть будет стыдить нас.

Мое твердое убеждение состоит в том, что единственный способ исправить это — сделать элементы физической науки неотъемлемой частью начального образования. Я попытался показать вам, как это может быть сделано для той отрасли науки, которой я занимаюсь; и я могу лишь добавить, что я рассматривал бы день, когда каждый школьный учитель по всей этой земле был бы центром подлинных, пусть и рудиментарных, научных знаний, как эпоху в истории страны.

Но позвольте мне умолять вас помнить мои последние слова. Обращаясь к вам как к учителям, я бы сказал: простое книжное знание в физической науке — это обман и иллюзия; то, чему вы учите, если не хотите быть самозванцами, вы должны знать сами; а реальное знание в науке означает личное знакомство с фактами, будь их мало или много.

СНОСКА:

[9] Мне было предложено, что эти слова могут быть восприняты как подразумевающие с моей стороны обескураживание любого рода научного обучения, которое не дает знакомства с фактами из первых рук. Но это не мое значение. Идеал научного преподавания — это, несомненно, система, при которой учащийся видит каждый факт сам, а преподаватель предоставляет только объяснения. Обстоятельства, однако, не часто позволяют достичь этого идеала, и мы должны довольствоваться следующей лучшей системой — той, в которой учащийся принимает многое на веру от преподавателя, который, зная факты по своему собственному знанию, может описать их с такой яркостью, чтобы позволить своей аудитории сформировать компетентные идеи относительно них. Система, которую я отвергаю, — это та, которая позволяет преподавателям, не вступившим в прямой контакт с ведущими фактами науки, передавать свою информацию из вторых рук. Научный вирус, подобно вакцинной лимфе, если он проходит через слишком длинную череду организмов, теряет весь свой эффект в защите молодых от интеллектуальных эпидемий, которым они подвержены.

VII.

О ФИЗИЧЕСКОЙ ОСНОВЕ ЖИЗНИ. [10]

Чтобы сделать заголовок этой лекции общепонятным, я перевел термин «Протоплазма», который является научным названием вещества, о котором я собираюсь говорить, словами «физическая основа жизни». Я полагаю, что для многих идея о том, что существует такая вещь, как физическая основа, или материя, жизни, может быть новой — настолько широко распространена концепция жизни как чего-то, что действует через материю, но независимо от нее; и даже те, кто осознает, что материя и жизнь неразрывно связаны, могут быть не готовы к выводу, ясно подсказанному фразой «физическая основа или материя жизни», что существует некий один вид материи, который является общим для всех живых существ, и что их бесконечные разнообразия связаны физическим, а также идеальным единством. На самом деле, при первом восприятии такая доктрина кажется почти шокирующей для здравого смысла.

Что, поистине, может казаться более очевидно отличным друг от друга по способностям, форме и веществу, чем различные виды живых существ? Какая общность способностей может быть между ярко окрашенным лишайником, который так сильно напоминает просто минеральную корку на голой скале, на которой он растет, и художником, для которого он полон красоты, или ботаником, которого он питает знаниями?

Опять же, подумайте о микроскопическом грибке — просто бесконечно малой яйцевидной частице, которая находит достаточно пространства и времени, чтобы размножиться в бесчисленные миллионы в теле живой мухи; а затем о богатстве листвы, пышности цветов и плодов, которые лежат между этим скудным наброском растения и гигантской сосной Калифорнии, возвышающейся до размеров церковного шпиля, или индийским фикусом, который покрывает акры своей глубокой тенью и существует, пока нации и империи приходят и уходят вокруг его огромной окружности? Или, обращаясь к другой половине мира жизни, представьте себе большого финвала, величайшего из зверей, которые живут или жили, резвящегося своими восемьюдесятью или девяностью футами костей, мышц и жира, с легким перекатом, среди волн, в которых самый крепкий корабль, когда-либо покинувший верфь, безнадежно затонул бы; и противопоставьте его невидимым анималькулям — просто студенистым пятнышкам, множество которых могло бы, по сути, танцевать на кончике иглы с той же легкостью, с какой ангелы схоластов могли бы, в воображении. С этими образами перед вашими умами вы можете вполне спросить, какая общность формы или строения есть между анималькулем и китом; или между грибком и фиговым деревом? И, à fortiori, между всеми четырьмя?

Наконец, если мы рассмотрим вещество, или материальный состав, какая скрытая связь может соединять цветок, который девушка носит в своих волосах, и кровь, которая течет по ее юным венам; или что общего между плотной и сопротивляющейся массой дуба, или сильной тканью черепахи, и теми широкими дисками стеклянного желе, которые можно увидеть пульсирующими в водах спокойного моря, но которые стекают в простые пленки в руке, поднимающей их из их стихии?

Такие возражения, как эти, должны, я думаю, возникнуть в уме каждого, кто размышляет впервые о концепции единой физической основы жизни, лежащей в основе всех разнообразий жизненного существования; но я предлагаю продемонстрировать вам, что, несмотря на эти кажущиеся трудности, тройное единство — а именно единство силы, или способности, единство формы и единство вещественного состава — действительно пронизывает весь живой мир.

Не требуется очень сложных аргументов, во-первых, чтобы доказать, что силы, или способности, всех видов живой материи, какими бы разнообразными они ни были по степени, по существу сходны по роду.

Гёте сжал обзор всех способностей человечества в хорошо известную эпиграмму:—

"Warum treibt sich das Volk so und schreit? Es will sich ernähren

Kinder zeugen, und die nähren so gut es vermag.

Weiter bringt es kein Mensch, stell' er sich wie er auch will."

На физиологическом языке это означает, что вся многообразная и сложная деятельность человека охватывается тремя категориями. Либо они непосредственно направлены на поддержание и развитие тела, либо они вызывают преходящие изменения в относительном положении частей тела, либо они стремятся к продолжению вида. Даже те проявления интеллекта, чувства и воли, которые мы справедливо называем высшими способностями, не исключены из этой классификации, поскольку для всех, кроме самого субъекта, они известны только как преходящие изменения в относительном положении частей тела. Речь, жест и любая другая форма человеческого действия в конечном счете сводимы к мышечному сокращению, а мышечное сокращение — это лишь преходящее изменение в относительном положении частей мышцы. Но схема, которая достаточно обширна, чтобы охватить деятельность высшей формы жизни, покрывает все виды деятельности низших существ. Низшее растение или анималькуль питается, растет и воспроизводит свой род. Кроме того, все животные проявляют те преходящие изменения формы, которые мы классифицируем как раздражимость и сократимость; и более чем вероятно, что когда растительный мир будет тщательно исследован, мы обнаружим, что все растения обладают теми же способностями в то или иное время своего существования.

Я сейчас имею в виду не такие явления, одновременно редкие и примечательные, как те, что демонстрируют листочки мимозы стыдливой или тычинки барбариса, а гораздо более широко распространенные и в то же время более тонкие и скрытые проявления растительной сократимости. Вы, несомненно, знаете, что обыкновенная крапива обязана своими жгучими свойствами бесчисленным жестким и игольчатым, хотя и чрезвычайно нежным, волоскам, покрывающим ее поверхность. Каждая жгучая игла сужается от широкого основания к тонкой вершине, которая, будучи закругленной на конце, обладает такой микроскопической тонкостью, что легко проникает в кожу и обламывается в ней. Весь волосок состоит из очень нежной внешней древесной оболочки, к внутренней поверхности которой плотно прилегает слой полужидкого вещества, наполненного бесчисленными мельчайшими гранулами. Эта полужидкая выстилка и есть протоплазма, которая таким образом образует своего рода мешочек, наполненный прозрачной жидкостью и примерно соответствующий по форме внутренней части волоска, который она заполняет. При рассмотрении под достаточно сильным увеличением видно, что протоплазматический слой волоска крапивы находится в состоянии непрерывной активности. Местные сокращения всей толщи его субстанции медленно и постепенно перемещаются от точки к точке и порождают видимость бегущих волн, подобно тому как изгибание последовательных стеблей зерновых под порывами ветра создает видимые волны на хлебном поле.

Но помимо этих движений, и независимо от них, гранулы движутся относительно быстрыми потоками по каналам в протоплазме, которые, по-видимому, обладают значительной устойчивостью. Чаще всего токи в соседних частях протоплазмы направлены сходным образом, и, таким образом, возникает общее течение: вверх по одной стороне волоска и вниз по другой. Однако это не исключает существования частичных токов, идущих по другим путям; и иногда можно видеть цепочки гранул, стремительно несущиеся в противоположных направлениях на расстоянии одной двадцатитысячной дюйма друг от друга; в то время как иногда противоположные потоки сталкиваются напрямую, и после более или менее длительной борьбы один из них берет верх. Причина этих токов, по-видимому, кроется в сокращениях протоплазмы, ограничивающей каналы, по которым они протекают, но эти сокращения настолько малы, что лучшие микроскопы показывают лишь их следствия, а не их самих.

Зрелище удивительных энергий, заключенных в пределах микроскопического волоска растения, которое мы обычно считаем лишь пассивным организмом, нелегко забыть тому, кто наблюдал его проявление, продолжающееся час за часом без пауз и признаков ослабления. Возможная сложность многих других органических форм, кажущихся столь же простыми, как протоплазма крапивы, начинает открываться наблюдателю; и сравнение такой протоплазмы с телом, обладающим внутренней циркуляцией, которое было предложено выдающимся физиологом, теряет свой поразительный характер. Токи, подобные тем, что наблюдаются в волосках крапивы, были обнаружены у огромного множества самых разных растений, и авторитетные ученые предположили, что они, вероятно, встречаются в той или иной степени совершенства во всех молодых растительных клетках. Если это так, то удивительная полуденная тишина тропического леса, в конечном счете, объясняется лишь тупостью нашего слуха; и если бы наши уши могли уловить ропот этих крошечных водоворотов, кружащихся в бесчисленных мириадах живых клеток, составляющих каждое дерево, мы были бы оглушены, как ревом большого города.

Среди низших растений скорее правилом, чем исключением, является то, что сократимость проявляется еще более открыто в некоторые периоды их существования. Протоплазма водорослей и грибов при многих обстоятельствах частично или полностью освобождается от своей древесной оболочки и демонстрирует движения всей своей массы или приводится в движение сократимостью одного или нескольких волосовидных выростов своего тела, которые называются вибрирующими ресничками. И насколько условия проявления явлений сократимости были изучены до сих пор, они одинаковы как для растения, так и для животного. Тепло и электрические разряды влияют на тех и других, причем одинаковым образом, хотя, возможно, и в разной степени. Я отнюдь не намерен предполагать, что нет никакой разницы в способностях между низшим растением и высшим, или между растениями и животными. Но различие между силами низшего растения или животного и силами высшего является различием в степени, а не в роде, и зависит, как давно и верно отметил Мильн-Эдвардс, от того, в какой степени принцип разделения труда осуществляется в живой экономике. В низшем организме все части способны выполнять все функции, и одна и та же часть протоплазмы может последовательно принимать на себя функцию аппарата питания, движения или размножения. В высшем же, напротив, большое количество частей объединяется для выполнения каждой функции, причем каждая часть выполняет свою долю работы с большой точностью и эффективностью, но бесполезна для любой другой цели.