«Письма и социальные цели»

Мы не можем переоценить наш долг перед Прошлым, но момент обладает высшим правом. Прошлое для нас; но единственное условие, на котором оно может стать нашим, — это его подчинение Настоящему. Только изобретатель знает, как заимствовать, и каждый человек есть или должен быть изобретателем. Мы не должны вмешиваться в органическое движение души. Несомненно, что мысль имеет свое собственное движение, и намеки, которые вспыхивают от нее, слова, случайно подслушанные свободным умом, заслуживают доверия и плодотворны, когда им следуют, а не извращают их в низких и эгоистичных целях. Эта огромная память — лишь сырой материал. Божественный дар — это всегда мгновенная жизнь, которая принимает, использует и творит, и может вполне похоронить старое во всемогуществе, с которым Природа разлагает весь свой урожай для перекомпоновки.

ПРОГРЕСС КУЛЬТУРЫ.

РЕЧЬ, ПРОЧИТАННАЯ ПЕРЕД ОБЩЕСТВОМ Φ Β Κ В КЕМБРИДЖЕ, 18 ИЮЛЯ 1867 ГОДА.

МЫ встречаемся сегодня под счастливыми предзнаменованиями для нашего древнего общества, для содружества литературы, для страны и для человечества. Нет такого доброго гражданина, который не разделял бы удивительное процветание Федерального Союза. Сердце все еще бьется в унисон с общественным пульсом радости от того, что страна выдержала суровое испытание, угрожавшее ее существованию, и трепещет от огромного притока сил, который она черпает из этого доказательства. Шторм, которому противостояли, — это венец чести и залог силы для корабля. Мы можем быть вполне довольны нашим прекрасным наследством. Было ли когда-нибудь такое совпадение преимуществ во времени и месте, как в Америке сегодня? — слияние рас и религий; голодный крик о людях, который поднимается с широкого континента; ответная легкость иммиграции, позволяющая каждому страннику выбирать свой климат и правительство. Люди приходят сюда целыми народами. Наука превосходит старые чудеса мифологии, летая с ними над морем и посылая их сообщения под ним. Они приходят из переполненных, устаревших королевств к легкому участию в наших простых формах. Земля без цены предлагается поселенцу, дешевое образование — его детям. Темперамент нашего народа наслаждается этим вихрем жизни. Кто хотел бы жить в каменном веке, или в бронзовом, или в железном, или в свайном? Кто не предпочитает век стали, золота, угля, нефти, хлопка, пара, электричества и спектроскопа?

«Prisca juvent alios, ego me nunc denique natum Gratulor».

Вся эта деятельность добавила ценности жизни и расширила горизонты интеллекта. Я не скажу, что американские институты дали новое расширение нашему представлению о завершенном человеке, но они добавили важные черты к этому наброску.

Обратите внимание на выраженное этическое качество инноваций, к которым призывают или которые принимают. Новое требование женщины на политический статус само по себе является почетным свидетельством цивилизации, которая дала ей гражданский статус, новый в истории. Теперь, когда благодаря возросшей гуманности закона она контролирует свою собственность, она неизбежно делает следующий шаг к своей доле во власти. Война дала нам отмену рабства, успех Санитарной комиссии и Бюро по делам вольноотпущенников. Добавьте к этому новые горизонты социальной науки; отмену смертной казни и тюремного заключения за долги; улучшение тюрем; усилия по подавлению пьянства; поиск справедливых правил, касающихся труда; кооперативные общества; страхование жизни и здоровья; лигу свободной торговли; улучшенные богадельни; расширенный масштаб благотворительности для облегчения местного голода, или сожженных городов, или страдающих греков; зарождающуюся серию международных конгрессов — все это, можно сказать, в высокой степени революционно — учит нации брать управление в свои руки и заменять королей.

Дух новый. Тихая революция подталкивала шаг за шагом всю эту деятельность. Множество напыщенных самомнений лопнуло. Хвастун прижат к стене. К своему изумлению, он обнаружил, что эта страна и этот век принадлежат к самым либеральным убеждениям; что день правления презрением и насмешками прошел; что здравый смысл теперь у власти, и что он опирается на огромный электорат интеллектуального труда, и, что еще лучше, на все менее тусклые восприятия самых возвышенных законов. Людей теперь удивляет то, что акты доброты, простой вежливости и христианского милосердия предлагаются государственными деятелями и исполняются мировыми судьями — полицейскими и констеблями. Франт не в силах игнорировать патриота на улице; более того, он лежит у его ног в бюллетене клуба.

Заметьте также огромные ресурсы государственного деятеля, социалиста, ученого в наш век. Когда классы раздражены друг против друга, мир во всем мире всегда сохраняется путем взятия новой ноты. Мгновенно единицы разделяются и формируются в новом порядке, и те, кто был противниками, теперь стоят бок о бок. В этой стране колоссальный объем работы, который должен быть выполнен, либо привел к новому разделению труда, либо создал новые профессии. Подумайте в это время, какое разнообразие проблем, предприятий общественных и частных, какой гений науки, какой — администрации, какой — практического мастерства, какие мастера, каждый в своей провинции, железная дорога, телеграф, шахты, внутренние и морские исследования, новые и мощные филантропии, а также сельское хозяйство, внешняя торговля и внутренняя торговля (чьи обороты в этой стране так же обширны, как и внешние), мануфактуры, сами изобретения, все в национальном масштабе тоже, вызвали к жизни! — все это подразумевает появление одаренных людей, быстрое добавление к нашему обществу класса истинных дворян, которыми обогащается самоуважение каждого города и штата.

Возьмем в качестве примера безграничную свободу здесь, в Массачусетсе. Людей во всех странах сжигали и побивали камнями за высказывания, которые являются общими местами за всеми нашими столами для завтрака. Каждый, кто был в Италии двадцать пять лет назад, вспомнит осторожность, с которой его хозяин или гость в любом доме оглядывался вокруг, если затрагивалась политическая тема. Здесь язык свободен, и рука; и свобода действий доходит до края, если не переходит край, лицензии.

Контролирующим влиянием времени стало широкое и успешное изучение Естествознания. Штеффенс сказал: «Религиозные мнения людей покоятся на их взглядах на природу». В нынешнем столетии были сделаны большие шаги. Геология, астрономия, химия, оптика дали грандиозные результаты. Корреляция сил и поляризация света привели нас к возвышенным обобщениям — повлияли на воображающую расу, как поэтические вдохновения. Нас научили привычно ступать по головокружительным высотам мысли и приучать себя к смелым догадкам. Узкий сектант не может читать астрономию безнаказанно. Вероучения его церкви съеживаются, как сухие листья у дверей обсерватории, и новый и здоровый воздух регенерирует человеческий ум и придает симпатическое расширение его изобретениям и методу. Тот космический западный ветер, который, как говорят нам метеорологи, составляет, благодаря вращению земного шара, верхнее течение, один достаточно широк, чтобы нести в каждый город и пригород — в дом фермера, лачугу шахтера и лодку рыбака — вдохновение этой новой надежды человечества. Теперь, если кто-то скажет, что с нас хватит этих хвастливых перечислений, тогда я скажу: Счастлива та земля, в которой блага, подобные этим, стали банальными и обыденными.

Мы признаем, что в Америке все выглядит новым и недавним. Наши города все еще грубы — временные пристанища эмигрантов — и вся архитектура напоминает палатку по сравнению с монументальной солидностью средневековых и первобытных памятников в Европе и Азии. Но геология стерла эти различия. Геология, наука сорока или пятидесяти лет, произвела эффект, придав налет новизны и грибной скорости всей истории. Старейшие империи — то, что мы называли почтенной древностью, — теперь, когда у нас есть истинные меры длительности, выглядят как творения вчерашнего дня. Еще слишком рано делать здравые выводы. Старые шесть тысяч лет хронологии становятся кухонными часами — не более мерой времени, чем песочные часы или яйцеварка, — с тех пор как в поле зрения попала длительность геологических периодов. Геология сама по себе — это только химия с добавлением элемента времени; и скалы Наханта или дамбы Белых гор показывают, что мир — это кристалл, а почва долин и равнин — постоянное разложение и перекомпоновка. Ничто не старо, кроме ума.

Но я нахожу не только это равенство между новыми и старыми странами, как видится глазом науки, но также определенную эквивалентность эпох истории; и как ребенок в своих игрушках непрерывно работает над проблемами естественной философии — работает так же усердно и успешно, как Ньютон, — так было бы невежеством не видеть, что каждая нация и период внесли свою полную лепту в результат существующей цивилизации. Мы все согласны с тем, что у нас нет на данный момент лучших людей, чем герои Плутарха. Мир всегда равен самому себе. Мы не можем позволить себе отказаться от Гомера, ни Эсхила, ни Платона, ни Аристотеля, ни Архимеда. Позже каждая европейская нация после распада Римской империи имела свою романтическую эру, и произведения этой эры в каждой из них поднялись примерно на ту же высоту. Возьмем для примера в литературе «Роман об Артуре» в Британии или в противоположной провинции Бретань; «Песнь о Роланде» во Франции; «Хронику Сида» в Испании; «Песнь о Нибелунгах» в Германии; скандинавские саги в Скандинавии; и, могу добавить, «Тысячу и одну ночь» на африканском побережье. Но если эти произведения все еще выживают и множатся, что мы скажем об именах более далеких или скрытых из-за их превосходства над современниками — именах людей, оставивших наследие, которое подтверждает высоту гения в их различных направлениях, не превзойденную с тех пор, и которую люди, соразмерно своей мудрости, все еще лелеют, — таких как Зороастр, Конфуций и великие священные писания, лишь недавно известные западным народам, индийские Веды, Законы Ману, Пураны, поэмы Махабхарата и Рамаяна?

В современной Европе Средние века называли Темными веками. Кто осмелится назвать их так сейчас? Они видятся как ноги, на которых мы ходим, глаза, которыми мы видим. Один из наших триумфов — их восстановление. Их Данте и Альфред, и Уиклиф, и Абеляр, и Бэкон; их Великая хартия вольностей, десятичные числа, морской компас, порох, стекло, бумага и часы; химия, алгебра, астрономия; их готическая архитектура, их живопись — являются восторгом и обучением наших. Шестьсот лет назад Роджер Бэкон объяснил прецессию равноденствий и необходимость реформы календаря; заглядывая за многие горизонты, вплоть до Ливерпуля и Нью-Йорка, он объявил, что можно построить машины, которые будут водить корабли быстрее, чем целая галера гребцов, и им не нужно будет ничего, кроме лоцмана для управления; экипажи, движущиеся с невероятной скоростью без помощи животных; и машины, чтобы летать в воздухе, как птицы. Даже расы, которые мы все еще называем дикими или полудикими и которые сохраняют свои искусства благодаря незапамятным традициям, оправдывают свои способности мастерством, с которым они делают свои ткани из ямса, трубки, луки, лодки и резные боевые дубинки. Военная проа малайцев в японских водах поразила коммодора Перри своим близким сходством с яхтой «Америка».

Как мы находим, таким образом, определенную эквивалентность в эпохах, так существует и равнозначность индивидуального гения нации, которую он представляет. Любопытный факт, что определенная огромность культуры делает человека невидимым для современников. Всегда трудно превзойти свою публику. Если они довольствуются дешевым исполнением, вы нелегко придете к лучшему. Если они знают, что хорошо, и требуют этого, вы будете стремиться и гореть, пока не достигнете этого. Но время от времени в истории рождаются люди, опережающие свой век. Основатели наций, мудрецы и изобретатели, которые сияют впоследствии как их боги, вероятно, были мучениками в свое время. Все трансцендентные писатели и художники мира — сомнительно, кто они были, — они так быстро возносятся в мифологию — Гомер, Ману, Вьяса, Дедал, Гермес, Зороастр, даже Сведенборг и Шекспир. Ранние имена слишком типичны — Гомер, или «слепой»; Ману, или «человек»; Вьяса, «составитель»; Дедал, «хитроумный»; Гермес, «толкователь»; и так далее. Вероятно, люди были настолько велики, настолько самодостаточны, что признание их другими не было им необходимо. И каждый слышал замечание (слишком часто, боюсь, вежливо сделанное), что философ был выше своей аудитории. Думаю, я видел двух или трех великих людей, которые по этой причине не имели никакого значения среди ученых.

Но Юпитер в своих резервах. Истину, надежду любого времени всегда нужно искать в меньшинствах. Микеланджело был совестью Италии. Мы становимся свободными с его именем и находим его теперь декоративным; но в его собственные дни друзей у него было мало; и вам нужно было бы охотиться за ним в конвентикле с методистами той эпохи, а именно: Савонаролой, Витторией Колонной, Контарини, Поулом, Оккино — высшими душами, религиозными людьми того дня, притянутыми друг к другу и находящимися под некоторым облаком для остального мира — реформаторами, радикалами того часа, сплотившимися против коррупции Рима и такими же одинокими и ненавидимыми, как Данте до них.

Я нахожу отдельный ум равнозначным множеству умов, скажем, нации умов, как капля воды уравновешивает море; и в этом свете проблема культуры приобретает удивительный интерес. Культура подразумевает все, что дает уму владение собственными силами; как языки — критику, телескоп — астроному. Культура меняет политический статус индивида. Она поднимает соперничающее королевство в монархии. Это король против короля. Это всегда романтика истории во всех династиях — соприсутствие революционной силы в интеллекте. Она создает личную независимость, на которую монарх не может смотреть свысока и которой он часто должен уступать. Если человек знает законы природы лучше других людей, его нация не может обойтись без него; или если он знает силу чисел, секрет геометрии, алгебры, на которых покоятся вычисления астрономии, навигации, машиностроения. Если он может беседовать лучше любого другого, он правит умами людей, куда бы он ни пошел; если у него есть воображение, он опьяняет людей. Если у него есть остроумие, он смягчает деспотизм эпиграммами: песня, сатира, фраза сыграли свою роль в великих событиях. Красноречие сто раз по желанию склоняло чашу весов войны и мира. История Греции в одно время сводится к двум лицам — Филиппу, или преемнику Филиппа, с одной стороны, и Демосфену, частному гражданину, с другой. Если у него есть военный гений, как у Велизария, или административные способности, как у Чатема или Бисмарка, он — король королей. Если теолог с глубокими убеждениями и сильным пониманием увлекает за собой свою страну, как Лютер, государство становится лютеранским, вопреки Императору, как Томас Бекет одолел английского Генриха. Остроумие имеет великую хартию. Папы, короли и Советы Десяти очень резки со своей цензурой и инквизициями, но это для тупых людей. Какой-нибудь Данте или Анджело, Рабле, Хафиз, Сервантес, Эразм, Беранже, Беттина фон Арним или любой подлинный остроумец старого неподражаемого класса всегда допускаются. Короли чувствуют, что это то, что они сами представляют; это не красноплаточный, краснорубашечный бунтарь, а лояльность, королевская власть. Это реальная королевская власть, а их собственная — только титульная. Даже манеры — это отличие, которое, как мы иногда видим, не может быть подавлено рангом или официальной властью, или даже другими выдающимися талантами, поскольку они тоже происходят из определенного глубокого врожденного восприятия того, что подобает и что справедливо.

Слишком очевидно, что культурный рабочий стоит многих необученных рабочих; что научный инженер с инструментами и паром стоит многих сотен людей, многих тысяч; что Архимед или Наполеон стоят для труда тысячи тысяч; и что в каждой мудрой и гениальной душе мы имеем Англию, Грецию, Италию, идущих рядом, и можем обойтись без популяций чернорабочих.

Литературная история и вся история — это запись силы меньшинств и меньшинств из одного человека. Каждая книга написана с постоянной тайной отсылкой к немногим умным людям, существование которых в миллионах верит писатель. Художник всегда держит в поле зрения мастеров, хотя и делает вид, что презирает их. Микеланджело думает о Да Винчи, а Рафаэль думает о Микеланджело. Теннисон отдал бы свою славу за вердикт в его пользу от Вордсворта. Агассис, Оуэн и Хаксли делают вид, что обращаются к американскому и английскому народу, но на самом деле пишут друг другу. Эверетт мечтал об Уэбстере. Маккей, судостроитель, думает о Джордже Стирсе; а Стирс — о Пуке, военно-морском конструкторе. Имена мастеров во главе каждого отдела науки, искусства или функции часто мало известны миру, но всегда известны адептам; как Роберт Браун в ботанике и Гаусс в математике. Часто мастер — скрытый человек, но не для истинного студента; невидимый для всех остальных, блистательный для него. Вся его собственная работа и культура формируют глаз, чтобы видеть мастера. В политике отметьте важность меньшинств из одного человека, как Фокион, Катон, Лафайет, Араго. Важность одного человека, обладающего истиной, для наций, которые ею не обладают, заключается в том, что сила подчиняется реальности, а не видимости; согласно качеству, а не количеству. Насколько больше люди, чем нации! мудрые и добрые души, стоики в Греции и Риме, Сократ в Афинах, святые в Иудее, Альфред король, Шекспир поэт, Ньютон философ, воспринимающий и повинующийся истине, — чем глупые и чувственные миллионы вокруг них! так что, где бы ни появился истинный человек, все, что обычно считается великим, уменьшается; он — единственное великое событие, и легко возвести его в мифологического персонажа.

Затем следующий шаг в серии — эквивалентность души природе. Я сказал, что одним из отличий нашего века стала преданность культурных людей естественным наукам. Блага, извлеченные отсюда для искусств и цивилизации, значительны и огромны. Они ощущаются в навигации, сельском хозяйстве, мануфактурах, астрономии, горном деле и на войне. Но превыше всех их полезностей я должен считать их главную ценность метафизической. Главная ценность — не полезные силы, которые он получил, а то, каким испытанием это стало для ученого. Он обратился к этой неизмеримой природе и получил ясные ответы. Он понял то, что прочитал. Он нашел согласие с самим собой. Это заново научило его размаху человеческого ума и тому, что он — гражданин вселенной.

Первое качество, которое мы знаем в материи, — это центральность, — мы называем ее гравитацией, — которая удерживает вселенную вместе, которая остается чистой и неразрушимой в каждой пылинке, как в массах и планетах, и от каждого атома излучает безграничное влияние. Этой материальной сущности отвечает Истина в интеллектуальном мире — Истина, чей центр везде, а окружность нигде, чье существование мы не можем не вообразить, — здравие и здоровье вещей, против которых нельзя нанести удар, чтобы он не отскочил на нападающего, — Истина, на чьей стороне мы всегда искренне находимся. И первая мера ума — это его центральность, его способность к истине и его приверженность ей.

Когда корреляция наук была объявлена Эрстедом и его коллегами, это не было сюрпризом; мы оказались уже подготовленными к этому. Изложенный факт соответствовал предзнаменованиям или прорицаниям человеческого ума. Таким образом, если бы мы проанализировали открытие Ньютона, мы бы сказали, что если бы оно не было предвосхищено им, оно не было бы найдено. Нам говорят, что при подведении итогов своих книг, после того как французы измерили на земле градус меридиана, когда он увидел, что его теоретические результаты приближаются к этому эмпирическому, его рука дрожала, цифры танцевали, и он был так взволнован, что был вынужден позвать ассистента, чтобы закончить вычисления. Почему взволнован? — но потому, что, когда он увидел в падении яблока на землю падение земли к солнцу, солнца и всех солнц к центру, это восприятие сопровождалось спазмом восторга, с которым интеллект приветствует факт еще более огромный, факт действительно универсальный, — удерживающий в интеллекте, как в материи, в морали, как в интеллекте, — что атом притягивается к атому по всей природе, и истина к истине по всему духу? Его закон был лишь частностью более универсального закона центральности. Каждый закон в природе, как гравитация, центростремительность, отталкивание, полярность, волнообразность, имеет аналог в интеллекте. Законы вверху — сестры законов внизу. Будем ли мы изучать математику сферы и не изучать также ее причинную сущность? Природа — это басня, чья мораль сияет сквозь нее. Нет пользы в Копернике, если надежная периодичность солнечной системы не показывает своего равного совершенства в ментальной сфере — периодичность, компенсаторные ошибки, грандиозные реакции. Я никогда не поверю, что центробежность и центростремительность уравновешиваются, если ум не нагревается и не улучшается, так же как поверхность и почва земного шара.

На эту силу, это всерастворяющее единство, возлагается акцент неба и земли. Природа груба, только если эта душа не оживляет ее; Природа всегда следствие, ум — текучая причина. Природа, мы находим, всегда такова, какова наша чувствительность; она враждебна невежеству; — пластична, прозрачна, восхитительна для знания. Ум несет закон; история — это медленное и атомарное развертывание. Все вещи допускают этот расширенный смысл, и вселенная в конце концов лишь пророческая, или, скажем, симптоматическая, более обширных интерпретаций и результатов. Природа — огромная система, но в массе и в частице удивительно доступная для самого скромного нужды маленького существа, которое ходит по земле! Неизмеримость Природы не более поразительна, чем его сила собрать все ее всемогущество в управляемый стержень или клин, доводя его до точки волоска для глаза и руки философа.

Здесь простирается вне поля зрения, даже вне концепции, эта огромная Природа, пугающая, сбивающая с толку, но вся проницаемая, вся самоподобная — неразрывное единство — и ум человека — ключ ко всему. Он обнаруживает, что вселенная, как сказал Ньютон, «была создана одним броском»; масса подобна атому — та же химия, гравитация и условия. Астероиды — это осколки старой звезды, а метеоритный камень — осколок астероида. Как язык находится в алфавите, так и вся Природа — игра всех ее законов — в одном атоме. Хороший ум находит закон из одного наблюдения — закон, и его ограничения, и его соответствия — как фермер находит свой скот по следу. «Определите солнце, и вы определите планеты, и наоборот».

В то время как ее сила предлагается его руке, ее законы — его науке, не менее ее красота говорит его вкусу, воображению и чувству. Природа целительна, облагораживающа, возвышающа. Как хитро она скрывает каждую морщинку своей невообразимой древности под розами, фиалками и утренней росой! Каждый дюйм гор изрезан невообразимыми конвульсиями, но новый день пурпурен от цветения юности и любви. Посмотрите в июльскую ночь и увидите широкий пояс серебряного пламени, который вспыхивает на половине неба, свежий и нежный, как костры луговых мотыльков. И все же силы чисел не могут вычислить его огромный возраст — длящийся как пространство и время — покоящийся во времени и пространстве. И время и пространство — что они такое? Наши первые проблемы, над которыми мы размышляем всю жизнь и оставляем там, где нашли; чья убегающая необъятность, как верили древние греки, изумляла самих богов; чьих головокружительных просторов все миры Бога — лишь точка на полях; невозможно отрицать, невозможно поверить. И все же моральный элемент в человеке уравновешивает эту ужасающую необъятность и лишает ее страха. Самый высокий полет, к которому поднялась муза Горация, был в той триаде строк, в которых он описал души, способные спокойно противостоять возвышенности природы:—

"Hunc solem, et stellas, et decedentia certis

Tempora momentis, sunt qui formidine nulla

Imbuti spectant."

Возвышенная точка опыта — это ценность достаточного человека. Возведите эту ценность в куб встречей двух таких — двух или более таких — которые понимают и поддерживают друг друга, и вы получите организованную победу. В любое время нужно лишь одновременное появление нескольких превосходных и привлекательных людей, чтобы придать новый и благородный поворот общественному уму.

Благодетели, которых мы указали, были исключительными людьми и великими, потому что исключительными. Вопрос, который нынешний век ставит с возрастающим акцентом день за днем, заключается в том, можно ли передать высокие качества, которые отличали их? Поэт Вордсворт спросил: «Что есть один, почему не могут быть миллионы?» Почему нет? Знание существует для того, чтобы его передавать. Любопытство подстерегает каждый секрет. Пытливость ребенка, желающего услышать, бежит навстречу стремлению родителя объяснить. Воздух не устремляется заполнить вакуум с такой скоростью, как ум — уловить ожидаемый факт. Каждый художник был сначала любителем. Ухо перерастает язык, оно раньше созревает и становится совершенным; но язык всегда учится говорить то, чему научило его ухо, и рука подчиняется тому же уроку.

В поклонении, которое люди воздают великому человеку, нет ничего, кроме унижения; это симпатия, любовь к тем же вещам, усилие достичь их — выражение их надежды на то, чем они станут, когда препятствия их неправильного формирования и неправильного воспитания будут устранены. Великие люди не обеднят, а обогатят нас. Великие люди — век живет их кредитом; но все остальные, когда их провода продолжены, а не перерезаны, могут совершать такие же значительные дела и в новых частях природы. «Ни один ангел в своем сердце не признает никого выше себя, кроме одного Господа». Нет человека, присутствующего здесь, которому предзнаменования, которые должны удивить, не предсказали бы его будущее, не раскрыли бы его прошлое. Сны ночи дополняют своими прорицаниями несовершенные эксперименты дня. Каждый просящий инстинкт — лишь намек на грядущий факт, как воздух и вода, которые невидимо висят вокруг нас, спешат стать твердыми в дубе и животном. Но обращение к высоким источникам редко. В нашем повседневном общении мы идем с толпой, отдаемся низким страхам и надеждам, становимся жертвами наших собственных искусств и инструментов и перестаем прибегать к Божественному оракулу. Только в сне души мы помогаем себе столькими изобретательными костылями и механизмами. Какая польза от телеграфов? Что от газет? Чтобы знать в каждом социальном кризисе, что чувствуют люди в Канзасе, в Калифорнии, мудрый человек не ждет почты, не читает телеграмм. Он спрашивает свое собственное сердце. Если они сделаны так же, как он, если они дышат тем же воздухом, едят ту же пшеницу, имеют жен и детей, он знает, что их радость или негодование поднимаются до той же точки, что и его собственная. Неприкосновенная душа находится в постоянной телеграфной связи с Источником событий, имеет более раннюю информацию, частную депешу, которая избавляет его от ужаса, давящего на остальное сообщество.

Основа культуры, как и характера, в конечном счете — моральное чувство. Это источник силы, сохраняет свою вечную новизну, извлекает свою собственную ренту из каждой новизны в науке. Наука исправляет старые вероучения; сметает с каждым новым восприятием наши детские катехизисы; и делает необходимой веру, соразмерную более грандиозным орбитам и универсальным законам, которые она раскрывает. И все же это не удивляет моральное чувство. Оно было старше и ожидало с нетерпением этих более широких озарений.

Привязанности — это крылья, с помощью которых интеллект запускается в пустоту и переносится через нее. Великая любовь — изобретатель и расширитель замерзших сил, перьев, примороженных к нашим бокам. Убеждением Платона, Ван Гельмонта, Паскаля, Сведенборга было то, что благочестие — необходимое условие науки, что великие мысли приходят из сердца. Случается иногда, что поэты не верят своей собственной поэзии; они настолько меньше поэты. Но великие люди искренни. Великие люди — это те, кто видит, что духовная сила сильнее любой материальной, что мысли правят миром. Нет надежды настолько яркой, чтобы не быть началом своего собственного исполнения. Каждое обобщение показывает путь к большему. Люди говорят: Ах! если бы человек мог передать свой талант, а не свое исполнение, какие горы гиней были бы заплачены! Да, но в мере своей абсолютной правдивости он передает его. Когда он не играет роль, не хочет блистать, когда он говорит с людьми с безудержной откровенностью, которую дети используют друг с другом, он сообщает себя, а не свое тщеславие. Всякая энергия заразительна, и когда мы видим творение, мы также начинаем творить. Глубина характера, высота гения могут найти питание только в этой почве. Чудеса гения всегда покоятся на глубоких убеждениях, которые отказываются быть проанализированными. Энтузиазм — это прыгающая молния, которую нельзя измерить лошадиными силами рассудка. Надежда никогда не расправляет свои золотые крылья, кроме как над бездонными морями. Тот же закон действует для интеллекта, как и для воли. Когда воля абсолютно подчинена моральному чувству, это добродетель; когда остроумие подчинено интеллектуальной истине, это гений. Талант ради таланта — это безделушка и шоу. Талант, работающий с радостью в деле универсальной истины, поднимает обладателя к новой силе как благодетеля. Я хорошо знаю, к какому собранию образованных, размышляющих, успешных и влиятельных лиц я обращаюсь. Ваша роль — тех, кто получил много. Это старая легенда о справедливых людях, Noblesse oblige; или, высшие преимущества обязывают вас к большей щедрости. Теперь я полагаю, что в этом экономном мире, где каждая капля и каждая крошка бережется, трансцендентные силы ума не предназначались для неправильного использования. Божественная Природа осуществляет свое управление через добрых людей. Здесь вы посажены, ученые и идеалисты, как в варварский век; среди безумия, чтобы успокоить и направлять его; среди глупцов и слепых, чтобы видеть, что делается правильно; среди жестоких собственников, чтобы проверить корыстный интерес, совершенно слепой и совершенно глухой, соображениями гуманности к рабочему и к его ребенку; среди сердитых политиков, раздувающихся от самомнения, преданных партиям, преданных клиентам, вы должны сделать действительными великие соображения справедливости и здравого смысла; при плохих правительствах, навязать им, своей настойчивостью, хорошие законы. Вокруг этой непоколебимой настойчивости вашей государственные деятели, законодательные органы должны вращаться, отрицая вас, но не менее вынужденные подчиняться.

Мы хотим претворить идеальные правила в практику, предложить свободу вместо цепей и посмотреть, не раскроет ли свобода свои надлежащие сдержки; веря, что свободная пресса окажется безопаснее цензуры; установить свободную торговлю и верить, что она не обанкротит нас; всеобщее избирательное право, веря, что оно не приведет нас к толпам или обратно к королям. Я верю, что сдержки так же верны, как и пружины. Именно благодаря этому люди велики и имеют великих союзников. И кто эти союзники? Грубая оппозиция, апатия, клевета — даже они. Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать. Великое сердце не будет жаловаться на препятствия, которые делают успех трудным, не больше, чем на железные стены пушки, которые мешают выстрелу рассеиваться. Она была окружена железной трубой с этой целью, чтобы придать ему непреодолимую силу в одном направлении. Напряженная душа ненавидит дешевые успехи. Именно пыл нападающего создает энергию защитника. Великие не нежны к тому, чтобы быть в безвестности, презираемыми, оскорбляемыми. Такие чувствуют себя только в неблагоприятной судьбе. Сильные люди приветствуют войну, бурю, тяжелые времена, которые ищут, пока не найдут сопротивление и дно. Они желают, как сказал Пиндар, «ступать по полам ада с необходимостями, твердыми, как железо». Периодичность, реакция — законы ума, как и материи. Плохие короли и правители помогают нам, если только они достаточно плохи. В Англии именно законы об охоте разозлили фермеров, чтобы провести Билль о реформе. Именно то, что мы называем плантационными манерами, привело мирную, прощающую Новую Англию к эмансипации без фраз. В Восстании кто были нашими лучшими союзниками? Всегда враг. Сообщество ученых не знает своей собственной силы и обескураживает друг друга, терпя политическую низость в своих членах. Теперь никто не сомневается в силе манер или в том, что везде, где существует высшее общество, оно вполне способно исключить претендентов. Незваный гость чувствует себя некомфортно и быстро уходит в свою банду. Нашим несчастьем было то, что политика Америки часто была аморальной. Это имело худший эффект на характер. Мы — самодовольный, прощающий народ, полагающийся, возможно, на чувство силы. Но не легкой добродетелью, когда дело касается общества, достигаются героические результаты. Мы позволили нашим молодым людям амбиций играть в игру политики и принимать аморальную сторону без потери касты — приходить и уходить без упрека. Но такой вид свободной ассоциации не оставляет человека хозяином самому себе. Он не может переходить от добра к злу по своему желанию, а затем обратно к добру. В Сведенборге есть текст, который рассказывает в образе простую правду. Он видел в видении ангелов и дьяволов; но эти две компании стояли не лицом к лицу и рука об руку, а нога к ноге — эти перпендикулярно вверх, а те перпендикулярно вниз.

Братья, я черпаю новую надежду из атмосферы, которой мы дышим сегодня, из здорового настроения американского народа и из заявленных целей и тенденций образованного класса. Век имеет новые убеждения. Мы знаем, что в определенные исторические периоды были времена отрицания — упадок мысли и, как следствие, национальный упадок; что во Франции в одно время было почти отречение от морального чувства в том, что называется, по отличию, обществом, — ни одного верующего внутри Церкви и почти ни одного теиста вне ее. В Англии подобная духовная болезнь поразила высший класс во времена Карла II и вплоть до правления Георгов. Но почетно отличает образованный класс здесь то, что они верят в помощь, которую сердце дает интеллекту, и черпают величие из его вдохновений. И когда я говорю «образованный класс», я знаю, какую благодатную широту имеет это слово — новое в мире — достигающее миллионов вместо сотен. И более того, когда я смотрю вокруг себя и рассматриваю здоровый материал, из которого состоит культурный класс здесь, — какое высокое личное достоинство, какая любовь к людям, какая надежда соединены с богатой информацией и практической силой, и что наиболее выдающиеся гением и культурой находятся в этом классе благодетелей, — я не могу не доверять этому великому рыцарству добродетели или сомневаться, что интересы науки, литературы, политики и человечества в безопасности. Я думаю, их руки достаточно сильны, чтобы поддержать Республику. Я читаю обещание лучших времен и более великих людей.

ПЕРСИДСКАЯ ПОЭЗИЯ.

БАРОНУ фон Хаммер-Пургшталю, который умер в Вене в 1856 году, мы обязаны нашими лучшими знаниями о персах. Он перевел на немецкий язык, помимо «Дивана» Хафиза, образцы двухсот поэтов, которые писали в течение периода в пять с половиной столетий, с 1050 по 1600 год н.э. Семь мастеров персидского Парнаса — Фирдоуси, Энвери, Низами, Джеляледдин, Саади, Хафиз и Джами — перестали быть пустыми именами; и другие, такие как Феридеддин Аттар и Омар Хайям, обещают подняться в западной оценке. То, ради чего главным образом существуют книги, передается в этих богатых отрывках. Многие качества идут на создание хорошего телескопа — такие как широта поля, легкость обзора меридиана, ахроматическая чистота линз и так далее, — но одна выдающаяся ценность — это проникающая в пространство сила; и есть много достоинств в книгах, — но существенная ценность — это добавление знаний к нашему запасу путем записи новых фактов и, что лучше, путем записи интуиций, которые распределяют факты и являются формулами, заменяющими все истории.

Восточная жизнь и общество, особенно в южных нациях, стоят в резком контрасте с многообразными деталями, светской стабильностью и огромным средним уровнем комфорта западных наций. Жизнь на Востоке свирепа, коротка, опасна и в крайностях. Ее элементы немногочисленны и просты, не демонстрируя широкого диапазона и волнообразности европейского существования, но быстро достигая лучшего и худшего. Богатые питаются фруктами и дичью, бедные — коркой арбуза. Все или ничего — гений восточной жизни. Милость Султана или его неудовольствие — вопрос Судьбы. Война предпринимается из-за эпиграммы или двустишия, как в Европе из-за герцогства. Плодородное солнце и внезапное и обильное изобилие, которое порождает его тепло, делают существование легким. С другой стороны, пустыня, симум, мираж, лев и чума угрожают ему, и жизнь висит на случайности бурдюка воды больше или меньше. Сама география старой Персии показывала эти контрасты. «Империя моего отца, — сказал Кир Ксенофонту, — настолько велика, что люди погибают от холода на одном конце, в то время как они задыхаются от жары на другом». Темперамент народа согласуется с этой жизнью в крайностях. Религия и поэзия — вся их цивилизация. Религия учит неумолимой Судьбе. Она различает только два дня в истории каждого человека — день его рождения, называемый Днем Жребия, и День Суда. Мужество и абсолютное подчинение тому, что ему назначено, — его добродетели.

Благосклонность климата, делающая существование легким и поощряющая жизнь на открытом воздухе, позволяет восточным нациям иметь высокоинтеллектуальную организацию — оставляя в стороне, в настоящее время, гений индусов (более восточных во всех смыслах), которых ни один народ не превзошел в грандиозности их этического утверждения. Персы и арабы, имея много досуга и мало книг, изысканно чувствительны к удовольствиям поэзии. Лэйард привел некоторые детали эффекта, который импровизаторы производили на детей пустыни. «Когда бард импровизировал любовную песенку, возбуждение молодого вождя было почти вне контроля. Другие бедуины были едва ли менее тронуты этими грубыми мерами, которые имеют тот же эффект на дикие племена персидских гор. Такие стихи, распеваемые их поэтами-самоучками или девушками их лагеря, будут гнать воинов в бой, бесстрашных перед смертью, или окажутся достаточной наградой по их возвращении из опасностей набега или битвы. Возбуждение, которое они производят, превышает возбуждение от винограда. Тот, кто хочет понять влияние гомеровских баллад в героические века, должен стать свидетелем эффекта, который подобные композиции оказывают на диких кочевников Востока». В другом месте он добавляет: «Поэзия и цветы — это вино и спиртные напитки араба; двустишие равно бутылке, а роза — порции, без злого эффекта ни того, ни другого».

Персидская поэзия опирается на мифологию, немногие легенды которой связаны с еврейской историей и более ранними преданиями Пятикнижия. Главная фигура в аллюзиях восточной поэзии — Соломон. У Соломона было три талисмана: во-первых, перстень-печатка, с помощью которого он повелевал духами и на камне которого было выгравировано имя Бога; во-вторых, зеркало, в котором он видел тайны своих врагов и причины всех вещей; в-третьих, восточный ветер, который был его конем. Его советником был Симург, царь птиц, всеведущая птица, жившая с самого начала мира и ныне обитающая в одиночестве на высочайшей вершине горы Каф. Ни один птицелов не поймал ее, и никто из ныне живущих ее не видел. От нее Соломон научился языку птиц, так что он слышал тайны всякий раз, когда заходил в свои сады. Когда Соломон путешествовал, его трон помещали на ковер из зеленого шелка, длины и ширины которого хватало, чтобы на нем стояло все его войско — люди располагались по правую руку от него, а духи — по левую. Когда все выстраивались, восточный ветер по его приказу поднимал ковер и переносил его со всеми, кто на нем находился, куда он пожелает, — в то время как армия птиц летела над ними, образуя навес, защищавший их от солнца. Рассказывают, что, когда царица Савская приехала навестить Соломона, он к ее прибытию построил дворец, пол или мостовая которого были из стекла, уложенного поверх проточной воды, в которой плавали рыбы. Царица Савская была введена этим в заблуждение и приподняла свои одежды, думая, что ей придется идти через воду. По случаю свадьбы Соломона все звери, нагруженные подарками, предстали перед его троном. Позади всех них шла муравьиха с травинкой: Соломон не пренебрег даром муравьихи. Асаф, визирь, в одно время потерял печать Соломона, которую нашел один из дэвов, или злых духов, и, правя именем Соломона, обманывал народ.

Фирдоуси, персидский Гомер, написал в «Шахнаме» летопись сказочных и героических царей страны: Каруна (персидского Креза), неисчислимо богатого золотодела, который со всеми своими сокровищами погребен недалеко от пирамид, в море, носящем его имя; Джамшида, укротителя демонов, чье правление длилось семьсот лет; Кей-Кавуса, в чьем дворце, построенном демонами на Эльбурсе, золото, серебро и драгоценные камни использовались так расточительно, что в блеске, порожденном их совокупным эффектом, день и ночь казались одинаковыми; Афрасиаба, сильного, как слон, чья тень простиралась на мили, чье сердце было щедрым, как океан, а руки — как облака, когда дождь падает, чтобы радовать землю. Крокодил в бурном потоке не был в безопасности от Афрасиаба. И все же, когда он вышел сразиться с генералами Кавуса, он был лишь насекомым в руках Рустама, который схватил его за пояс и стащил с коня. Рустам почувствовал такой гнев от высокомерия царя Мазендерана, что каждый волос на его теле встал дыбом, как копье. Хватка его руки ломала жилы врага.

Эти легенды — наряду с Хизиром, источником жизни, Тубой, древом жизни, — романы о любви Лейли и Меджнуна, Хосрова и Ширин, а также соловья и розы, — ныряние за жемчугом и достоинства драгоценных камней, — сурьма, косметическое средство, которым жемчуг и брови неизгладимо окрашиваются в черный цвет, — пузырек, в котором приносят мускус, — пушок на губе, родинка на щеке, ресницы, — лилии, розы, тюльпаны и жасмины — составляют основной образный ряд персидских од.

У персов есть эпосы и сказки, но по большей части они предпочитают короткие стихотворения и эпиграммы. Гномические стихи, правила жизни, выраженные в живом образе, особенно в образе, обращенном к глазу, и заключенные в одну строфу, всегда были в ходу на Востоке; и если стихотворение длинное, то это лишь цепочка несвязанных стихов. Они используют непоследовательность, совершенно пугающую западную логику, и связь между строфами их длинных од во многом похожа на связь между рефреном наших старых английских баллад,

"The sun shines fair on Carlisle wall,"

или

"The rain it raineth every day,"

и основным сюжетом.

Возьмем в качестве образцов этих гномических стихов следующие:

"The secret that should not be blown

Not one of thy nation must know;

You may padlock the gate of a town,

But never the mouth of a foe."

Или это, Омара Хайяма:

"On earth's wide thoroughfares below

Two only men contented go:

Who knows what's right and what's forbid,

And he from whom is knowledge hid."

Вот стихотворение о дыне, написанное Адшедом из Мерва:

"Color, taste, and smell, smaragdus, sugar, and musk,—

Amber for the tongue, for the eye a picture rare,—

If you cut the fruit in slices, every slice a crescent fair,—

If you leave it whole, the full harvest moon is there."

Хафиз — принц персидских поэтов, и в своих необычайных дарованиях он добавляет к некоторым атрибутам Пиндара, Анакреонта, Горация и Бернса проницательность мистика, которая иногда дает более глубокий взгляд на природу, чем тот, что присущ любому из этих бардов. Он обращается ко всем темам с легкой дерзостью. «Только тот, — говорит он, — пригоден для компании, кто знает, как ценить земное счастье по цене ночного колпака. Наш отец Адам продал рай за два зернышка пшеницы; так не вини меня, если я ценю его в одну виноградную косточку». Он говорит шаху: «Ты, правящий после слов и мыслей, которых не слышало ни одно ухо и не мыслил ни один ум, стой твердо, пока твоя юная судьба не сорвет синий плащ со старого седобородого неба». Он говорит:

"I batter the wheel of heaven

When it rolls not rightly by;

I am not one of the snivellers

Who fall thereon and die."

Быстрота его поворотов всегда удивляет нас:

"See how the roses burn!

Bring wine to quench the fire!

Alas! the flames come up with us,—

We perish with desire."

В манере своего народа он изобилует емкими фразами, которые можно было бы выгравировать на лезвии меча и почти на кольце.

«В чести умирает тот, кому великое кажется вечно чудесным».

«Вот итог: когда одна дверь открывается, другая закрывается».

«Со всех сторон расставлена засада разбойничьими отрядами обстоятельств; вот почему всадник жизни погоняет своего коня на бешеной скорости».

«Земля — это хозяин, который убивает своих гостей».

«Хорошо то, что идет по пути природы. На прямом пути путник никогда не заблудится».

"Alas! till now I had not known

My guide and Fortune's guide are one."

"The understanding's copper coin

Counts not with the gold of love."

"'Tis writ on Paradise's gate,

'Woe to the dupe that yields to Fate!'"

"The world is a bride superbly dressed;—

Who weds her for dowry must pay his soul."

"Loose the knots of the heart; never think on thy fate:

No Euclid has yet disentangled that snarl."

"There resides in the grieving

A poison to kill;

Beware to go near them

'Tis pestilent still."

Гаремы и винные лавки лишь дают ему новую почву для наблюдений, откуда можно извлечь иногда более глубокую мораль, чем та, что дает размеренная трезвая жизнь, — и это предвидится:

"I will be drunk and down with wine;

Treasures we find in a ruined house."

Буйство, считает он, может сорвать с глубоко скрытой судьбы покрывало, которое ее закрывает:

"To be wise the dull brain so earnestly throbs,

Bring bands of wine for the stupid head."

"The Builder of heaven

Hath sundered the earth,

So that no footway

Leads out of it forth.

"On turnpikes of wonder

Wine leads the mind forth,

Straight, sidewise, and upward,

West, southward, and north.

"Stands the vault adamantine

Until the Doomsday;

The wine-cup shall ferry

Thee o'er it away."

Та стойкость и саморавенство всякой здоровой натуры, которые проистекают из чувства, что дух в нем целен и так же хорош, как мир, которые дают поэту право говорить с авторитетом и делают его объектом интереса, а каждую его фразу и слог — значимыми, присутствуют в Хафизе и в изобилии укрепляют и облагораживают его тон.

У него был беглый ум, в котором каждая мысль и чувство легко приходили на уста. «Развяжи узлы сердца», — говорит он. Мы поглощаем достаточно элементов, но у нас нет листьев и легких для здорового потоотделения и роста. Атмосфера бесплодия, неспособности к своим истинным целям присуща многим, кто обладает и опытом, и мудростью. Но широкое высказывание, река, которая сама создает свои берега, быстрое восприятие и соответствующее выражение, конституция, для которой каждое завтра — новый день, которая соответствует нуждам жизни, одновременно нежная и смелая, с большими артериями, — эта щедрость приливов и отливов удовлетворяет, и мы должны быть готовы умереть, когда придет наше время, получив свою долю и удовлетворение. Разница не столько в качестве мыслей людей, сколько в силе их выражения. То, что заперто и тлеет в немом актере, не заперто в поэте, но переходит в новую форму, одновременно облегчение и творение.

Другое достоинство Хафиза — его интеллектуальная свобода, которая является свидетельством глубокой мысли. Мы принимаем религии и политику, в которые попадаем; и лишь немногие тонкие духи способны увидеть, что вся паутина условностей — это слабоумие тех, кого она опутывает, — что ум не терпит никакой религии и никакой империи, кроме своей собственной. Он указывает на это уважение к абсолютной истине использованием символов, которые наиболее устойчивы и почтенны, и поэтому всегда провоцирует обвинение в безбожии.

Лицемерие — постоянная мишень его стрел.

"Let us draw the cowl through the brook of wine."

Он говорит своей возлюбленной, что не дервиш или монах, а влюбленный имеет в своем сердце дух, который делает аскета и святого; и, конечно, не их капюшоны и ужимки, а ее взгляды могут придать ему огонь и добродетель, необходимые для такого самоотречения. Зло не будет злом для Хафиза ради самого имени. Закон или статут для него — то же, что забор для проворного школьника: искушение для прыжка. «Мы не делали бы ничего, кроме добра, иначе стыд пришел бы к нам в день, когда душа должна уйти отсюда; и если бы они тогда отказали нам в рае, сами гурии покинули бы его и вышли к нам».

Свою полную интеллектуальную эмансипацию он передает читателю. Нет примера такой легкости аллюзий, такого использования всех материалов. Ничто не слишком высоко, ничто не слишком низко для его случая. Он ничего не боится, он ни перед чем не останавливается. Любовь — это уравнитель, и Аллах становится конюхом, а небо — чуланом в его дерзких гимнах своей возлюбленной или своему виночерпию. Этот безграничный устав — право гения.

Мы не хотим посыпать сахаром пауков в бутылках или пытаться сделать мистическое божество из Песни Песней Соломона, тем более из эротических и вакхических песен Хафиза. Сам Хафиз полон решимости бросить вызов всем таким лицемерным толкованиям, срывает свою чалму и бросает ее в голову назойливого дервиша, а вслед за чалмой бросает свой стакан. Но любовь или вино Хафиза не следует путать с вульгарным разгулом. Важен дух, в котором написана песня, а не темы. Хафиз восхваляет вино, розы, дев, юношей, птиц, утро и музыку, чтобы дать выход своему огромному веселью и сочувствию ко всякой форме красоты и радости; и делает акцент на них, чтобы отметить свое презрение к святошеству и низкой осторожности. Это естественные темы и язык его остроумия и восприятия. Но именно игра ума и радость песни он любит; и если вы принимаете его за низкого гуляку, он резко поворачивается к вам со стихами, которые выражают нищету чувственных радостей, и с таким же огнем извергает самые неприятные утверждения героического чувства и презрения к миру. Иногда это взгляд с высоты мысли, как здесь:

«Принеси вина; ибо в зале аудиенций независимости души что такое часовой или султан? что такое мудрец или пьяный?»

А иногда его пир, пирующие и мир — лишь еще один камешек в вечном вихре и революции судьбы:

"I am: what I am

My dust will be again."

Святой мог бы прислушаться к шумному веселью Фальстафа; ибо оно создано не для того, чтобы возбуждать животные аппетиты, а чтобы дать выход радости высшего разума. Во всей поэзии действует правило Пиндара — συνετοῖς φωνεί: она говорит с понимающими; и Хафиз — поэт для поэтов, пишет ли он, как иногда, пером попугая или, как в другое время, пером орла.

Каждая песня Хафиза дает новое доказательство неважности вашего предмета для успеха, при условии, что обращение с ним сердечно. В общем, что может быть утомительнее посвящений или панегириков, адресованных вельможам? И все же в «Диване» вы не стали бы их пропускать, поскольку его муза редко поддерживает его лучше.

"What lovelier forms things wear,

Now that the Shah comes back!"

И снова:

"Thy foes to hunt, thy enviers to strike down,

Poises Arcturus aloft morning and evening his spear."

Рассказывают о Хафизе, что, когда он написал комплимент красивому юноше —

"Take my heart in thy hand, O beautiful boy of Shiraz!

I would give for the mole on thy cheek Samarcand and

Buchara!"—

стихи дошли до ушей Тимура в его дворце. Тимур упрекнул Хафиза в неуважительном отношении к двум его городам, для возвышения и украшения которых он завоевал народы. Хафиз ответил: «Увы, мой господин, если бы я не был таким расточительным, я не был бы таким бедным!»

У персов был способ установления авторского права, самый надежный из всех приспособлений, с которыми мы знакомы. Закон газели, или короткой оды, требует, чтобы поэт вставил свое имя в последнюю строфу. Почти каждое из нескольких сотен стихотворений Хафиза содержит его имя, таким образом более или менее тесно переплетенное с темой произведения. Это само по себе проверка мастерства, так как это самоназывание не совсем легко. Мы помним лишь два или три примера в английской поэзии: Чосера в «Доме славы»; эпитафию Джонсона своему сыну —

"Ben Jonson his best piece of poetry";

и Коули —

"The melancholy Cowley lay."

Но для Хафиза это легко. Это дает ему возможность самого игривого самоутверждения, всегда изящного, иногда почти в духе веселья Фальстафа, иногда с женственной деликатностью. Он говорит нам: «Ангелы на небесах недавно изучали его последние произведения». Он говорит: «Рыбы роняют свой жемчуг из желания и тоски, как только корабль Хафиза плывет по глубине».

"Out of the East, and out of the West, no man understands me;

O, the happier I, who confide to none but the wind!

This morning heard I how the lyre of the stars resounded,

'Sweeter tones have we heard from Hafiz!'"

Снова —

«Я слышал арфу планеты Венера, и она сказала рано утром: "Я ученица сладкозвучного Хафиза!"»

И снова —

«Когда Хафиз поет, ангелы внимают, и Анаит, предводительница звездного воинства, зовет даже Мессию на небесах на танец».

«Никто не открывал мысли, подобные Хафизу, с тех пор как локоны Невесты-Слова были впервые завиты».

«Только тот презирает стихи Хафиза, кто сам по природе не благороден».

Но мы должны попытаться придать некоторым из этих поэтических украшений метрическую форму, которой они, по-видимому, требуют:

"Fit for the Pleiads' azure chord

The songs I sung, the pearls I bored."

Другое:

"I have no hoarded treasure,

Yet have I rich content;

The first from Allah to the Shah,

The last to Hafiz went."

Другое:

"High heart, O Hafiz! though not thine

Fine gold and silver ore;

More worth to thee the gift of song,

And the clear insight more."

Снова:

"O Hafiz! speak not of thy need;

Are not these verses thine?

Then all the poets are agreed,

No man can less repine."

Он утверждает свое достоинство как бард и вдохновенный человек своего народа. Визирю, возвращающемуся из Мекки, он говорит —

«Не хвались опрометчиво, принц паломников, своей удачей. Ты действительно видел храм; но я — Господа храма. И никто не вдыхал из мускусного пузыря купца или из мускусного утреннего ветра тот сладкий воздух, которым мне позволено дышать каждый час дня».

И с еще большей силой в следующих строках:

"Oft have I said, I say it once more,

I, a wanderer, do not stray from myself.

I am a kind of parrot; the mirror is holden to me;

What the Eternal says, I stammering say again.

Give me what you will; I eat thistles as roses,

And according to my food I grow and I give.

Scorn me not, but know I have the pearl,

And am only seeking one to receive it."

И его притязание было признано с самого начала. Погонщики мулов и верблюдов на своем пути через пустыню поют отрывки из его песен не столько ради мысли, сколько ради их радостного настроения и тона; и образованные персы знают его стихи наизусть. И все же Хафиз, по-видимому, не придавал большого значения своим песням, поскольку его ученики собрали их впервые после его смерти.

В следующем стихотворении душа изображена как феникс, опускающийся на Тубу, древо жизни:

"My phœnix long ago secured

His nest in the sky-vault's cope;

In the body's cage immured,

He was weary of life's hope.

"Round and round this heap of ashes

Now flies the bird amain,

But in that odorous niche of heaven

Nestles the bird again.

"Once flies he upward, he will perch

On Tuba's golden bough;

His home is on that fruited arch

Which cools the blest below.

"If over this world of ours

His wings my phœnix spread,

How gracious falls on land and sea

The soul-refreshing shade!

"Either world inhabits he,

Sees oft below him planets roll;